State of Grace

«Кавински не планировал подслушивать — подслушка была для людей заинтересованных в чужом дерьме, а лично он пытался от него максимально дистанцироваться — но всё равно не удержался от того, чтобы притормозить у приоткрытой двери комнаты Цзяна, где они со Сворой согласились прогулять алгебру.

— Я не думаю, что я справлюсь, — пробормотал Цзян едва слышно. — Я не такой как мои братья.

Кавински вздёрнул брови.

Он ещё никогда не слышал, чтобы Цзян звучал так разбито не по ерунде, а по реальным проблемам.

— Я всю свою жизнь прожил будучи его старшим братом, знаешь? Я даже не помню каково это, не быть… — Он запнулся. Шумно выдохнул. — Я не знаю, что мне делать.

Кавински вгляделся в щёлку двери, ожидая увидеть Цзяна, говорящего с Прокопенко — из них троих, у него имелось чуть больше понимания эмпатии для того, чтобы стать жертвой случайного нервного срыва кого-то из них.

Но к его удивлению, Цзян говорил со Своном. Сидел на коленях перед мальчишкой, у краю кровати, прижимаясь щекой к бледной, выглаживающей его коже, руке.

— Всё хорошо, — бормотнул Свон. — Я уверен, твой брат выкарабкается. Ты ведь сам сказал, он такой же упёртый как ты, да?

Цзян слабо рассмеялся.

Кавински озадаченно моргнул. Он и не знал, что думать об увиденном.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Через три часа после того как Джозеф Кавински рассказал Габриэлю Найтингейлу правду о том, что действительно произошло в Нью Джерси и где сейчас находился настоящий Джозеф Кавински, он заснул в чужих объятиях. Через четыре, проснулся от лёгкого жжения на животе: на коже, в правом нижнем краю живота сама по себе возникла тату, копия ястреба кулоном висящего на шее Найтингейла — словно мальчишка непроизвольно решил оставить на нём физический отпечаток, напоминание о произошедшем.       На пятый час после всего этого, Джозеф Кавински обнаружил себя влезающим в коттедж семьи Прокопенко через приоткрытое окно в ванной.       Обитель Проко — по размером являющееся чуть меньше, чем поместье семьи Кавински, хотя несомненно обустроенное уютнее и приличнее — находилась на улице, где помимо его дома красовалось ещё пятнадцать с лишним домов самых богатых жителей Генриетты. Преимущественно, ученикам Аглионби и их семьям.       Коттедж Проко принадлежал в первую очередь его матери, и поэтому для самого мальчишка территория эта была особенной. Кавински бывал там всего лишь три раза, Цзян со Своном — единожды. Здесь нельзя было пить слишком много, обдалбливаться даже закидными пакетиками, курить — только у гаража, и обязательно при этом выкидывать за собой окурки. Поэтому ходили они туда редко, да и Прокопенко не то, чтобы рвался их сюда пускать.       Кавински никогда не понимал чужой концепт привязанности к предметам и имуществу, но, эй, у Проко и так не было никаких интересов по жизни… Он не мог жаловаться на его единственный, верно?       — Кто там?!       Кавински болезненно зашипел, стукнувшись сначала затылком об край окна, а потом неудачно приземлившись на пол, смахнув за собой какую-то выёбистую пахучку, стоящую на подоконнике. Прокопенко тут же влетел внутрь с кухонным ножом в руках. Растерянно застыл, при виде Кавински.       — Йоу, — прочистил горло он. — Это я.       Прокопенко тяжело вздохнул.       — Что ты делаешь, Кавински?       — Навещаю, — ухмыльнулся он. — Убери нож подальше, тебе не идёт готовка.       — Ты трезв?       — Как стёклышко. Пока что.       Тот неодобрительно покачал головой, но, в конце концов, всё же опустил нож.       — Что ты сделал с Найтом?       — Что я… — Кавински опешил. Это был последний вопрос, которого он ожидал. — Чего? Он на смене в складе. Схуяли я что-то сделал?       — Он не отвечал с тех пор, как я ушёл из театра, — пожал плечами Прокопенко. — Мало ли, что ты натворил.       — С ним всё нормально, — огрызнулся он машинально. — Он отъел доставку в театре и съебался на работу.       Повисла тишина. Прокопенко дёрнул плечом, мол, что ты бы ждал от самого себя, а, и развернулся, чтобы выйти из ванной. Кавински нехотя последовал за ним, чувствуя себя более неуютно, чем обычно.       — Почему ты злишься? Я тебе нихуя толком не сказал, — пожаловался Кавински, заворачивая к кухне, куда двинулся мальчишка. — Нормально же разошлись.       На самом деле, он вообще ни капли не удивлялся, что Прокопенко, обладатель ранимой души и нежного сердца, злился. Он иногда обижался даже на его косые взгляды, о чём он даже не спешил сообщать напрямую, ожидая, когда Кавински чудом и по дуновению ветра догадается сам, подкинув в качестве перемирия какую-то подачку или пристыженный разговор.       Но сегодня-то мог и порадоваться, что ему не прилетело вообще!       Да и Кавински всё равно пришёл… Извиняться. По-своему.       Найтингейл чётко дал понять, что ему предстояло не замять вопрос очередной вечеринкой, а адресовать проблему ясно и чётко. Что было отвратительно унизительно, но что ещё мог сделать Кавински? Найт и так подтёр его дерьмо сегодня, и выслушал сто и одно признание в преступлении.       Заслужил небольшого подарка.       — Нормально, — Прокопенко фыркнул, распахивая холодильник. Достав оттуда энергетик, щёлкнул его язычком. — Кавински, ты мразь каких надо поискать. Не строй из себя паиньку, только потому что объебался в край. Ты ударил Свона.       — Ой, да Свон даже не…       Человек.       Но он не мог этого объяснить.       Проко осуждающе выгнул бровь. Кавински раздражённо сцепил зубы.       — Оно что, попало? Я метился пьяным. Он мог увернуться или типа того, — переменил интонацию он.       — Он никогда не уворачивается, если его пытаются ударить, — напомнил обозлённо Прокопенко. — И ты знаешь это.       Упс. Это, наверное, была вина Кавински — в какой-то степени, у Свона было больше его качеств, чем он изначально планировал.       — Я его не видел после сегодняшнего, — продолжил отчитывать его Прокопенко, делая перерыв на длинный глоток. — Он просто ушёл и пропал. Это, по-твоему, нормально?       Наверняка, тот попёрся на озеро — Свон имел привычку пропадать там. Какой-то лаг в системе при создании, не иначе. Он, словно путая спавн-точку, всегда приходил к озеру, когда создатель не подкидывал ему квестов, а любовный интерес был занят или в отъезде. Кавински как-то проследил за ним, потому что у него страшно всё чесалось узнать, чем именно занимается его маленькое создание. Выяснил, что тот не делал ничего, кроме как стоял у озера, пяля на зеркальную гладь пустым взглядом. Как будто робот, лишившийся зарядки.       — Я поговорю с ним, — пожал плечами Кавински. — Когда вернётся.       — Если.       — Когда.       Прокопенко закатил глаза.       — Что насчёт Цзяна? Ты совсем с ума сошёл? Упоминать его брата, отца?       Кавински вздохнул.       Цзян был самым тяжёлым его… другом. Если Свон являлся неизменной тенью, обязанной быть рядом по праву своего существования, а Проко был преимущественно покладистым и верным как собака, то Цзян был совершенно другим. Слишком самостоятельный, излишне гордый, свободный и капризный — он никогда не подчинялся общим правилам.       Чтобы прогнать его, ему приходилось вкладывать больше усилий, чем когда он выгонял остальных — они с Найтом в этом были очень похожи.       — Ну, про брата было лишним, — согласился нехотя Кавински.       — Напоминать, что он нагулянный — тоже!       — Да ладно, это не так ст… — Прокопенко зыркнул на него, и Кавински смолк. — Ладно. Я поговорю с ним.       — Я не хочу, чтобы ты с ним говорил. Я хочу, чтобы ты перед ним извинился.       — О боже, ты и Найт, что, спелись?       Он ненавидел извиняться.       За всю свою жизнь он извинялся слишком много перед отцом, чтобы когда-либо повторять это слово снова.       — Он спит в гостевой, — проигнорировав его всплеск, продолжил Прокопенко. — Никогда не видел его таким пьяным как сегодня, К.       Отлично. Цзян тоже был здесь.       Эти двое наверняка провели сладкие часы, песоча его по кругу. Заслуженно, конечно. Но.       — Я тебя понял.       Прокопенко вздохнул, усаживаясь за стол, неподалёку от стоящего со скрещенными на груди руками, Кавински. Снова сделал глоток газировки. Кавински торопливо покосился на него, пытаясь понять о чём он думал, но тот лишь упорно сверлил взглядом стену.       — Ты что, всё ещё злишься?       Прокопенко тяжело вздохнул.       Кавински отвёл взгляд.       Он… Он хотел сказать, что он правда не хотел бы обижать Прокопенко, будь у него выбор и голова порабочее. Что он рад, что тот всегда уходил, едва начинались проблемы, потому что, в противном случае, он бы даже не смог выпалить всякое дерьмо ему в лицо, как смог сделать это при Цзяне.       Потому что—       Ты мой первый настоящий друг. Пожалуйста, не злись.       — Мне жаль тебя гораздо сильнее, чем я на тебя злюсь, — в конце концов, выдавил Прокопенко, прикрывая глаза.       Кавински зашипел.       — Мне не нужна твоя жа—       — Я знаю.       Прокопенко подтолкнул банку газировки в его сторону в немом знаке перемирия. Кавински подавил инфантильное желание уйти, оставив его здесь одного — потому что Джозеф Кавински не нуждался в жалости, совсем ничьей — и принял подачку, сделав большой глоток. Поморщился.       — У тебя диабет образуется к восемнадцати с таким количеством сладкой параши, которую ты пьёшь, — прокомментировал он, толкая газировку назад со скрипом по столу.       Прокопенко насмешливо хохотнул.       — Диабет будет меньшей моей проблемой, если я доживу до восемнадцати с таким стилем жизни, К.       Кавински хмыкнул.       Перемирие.       Он покосился на дверь гостевой спальни.       Что ж, разговор с Прокопенко был всего лишь затишьем перед бурей — настоящий шторм ещё был впереди. И, честно говоря, Кавински не очень хотел с ним сталкиваться.

***

      Цзян дрых без задних ног на двуспальной кровати, когда Кавински вошёл внутрь гостевой. Лежал на спине, с одной рукой свешанной вниз, а второй подогнутой на груди. Храпел.       Это было проблемой.       Честно говоря, Кавински бы предпочел, если бы тот был в сознании и пьяным в стельку, нежели спящим — пока он торчал над его кроватью, ожидая волшебного момента пробуждения, он напомнил себе какого-то сумасшедшего бывшего, следящего за чужим сном.       Увы, у проснувшегося Цзяна появились аналогии поинтереснее.       — Господи, блять, — он чертыхнулся, не подскакивая только в меру очевидно ноющей головы. — Кавински, ты ебанутый? Ты как… Как, блять, ребёнок, который проснулся посередине ночи, чтобы сказать что его вырвало.       Кавински невпечатлённо моргнул на такое сравнение.       Очевидно, он не знал как вести этот разговор дальше. Было бы легче, если бы тот был зол или пьян — они бы подрались, Кавински бы разрешил Цзяну обосраться больше, чем обосрался он сам, и на следующее утро между ними повисло бы негласное квиты.       Увы, план можно было выкидывать к чертям собачьим, потому что Цзян казался в меру спокойным и не таким уж и пьяным каким бы мог быть. Отоспался, мать его.       — Ну? — Раздражённо вздохнул Цзян. — Ложись уже.       Кавински плюхнулся боком на свободную половину кровати. Цзян медленно повернулся к нему в ответ, косясь недовольным, осуждающим взглядом.       — Онемел?       — В основном, просто охуел, — пожал плечами Кавински.       — Это-то я вижу, — Цзян закатил глаза, тыкая указательным пальцем в щёку Кавински, куда днём прилетело его же кулаком. Он болезненно зашипел от неприятного прикосновения. — Синяк расцветает.       Звучал он при этом довольно, и Кавински даже не мог его винить. Прилетело ему прилично — даже Найт посвистел, пока прикладывал лёд к его лицу.       — Хорошая работа, — согласился он.       Цзян хмыкнул, убирая руку.       — Брат научил, — и не упуская возможности, ядовито добавил: — Не беспокойся. Тот, что поздоровее.       Кавински поморщился.       Ну он же не отрицал, что про брата было лишним! Даже у него имелись какие-то рамки приличия, и шутки или замечания касательно больных детей, вроде, были, ну, слишком за рамками. Только если ребёнок не был бесячим, наверное.       Но мини-Цзян вроде им не был.       Вообще, Цзян при своём умении говорить обо всём подряд, не прям чтобы много говорил о своей семье. По крайней мере, ничего важного.       Они слышали сотню разного: любимый мультик его младшего брата — это мультик про Барби и Нищенку, у его старшего брата и у него вырезали аппендицит в один день, у их отца аллергия на смородину… Всякий бред. Всё остальное? Кто, блять, знал.       Это Проко мог выпалить им за разговором по случайному настроению все детали брака своих любимых родителей — Цзян бормотал о семье только пьяным. И обрывки эти больше напоминало сухие факты из новостной статьи, нежели личные детали из жизни, хотя содержание их было несколько трагичным.       — Ублюдская реплика вышла, а? — Прокашлялся Кавински.       — Это даже не извинения, а ты уже задыхаешься от ужаса сказанного, — поддел Цзян. — Не расплачься, К.       — Завались, а. Сбивает.       Вновь повисла тишина.       Кавински уставился на Цзяна — Цзян на него.       Он знал — догадывался — что где-то вдали, в компании Свона, существовал ещё и другой Цзян. И это было странно.       Свон никогда не должен был сближаться с реальными людьми — у него даже не было толком продуманной личности, как он мог? И тем не менее, из них всех, Цзян выбирал поделиться более искренней версией себя со Своном — даже не с Проко.       Когда он размышлял об этом дольше положенного, то ему начинало казаться, что они с Цзяном в этом были похожи, пускай и по случайности. В другие дни, ему думалось, что Цзян и Найт, скорее, невольно друг друга понимали — что, может, Свон и Цзян были тем, что Кавински и Найт были бы, будь у него нормальная голова.       — Я не должен был говорить про твоего брата, — вздохнул Кавински. — Или отца.       Хотя Кавински всё ещё не понимал, что обидного было в том, что Цзян был дитём измены. Ну нагулялась женщина разок, и что с того? Брак-то всё равно починили об нового ребёнка… Да и папаша у Цзяна был любящий в любом случае.       — Ага, — закатил глаза тот. — Я-то знаю, дружище. Скажи мне что-то новое.       — Спасибо, что ударил, — бормотнул Кавински.       Цзян неверяще моргнул, прежде чем издать усталый, обречённый вздох, больше напоминающий вой раненного животного.       — Тебе серьёзно поблагодарить за удар легче, чем сказать, типа, прости? Пару буковок, Кавински. Это не сложное слово, обещаю.       Кавински стиснул зубы.       Он ненавидел унижаться.       Ненавидел—       — Сложное, — процедил он.       Цзян раздражённо выдохнул через нос.       — Тебе вообще жаль или тебя просто отпинали все кому не лень и ты пришёл извиняться?       — Если ты думаешь, что кто-то может заставить меня делать хоть что-нибудь, то ты глубоко ошибаешься, Цзян.       Цзян фыркнул.       — Да? Скажи это своему папаше.       Кавински отдёрнулся.       Да, Цзян определённо был тяжелейшим участником Своры. Он слишком много кусался в ответ, слишком болезненно, и—       — Ладно, — Цзян помедлил, удерживая его на месте крепкой хваткой на запястье, прежде чем Кавински поднялся с кровати как хотел. — Я не планировал начинать дерьмо снова. Вырвалось.       Кавински зажмурился. Мысленно взмолился.       — Квиты?       Пожалуйста, скажи да. Пожалуйста.       — Даже не знаю, чувак. Твой папаша хотя бы гандон. Не чувствуется так же, — Цзян качнул головой. — Ладно, если серьёзно, я тоже не имел в виду то дерьмо про твоего отца всерьёз. Я рад, что он тебя не убил и всё такое.       Кавински невольно — на самое короткое мгновение — возненавидел то, как легко ему это удавалось: признаваться в ошибках. Он хотел бы порой проявлять такой талант тоже, но понимал, что не мог — что закопал чувство раскаяние с нуждой падать на колени беспомощным ребёнком вместе со своим отцом.       — Потому что хочешь сделать это своими руками?       — Потому что я твой друг, и я не желаю тебе зла, — клацнул языком Цзян.       Кавински тяжело выдохнул. Цзян выпустил его запястье из хватки.       — Твой… Брат в порядке? — Тихо уточнил Кавински.       Ему хотелось сказать, что он мог вытащить ему нового — из снов, вечно здорового. Но он не мог и не смог бы: он не знал брата Цзяна. Однако если бы Цзян только захотел, то…       — Пару месяцев в запасе. Наверное, я поеду домой на летние. Будем… Прощаться, — Цзян прокашлялся. — Неважно. Это был очевидный исход.       Кавински не знал каково это было — бояться смерти членов семьи, а не желать её им. Его самым приближённым опытом было ранее детство, когда он боялся, что мать помрёт, оставив его наедине с отцом — но это было вызвано не большой любовью, а просто страхом лишиться последнего человека в доме.       — Я думал… Пригласить Свона с собой? — Неуверенно начал Цзян. — Ты думаешь, он согласится? Его семья отпустит его?       Семья?       Кавински едва не рассмеялся.       Он не знал, что было хуже — мысль, что у ребята и по сей день думали, что у Свона имелась семья, или тот факт, что Цзян планировал взять в качестве поддержки долбанного Свона.       — Ага, — он кивнул. — Не беспокойся, лады? Я тебе его арендую.       Придётся подготовить еще фальшивых документов — но что с того? Чем бы детишки не тешились, лишь бы не вешались.       Цзян удивлённо поморгал, вновь поворачиваясь к нему лицом.       — Серьёзно?       — Ага.       — Спасибо, — он одарил его широкой, искренней улыбкой. — Серьёзно, чувак, я… Я знаю, что тебе не всё равно, ладно?       Кавински кивнул, хотя он и сам не знал было ему всё равно или нет.       Скорее нет, чем да? Или, может, всё зависело от настроения?       — Ладно.       Улыбка Цзяна стала слишком яркой — настолько, что Кавински пришлось отвести взгляд.       Он не умел улыбаться в ответ, только скалиться. Благо, никто и не ждал от него другого.       Телефон Кавински зазвенел от будильника. Близился конец смены Найта, и пускай чисто теоретически ему больше не надо было подрабатывать такси — мотоцикл служил тому верным конём — он всё равно планировал подкараулить его уже у дома. Он отказывался спать один сегодня.       Не мог себе позволить рискнуть вновь увидеть Его.       — Мне надо…       — Ага. Знаю, — Цзян удовлетворённо ухмыльнулся. — Иди, герой-любовник.       — Я не… Грх, завались.       Цзян торопливо приподнялся на локте, чтобы оставить поцелуй в его больную щёку, прежде чем плюхнуться назад на кровать. Кавински застыл как вкопанный, поглядывая на перевернувшегося Цзяна, определённо просто планирующего заснуть. Прижал ладонь к щеке — с таким синяком и не потереть поцелованную щёку подальше от греха, только слабо по ней хлопнуть.       — Пока, К.       — Сдохни, — проворчал он.       — В процессе.       — Поторопись.       Он намеренно хлопнул дверью, когда выходил.       В гостиной уже дремал Прокопенко, как обычно недошедший до спальни в состоянии усталости. Кавински накрыл его пледом, вышел из чужого дома — на этот раз через главную дверь — и сел в Мицу.       Вещи, кажется, были снова в порядке.