State of Grace

«Кевин шумно выдохнул.

— Да что с тобой сегодня не так?

Сегодня было не так всё. Отец, сны — даже Кевин, смеющийся со своими одноклассниками, которые были такими отвратительными людьми.

— Со мной всё в полном порядке, — огрызнулся Габриэль, сдувая прядь волос с лица. — Я просто попросил тебя меня сегодня не трогать. Так сложно? Капитан не может продержаться без своей верной псины пару часов?

— Прекрати, — Кевин дёрнул его за шиворот футболки, прежде чем выпустить из хватки. — Ты ведёшь себя как… Как…

— Как кто? — Выплюнул он. — Как бешеный мальчишка из трейлер-парка, а?

— Это не мои слова!

— Ты не торопился их опровергать, Миллер.

Кевин болезненно поморщился, сжимая ладонь вокруг своего горла. Отвернулся.

— Ступай, Найтингейл. Поговорим после школы.

Габриэль раздражённо хмыкнул. Ну конечно. Золотому мальчишке нельзя было портить репутацию.»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Габриэль знал, что вещи шли уж слишком хорошо, чтобы быть правдой, и вот-вот грозилось произойти что-то совсем ужасное, но, честно говоря, он ожидал, что условная трагедия произойдёт с ним. Или из-за него.       А потом после занятий ему пришло сообщение от Прокопенко, просящего подъехать поскорее к театру, и внезапно стало понятно, что не у одного у него в запасе были тяжёлые дни.       Был ещё Джозеф Кавински.       Когда Габриэль подъехал к театру, металлическая дверь уже была открыта нараспашку, несмотря на тяжёлую погоду во дворе, и Свон как раз выбегал из помещения откуда доносились крики. Он даже не успел окликнуть того — Свон запрыгнул в свою машину, прежде чем стремительно вдарить по колесам и уехать прочь. Словно задержаться здесь хотя бы на минуту несомненно означало умереть.              Это было первым тревожным звоночком.       Припарковав мотоцикл между машинами Цзяна с Проко, Габриэль осторожно вошёл внутрь театра, опасливо оглядываясь по сторонам.       Сначала, он заметил адский бардак. Гораздо более невозможный, чем обычно.       Диски и кассеты были раскиданы повсюду, в одной из стен виднелась проделанная дыра, а столик был перевёрнут и откинут в сторону. Габриэль едва сделал шаг вперёд, и тут же невольно наступил на осколки зеленоватой бутылки.       Прокопенко стоявший ближе к выходу, моментально заметил его появление. Цзян в это время находился в самом конце комнаты перед виновником своеобразного торжества, и тот выглядел более чем… Соответствующе.       Габриэль уже видел подобные картины раньше, в своём доме. Очевидно, Кавински перебрал то ли с алкоголем, то ли с наркотиками, то ли со всем вместе. Его крепко трясло, а раскрасневшиеся глаза невольно горели нездоровым, маниакальным огоньком, не предвещающим ничего хорошего.       — …А этот что здесь забыл?! — Зашипел Кавински, тыкая в Габриэля. — Что, не можете справиться сами и позвали мамочку поныкаться за юбку?       Габриэль открыл рот, чтобы возмутиться. И захлопнул.       — Успокойся, — попросил Цзян. — Мы просто подумали, что тебе нужна компания близких, и—       — Мне ничего не нужно. И вы все уж точно мне не близки, что, блять, непонятного?!       — Код красный, — пробормотал Прокопенко ему на ухо, сжимая его предплечье. — Он в таком состоянии, наверное, с утра. Мы не могли дозвониться до него в школе, поэтому приехали. Я не думаю, что он безопасен, но… Ты же знаешь как разбираться с людьми в таком состоянии?       Габриэль успокаивающе потрепал Проко по плечу.       Ему хотелось сказать, что его лучшим методом для такого, было просто уйти и закрыть дверь, как он поступал в последние годы со своим родителем, но—       Но он бы не стал поступать так с Кавински.       — Ага, — шепнул он. — Что… Почему…       — Без понятия, — Проко покачал головой. — Свон был с ним до нашего приезда, и… Ушёл. К швырнул в него бутылку.       Ага.       Габриэль знал каково это — когда прилетало по лицу всяким. Он совершенно не мог винить Свона.       …Хотя это и было иронично, что подсознание Кавински сдалось быстрее, чем его реальные друзья.       — Мы просто хотим помочь, — тихо уточнил Цзян, пытаясь словить взгляд Кавински на себе. — Чувак, что бы не случилось…       — Ты? Помочь мне? — Кавински ядовито расхохотался, толкая его в плечо. — Иди и помогай своему брату. Ах да.       Проко хлопнул себя по рту в ужасе. Габриэль застыл, переводя взволнованный взгляд на Цзяна. Тот казался не менее удивлённым, чем они все. Впрочем, удивление его моментально переменилось откровенной злостью. Он выпрямился, хватая Кавински за плечо.       — Забери это назад, — холодно потребовал Цзян. — Немедленно.       — А то, что? Пойдёшь рыдаться мамочке, которая нагуляла тебя в тайне от пап—       Кавински так и не закончил предложение.       Цзян с размаху врезал ему по лицу сжатым кулаком. Тот пошатнулся, но чудом не упал — только прижал ладонь к щеке, медленно моргая, будто не до конца осознавая произошедшее.       Габриэль зажмурился.       — Неудивительно, что твой отец попытался тебя убить, — выплюнул Цзян, толкая его в сторону. — Жаль, что у него не получилось. Козёл.       Ответом ему послужил только очередной хриплый смешок.       Цзян, не смотря больше ни на кого из них, развернулся, и практически вылетел наружу. Прошли секунды, прежде чем послышался хлопок двери машины и рёв мотора. Прокопенко и Габриэль остались одни.       — К, — тихо начал Прокопенко. — Это было слишком.       Кавински сплюнул кровь на пол.       — Хочешь поговорить про твою семью, Илья?       Прокопенко закрыл глаза. Тяжело вздохнул.       — Зря я тебя позвал сюда, Найт, — повернувшись к нему лицом, попытался улыбнуться тот. — Давай-ка пойдём. Мы навестим его позже, когда он протрезвеет и придёт в себя.       Однако Габриэль не сдвинулся.       — Всё нормально, — убедил он, хлопая его по плечу. — Я останусь.       — Ты… — Прокопенко покачал головой. Что бы он не увидел в его глазах, это вынудило его сдаться, даже толком не попытавшись. — Как знаешь. Но ты видел какой он... Сложный.       Прокопенко прошёл мимо него, на выход, и это вызвало у Кавински ещё один удовлетворённый, охрипший смешок.       — Беги, Илья! Ты же в своей жизни ничего, кроме этого не можешь — только бегать. Истинный, блять, сын своего папаши.       Стоило отдать Прокопенко должное, он даже не дёрнулся от такого очевидно неприятного комментария — просто ушёл, игнорируя напрочь Кавински, даже без спешки, как остальные.       Габриэль вдохнул.       Выдохнул.       Его папа не особо разбрасывался оскорблениями в таком состоянии, но он прекрасно понимал общий концепт — главное, было не расслабляться, и помочь человеку, даже если он делал всё, чтобы посторонним хотелось обратного. Как сложно это могло быть? Габриэль говорил себе самому вещи гораздо хуже тех, что мог бы сказать про него Джозеф, в конце концов.       Сглотнув, он просто молча двинулся внутрь помещения, начиная подбирать разбросанные предметы.       Кавински, слегка пошатывающийся по сторонам, последовал за ним.       — А ты-то чего остался? Дохуя хочешь послушать про свою жалкую жизнь? Думаешь, я буду с тобой милее, потому что я хочу тебя отыметь?       Габриэль его проигнорировал.       Отвечать людям в таком состоянии было ошибкой. В основном.       Будь то слёзы или злость — не важно. Толку было мало.       — Какие мы гордые! — Кавински зафырчал. — Что, соскучился по папочке? Не хватает адреналина дома? Хочешь схлопотать ещё один шрам на личико?       Он поднял столик, краем рукава свитера отряхивая с поверхности всякую пыль, порошки, и прилипший мусор. Покосился на несколько упавших дисков.       — Думаешь, если изуродуешь свою морду, то люди перестанут видеть в тебе твою маму? Что ж, зря ты это. Я думаю, всё дело в том, куда присовывать.       Габриэль поморщился, но вновь промолчал — начал подбирать упавшие коробки. Кавински, вроде как, пытался следовать за ним по пятам, но с его скоростью и координацией, это выходило не очень. Его откровенно вело.       — Ай, нет, ты же наверняка здесь, потому что боишься, что я себя убью. Как твой милый друг. Боже, Найт, тут вообще без базару — когда я буду убивать себя, узнают все. Я приглашу тебя, ладно? Сегодня так, небольшая репетиция. Обещаю, обойдёмся без петли на стене.       Когда, а не если?       Габриэль сцепил зубы, едва не сдавшись и не заведя разговор, но удержался. Начал поправлять ряды протряхнутых дисков на полках.       — Долбанная псина, — выплюнул Кавински.       И затих.       Габриэль мысленно выдохнул.       Чужие оскорбления не очень его задавали — что были слова против действий, каковых на его веку от посторонних ему было более чем достаточно? — но слышать их голосом Джозефа было всё равно не очень.       Благо, тот перестал.       Осел на край кофейного столика, начиная дрожать. Его ладонь сомкнулась на горле.       — Закончил? — Уточнил Габриэль спокойно, кидая на него поспешный взгляд через плечо.       — Ненавижу тебя, — выплюнул ему в ответ Кавински.       Габриэль решил расшифровать это как да.       Он убедился, что состояние театра заметно улучшилось с момента его прихода сюда, и игнорируя осколки, которых, оказывается, было больше, чем он предполагал, развернулся к мальчишке лицом. Он сидел, уткнувшись локтями в колени, держа голову в руках. Кожа его казалась серой в этом освещении.       — Тошнит? — Догадался Габриэль.       Кавински дёрнул плечом — ни да, ни нет. Габриэль приблизился к нему, поднимая на ноги, и он, вопреки злому выражению лица, не попытался его оттолкнуть. Они дошли до туалета, где тот, не терпя больше ни минуты, выблевал прямиком в раковину. Габриэль продолжил удерживать его одной рукой, попутно водя круги по спине другой.       Продлилось это долго.       В конце концов, ноги Кавински подкосились, и Габриэль подхватил его поудобнее.       — Лучше?       — Ненавижу тебя, — повторил Кавински, шмыгая носом. — Снисходительная мразь. Наверняка наяриваешь на идею быть спасителем, и—       — Я выгляжу так, будто подхожу на роль святого? — Закатил глаза Габриэль.       Кавински вновь шмыгнул носом, но не ответил. Габриэль вгляделся в его лицо, посеревшее и вспотевшее, и вздохнул. Его зрачки всё ещё были расширенными, хотя в своей бездонности, Габриэль нередко проваливался заметить было ли то их натуральным состоянием или нет.       — Давай. Тебе надо присесть где-нибудь.       — Не командуй мной, — огрызнулся тот, опираясь на него всем весом. — Я не твоя псина.       — Если ты был моей псиной, я бы тебя уже оттаскал за ошейник, К, не беси, — ответил он на выдохе, вытягивая его назад в театр. — Присядь.       Кавински издал болезненное шипение, когда его усадили на кресло. Габриэль нахмурился.       — Что болит?       Ответа не последовало.       Габриэль, наконец, стянул с себя болтающуюся на плече сумку и заодно, куртку. Усевшись на корточки перед Кавински, он запоздало вспомнил о принесённым ему сегодня подарке, который прямо сейчас казался как никогда кстати. Полез в сумку.       — Что это? — Просипел Кавински.       После вечеринки в Академии, Габриэль, не удержавшись, купил баночку крема для его извечно красного носа с потёртой кожей. Лишним, в любом случае не казалось — а вдруг помогло бы?       — Крем, — он мазнул кончиком пальца по гладкой поверхности крема. Уперевшись коленями в пол, приподнялся ближе к сгорбленной фигуре мальчишки. Подцепил острый подбородок другой рукой, и осторожно начал наносить крем на пострадавшую кожу. — С охлаждающим эффектом.       Кавински сглотнул, прежде чем плотно сомкнуть глаза.       Он не разговаривали некоторое время, от слова совсем. Габриэль успел нанести крем, подняться, чтобы доубрать бардак и подобрать пару осколков, закинув их в мусорную урну. Потом, Кавински всё же заговорил.       — Всё.       — М? Что всё?       — Ты спросил, что у меня болит, — процедил он с неприкрытым раздражением. — Я отвечаю. Всё. Кости. Тело. Сердце.       Габриэль едва не ответил так же, как отвечал отцу на его жалобы — ну и чья это вина? — но вовремя себя остановил.       Джордж Найтингейл определённо был творцом собственных страданий — взрослым человеком с ребёнком на руках, выбравшим пойти по столь безнадёжному пути, прекрасно понимая чем это всё обернётся. Габриэль отчасти жалел его, но оправдывать — устал. А Джозеф Кавински был подростком. В глазах кого-то и ребёнком.       Габриэль не знал как давно он сидел на наркотиках, но не сомневался, что не будь то и прямой виной его родителей, то как минимум, косвенной. Ситуации были разными.       — Поэтому ты сегодня…       Напился? Передознулся? Разозлился? Габриэль не знал как было поделикатнее описать случившийся эпизод, не выбесив Кавински ещё больше.       — Нет, — отрезал он. — Если ты думаешь, что я такой слабый, что топлю какую-то физическую боль этим дерьмом, то даже не смей. Меня пиздили посильнее, ладно?       Габриэль моргнул.       — Я не думаю, что ты слабый.       Он плюхнулся на сидение рядом. Кавински откинулся назад на своё кресло, прижимаясь ладонями к глазам, и с силой на них надавливая.       — Почему ты остался?       — Потому что ты не хотел быть один, — не задумываясь, парировал Габриэль.       Он знал, что это звучало смешно. После того, как Кавински взял и собственным языком прогнал всех, это звучало просто ужасно смешно. Ведь это было совсем не тем, что он сказал.       Но Габриэль думал, он понимал его.       Каждый раз, когда он боялся остаться один в критический момент, он кусался. Сколько раз посередине ссор с Кевином, Габриэль, боясь оказаться брошенным им — потому что одно было, если бы убежал он, но если бы его прогнали? — он начинал кричать и выгонять его, не желая больше видеть?       Сотни раз.       Кевин никогда так не делал. Но Габриэль? Да. Слишком часто.       И Кавински… Кавински вёл себя аналогично. Говорил всё то, что он знал наверняка, послужит причиной, почему остальные уйдут.       Вот так вот просто.       — Ты ебанутый, Найт, — промялил Кавински.       — Ты уже говорил.       — Ты действительно не понимаешь, — возразил Кавински, сцепляя зубы. — Ты подписал себе приговор, слышишь? Ты не ушёл сейчас — это значит, что я не отъебусь от тебя никогда.       Габриэль пожал плечами.       — Ладно. Это всё равно всё, чего я хотел.       Кавински разбито рассмеялся.       — Я сейчас буду очень милосердным, Найт. Я даю тебе шанс уйти. Иначе, ты остаёшься. И я покажу тебе всё дерьмо, что находится в этом доме и в моей голове. Ты понимаешь? — Его голос повысился, и он подался чуть вперёд, отлипая от своего кресла. — Я не шучу.       Габриэль, не моргая, уставился в ответ.       Если он совершал большую ошибку, то его подсознание так не думало. А он привык ему доверять.       — Я не уйду, — подтвердил он.       Кавински схватился дрожащими ладонями за его щеки, болезненно их сжимая.       — Я затащу тебя в ад, Найт.       — Хорошо, — повторил он без колебаний.       Он снова рассмеялся, но он не звучал ни на половину позабавленным. Только усталым. Он убрал руки с лица Габриэля, и поднялся на ноги — не очень уверенно, и заметно пошатываясь.       — Пойдём.       Габриэль сначала поднялся, а только потом уточнил:       — Куда?       Кавински достал связку ключей из кармана джинсов, и двинулся на небольшую лесенку, ведущую к вечно запертой двери, поднимающейся в дом. Вытянул тяжёлый ключ из связки.       — Покажу тебе сегодняшнюю именинницу, чьё день рождения мы так красочно справляем.       Ох. Миссис Кавински.       Когда Кавински не попал в скважину с первого раза, Габриэль помог ему. В этот раз, тот не зашипел и не возмутился — только двинулся дальше.       Поместье семьи Кавински было… Пустым. Словно населён призраками.       Несколько коробок валялось по сторонам, слабо оформленные уголки, так и кричали, что кто-то пытался изначально обжить дом, но судя по другим запечатанным коробкам покрытым пылью, провалился. Каждый шаг отдавался глухим эхом.       Кавински сначала дёрнул дверь одной из комнат, но не найдя там никого, хлопнул ею назад — затем, открыл другую дверь: оттуда в коридор попадал приглушённый жёлтый свет.       — Вот ты где, — хмыкнул он. Он поманил Габриэля рукой. — Иди сюда.       Габриэль послушно остановился рядом.       Комнатой оказалась просторная ванная, соединяющая в себе ванну с душевой кабинкой, туалет, раковину с полками, и даже подогреватель.       У туалета, прижавшись бледной щекой к дужке, приобнимая его по сторонам, дремала женщина. Она вряд ли была старше сорока, и она была ужасно… Болезненной. На ней висело платье, которое вопреки иронии, казалось роскошным и бархатным, и постриженные по плечи тёмные волосы вились кудрями — как у Мэрилин Монро. Миссис Кавински была по-странному красивой, вопреки очевидным проблемам. Курносый нос со стёртым пирсингом, длинные ресницы, родинка под глазом. Если бы не отвратительный запах в помещении и разбросанные на полу вещества, то Габриэль бы восхитился ей.       — К твоему сведению, это единственная и неповторимая — Ирен Кавински, — с наигранным торжеством пропел Джозеф, взмахивая рукой. — Бывшая актриса народного театра, про которую все уже давно забыли, потому что кое-кто забеременел в разгар славы. Отличная, правда?       Габриэль прислушался. Женщина дышала, но очень и очень медленно.       — Она… в порядке?       Кавински закатил глаза и без предупреждения хлопнул дверью, оставляя мать за ней.       — Эта идиотка живучее всех живых. Не расстраивайся, познакомитесь потом. Сегодня у королевы день рождения, она немного не в состоянии принимать гостей, сам понимаешь, — Кавински двинулся дальше по коридору. — Но, погоди, это только начало! Я знаю, что наркозависимые родители тебя не удивляют.       Он резко притормозил посередине коридора, и Габриэль, излишне погружённый в свои мысли, врезался в него. Они столкнулись лицом к лицу, и тогда, Джозеф широко ему улыбнулся немного нездоровой улыбкой.       — Габриэль, ты хочешь услышать историю о том как умер мой отец?