State of Grace

«— Так чем занимается твой папа?

Габриэль медленно моргнул.

— Что?

— Твой папа, — повторил Кевин, не отвлекаясь от сбора спортивной сумки.

— А, — Габриэль переступил с одной ноги на другую.

Чем его папа занимался? Его папа занимался ровным счётом ничем. Но Джордж Найтингейл когда-то имел работу и увлечения, поэтому Габриэлю не приходилось выдумывать — только воровать слова матери и выдавать их за свои. В конце концов, он уже своровал её лицо и занял её место в какой-то степени, верно? По сути, ничего нового не происходило.

— Ну, он архитектор… Или дизайнер, не знаю как лучше сказать. Короче, чертежами занят.

— Вау! Это круто! Я бы хотел, чтобы у моей мамы тоже была крутая работа, как у твоего отца!

Не хотел бы.»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Габриэль проснулся один следующим утром.       Разомкнул глаза в затемнённом театре Кавински, где на проекторе был зациклен вид на ночное небо, хоть Габриэль и помнил, что выключал в помещении всё, перед тем как уснуть. Лениво потянувшись и оглянувшись по сторонам, он осознал, что Кавински не было вообще нигде.       Это вынудило его поморщиться.       Ладно.       Он сонно дошлёпал до ванной, где Кавински удобства ради поставил ему дополнительную зубную щётку, и полотенце исключительно для лица, а не универсальную тряпку для всех и всего, которая страдала от рук Своры регулярно. Отмылся, причесал волосы, накинул на себя случайную футболку Кавински и вчерашние джинсы, и нащупав связку с ключами, где обычно болтались ключи от дома, помещений у футбольном поле, и рабочего склада, вытянул оттуда два новых ключа — от театра и от поместья семьи Кавински.       Ему больше не запрещали подниматься вверх больше, в конце концов.       Он неторопливо выбрался наружу по лестнице, стараясь не шуметь. На кухне у умывальника стояла чья-то сгорбленная фигура — с затуманенными глазами, Габриэль по тёмной макушке решил сначала, что это был Джозеф. Но подойдя ближе, осознал, что это была его мать.       Она дёрнулась, развернувшись к нему лицом. Уставилась в ответ — настороженная, но не слишком уж обеспокоенная чужаком в её доме.       — Ты кто? — Выплюнула она, в конце концов.       — Здравствуйте, миссис Кавински, — он неловко провёл пятерней по волосам. — Я — Габриэль Найтингейл. Друг Джозефа.       — Друг, — протянула она с сильным акцентом. При этом, растерянной иностранными словами она ничуть не казалась. — У этого создания есть друзья?       Габриэль уставился на неё в ответ, неуверенный в том, что сказать.       Чужая мать — потёмки?       — …Даже несколько? — Рассмеялся неловко он.       — Тц, — она покачала головой, устало прижимая ладонь ко лбу. Выглядела она неважно, но судя по всему, это было естественное ей состояние. — Габи, раз уж ты здесь, помоги даме.       Габи…?       Он удивлённо приподнял брови, но кивнул.       — Хорошо. Чем могу?       — Дойди со мной до спальни и разберись с этим, — она махнула на копну своих волос, выглядящих гораздо более потрёпанно с прошлого раза. — Негоже даме ходить при гостях с гнездом. Ты знаешь болгарский?       Не дожидаясь ответа, она повалилась на его плечо, и Габриэлю ничего не осталось, кроме как подхватить её за талию, ведя вглубь здания — он не до конца был уверен где находилась эта её спальня, но её длинные, паучьи ноги криво плелись к цели сами. Он всего лишь помогал.       — Боюсь нет, — отозвался он тихо.       Она вновь цыкнула.       Её недовольное выражение лица — закатанные глаза и поджатые губы — очень напоминали мимику Джозефа. Отчего-то, ему показалось, что подобное сравнение сам мальчишка бы оценил вряд ли.       — Зря. С Джозефом бесполезно говорить на английском. Он едва его знает.       Габриэль растерянно вскинул брови.       — Он очень хорошо на нём говорит. Даже акцента нет.       Она показалась удивлённой. Застыла у одной из дверей, толкая её ладонью.       — Хм. Успел научиться. Мы давно с ним не разговариваем.       Габриэль распахнул дверь поудобнее, когда силы хрупкой женщины не хватило.       Комната миссис Кавински была, вероятно, единственной обустроенной комнатой в особняке, не считая кухни и ванной — здесь имелись и шкафы, и комоды, и рабочий стол, и даже кровать с одеялом и постельным бельем. Общий интерьер всё равно смотрелся пусто, но тот факт, что здесь вообще имелась мебель, уже была победой для этого места.       Габриэль усадил её на край кровати. Она принялась поправлять сползающие рукава тёмного платья.       — Вы отлично знаете английский, — рассеянно прокомментировал он, ища расчёску для волос по комнате.       — Ха! Ну конечно, — она самодовольно рассмеялась. — Я читала многие постановки в оригинале! Я ведь была актрисой театра!       Кавински упоминал.       Габриэль не знал почему, но он ожидал, что эта женщина расскажет чуть больше про своего сына. Вместо этого, она внезапно начала говорить о театре, словно заведённая.       Это вынудило его задуматься — а заведи его отец разговор сейчас с кем-то, говорил бы он тоже не о нём, а о жизни до него? Лучшей? Счастливой? О том, какой живой была его мама до рождения сына?       Внезапно, ему не хотелось узнавать ответа.       — …Мой дебют! Эвридика! Ты знаешь об этой постановке, Габи?       Габриэль, наконец, сыскал расчёску. Уперевшись коленом в матрас, навис над чужой макушкой — работа предстояла неподъёмная. Почему он вообще согласился?       …А, да. Она не особо спрашивала.       — Вы про… Древнегреческий миф? — Вспомнил он медленно, щурясь на тёмную копну. — Орфей обернулся, всё такое…       — Орфей обернулся! — Взвыла она согласно. — Я была прекрасна в роли Эвридики. Мне пророчили карьеру народной артистки. Я—       Она запнулась.       Габриэль, стараясь не беспокоить женщину, принялся аккуратно вычёсывать комки её волос. Они казались ломкими, излишне спутанными — такими же потерянными, как сама женщина.       — …Идиотка, — процедила она. Это тоже прозвучало так… по-Джозефски. — В те времена было легко попасться в лапы тварям вроде Него. В театре молодых актрис так любили знакомить со состоятельными мужчинами, ты бы знал. А он даже умел очаровывать, когда человек смотрел на него издалека.       — Вы про мистера Кавински? — Уточнил он, перебирая пальцами пряди, чтобы не дёргать их слишком сильно твёрдой и пластмассовой расчёской.       — Тварь, — прохрипела она, смотря в пол. — Я должна была играть Макбет! Я знаю— Знала каждую строку! Он забрал у меня всё. И запер здесь. Со своим ублюдком.       Габриэль невольно поморщился.       — Я не думаю, что Джозеф виноват, в том, что…       — Ай, да что ты знаешь, — она перебила его, едва он попытался договорить мысль. — Ты не знаешь их. Я знаю. Дьявол и Сатана. Воплоти.       Он тяжело вздохнул.       Спорить с больной женщиной, погрязшей в зависимостях было бесполезно и бездушно, но и слушать как та поливала грязью сына, который был не меньшей жертвой обстоятельств, чем она, он попросту не мог.       Её резкие комментарии, впрочем, определённо объясняли почему Кавински столь критически относился к самому себе.       — Ты слишком юн. Беги подальше от моего сына, если можешь, — предупредила она почти вежливо. — Он сожрёт всё, что у тебя есть. А потом доберётся и до тебя.       Габриэль любезно проигнорировал её. Вместо этого, не прекращая распутывать её волосы, он перевёл тему:       — Кого вы ещё играли в театре? Или хотели сыграть?       Тут-то она и заговорила охотнее. Ближайшие минут пятнадцать, пока женщина находила силы прибывать в сознании, она бормотала о ролях, выдавала случайные строки, на болгарском и английском, и пыталась что-то ему втолковать — да только мысль казалась внятной. Дождавшись, пока Габриэль завершит потуги в распутывании её узелков волос, она закинулась за раз горсткой разноцветных таблеток, и вырубилась на месте, так больше ничего и не сказав. Ему ничего не осталось, кроме как уложить её на кровать, и накрыв одеяло, выйти из чужой комнаты.       За дверью, прямиком у стены перед ней же, его уже ждал Кавински со сложенными руками на груди.       — Тьфу, — Габриэль чертыхнулся, прикладывая руку на грудь, совершенно не ожидавший здесь его увидеть. — Джозеф.       Выражения лица Кавински казалось до ужаса мрачным. Обычно, ничего хорошего этого не сулило.       — Что, донянчился? — Он кивнул головой в сторону комнаты матери.       — Ей нужна была помощь, — пожал плечами Габриэль. — Что я ещё должен был сделать? Да и тебя нигде не было.       — Я вышел тебе за завтраком, — закатил глаза Кавински, отлипая от стены.       — О.       Тот последовал в сторону кухни, и Габриэль пошёл за ним. На столешнице действительно красовался бумажный пакет с логотипом местной пекарни. Когда он взял его на руке, то тот был ещё приятно тёплым.       — Спасибо, — он заглянул внутрь пакета, где оказалось два круассана и две пончика с розовой глазурью. — Что из этого твоё?       — Кормишь монстров, а не убегаешь, Найт? — С наигранным беспокойством уточнил Кавински, распахивая окно на кухне. — Что, прям совсем не слушал мою маменьку?       — Понял. Один круассан и пончик мне, вторые тебе, — выудив из пакета круассан, Габриэль в него медленно вгрызся. Круассан оказался с шоколадной начинкой. Габриэль зажевал быстрее. — Давно ты там стоял?       — С тех самых пор как вы там закрылись, голубки.       Кавински высунулся через окно, на внешнем подоконнике которого оказалась заснеженная пепельница. Достал сигареты из кармана, поджигая одну, и тут же поморщился от едкого дыма, попавшего в лицо.       — То, что я выслушал её, не значит, что я согласен, — предупредил он.       Он видел откуда шло… Мировоззрение миссис Кавински. Не сомневался, что она имела полное право так думать и чувствовать — двое людей, переживших мистера Кавински, всем своим поведением так и кричали насколько ужасным человеком тот был. И по последствиям было видно, они ничуть не преувеличивали ущерб, нанесённый этим человеком.       Но он не мог согласиться с тем, что Джозеф был своим отцом.       — Тебе бы стоило.       — Твоя мама даже не знает, что ты выучил английский, — дожёвывая, хмыкнул он, утирая уголок губ краем ладони. — Она уж точно не может знать какой ты человек.       Кавински шумно затянулся.       — Она дура, даже если и права в чём-то, — покачал головой тот, оттряхивая пепел. — Ненавижу её.       Габриэль прищурился.       — И тем не менее, её комнату ты обставил мебелью.       Потому что это было очевидно, что если в этом здании имелась хоть какая-то мебель и иллюзия нормальности, то, значит, она была создана Кавински — иначе быть не могло.       И он, всё же, оформил помещение для матери, какое-никакое. А мог бы дать матрас и поделом. Или одноместную кровать — никак не двухместную с мягким матрасом и местами для личных вещей, каковых у миссис Кавински в отличии от её сына, было достаточно.       — Финальная транзакция, — прокашлялся Кавински. — Она меня родила — я отплатил своё. Мы квиты. Соседи. Всё такое.       Габриэль медленно кивнул.       Что-то ему подсказывало, что Кавински — может — в начале, на самом деле, надеялся, что после смерти отца, его матери станет лучше. Но этого не произошло, и второй шанс со временем обратился в транзакцию.       А может нет.       Он не был специалистом в подобных вопросах.       — Твой папаша правда был бешеным, а? — Задумчиво уточнил Габриэль.       Он слышал о мистере Кавински как о личности совсем ничего — что сын, что мать, не называли его никогда по имени, только папашей или Им. Не было ни описаний внешности, ни тем, каким он был — зато, о мужчине гораздо громче говорила ненависть и нервозность в интонации чужих историй.       Когда Габриэль пытался представить себе этого мужчину, он не мог толком увидеть собой ничего, кроме как странной тёмной материи, вынуждающей людей пятиться назад в ужасе.       — Бешеным тоже, — пояснил Кавински. Сигарета меж его пальцев по большинству своём догорала сама, он едва затягивался. — Но не то, чтобы он ходил и орал в пустоту всё время. Он мог быть и спокойным. Главное, что он был страшным.       Он кивнул.       Мысль, что Джозеф боялся кого-то казалось почти сюрреалистичной — он еще никогда не видел эмоцию страха на нём, ни во время погонь полиций, ни при неудачных взрывах фейерверков, ни после неприятных кошмаров. Его лицо всегда выражало одно и тоже — невозмутимость, смешанную с лёгким раздражением.       — Нелюдь, — Кавински выпрямился. — Он…       Габриэль вскинул глаза.       Сигарета выпала из рук Джозефа сразу же пепельницу, и он тревожно нахмурился, хватаясь ладонью за область, где находилось его сердце. Габриэль отложил пакет с выпечкой на стол, с опаской делая шаг вперёд.       — Джозеф?       — Блять, — просипел он, торопливо — неловко — оседая на землю.       Габриэль мигом рухнул на колени перед ним, взволнованно разглядывая подрагивающую фигуру. Он выглядел как обычно, хоть и заметно побледнел на глазах.       — Эй? В чём дело?       Кавински сжал сердце, выдавая неразборчивое:       — Дыхалка.       Но это явно было не от сигарет.       Глаза мальчишки нервно заскокали по помещению, пока он не уставился на дверной проём, словно ожидая, что оттуда вот-вот кто-нибудь выпрыгнет. Габриэль даже покосился туда тоже, ожидая увидеть, может, миссис Кавински — но там было пусто.       А потом его осенило.       — Джозеф. Смотри на меня, хорошо? — Он мягко похлопал его по щеке, пока тот не уставился на него в ответ. — Дыши. Выдыхай со мной.       Кавински потянулся свободной рукой к нему, и Габриэль перехватил её, укладывая к себе же на сердце. Приободряюще улыбнулся, вынуждая того выслушать.       — Вдох. Выдох. Джозеф. Вдох. Выдох.       Медленно, но верно — это сработало. Кавински, сдавшись, начал следовать его указаниям. Дрожь по телу начала успокаиваться, сменяясь почти неестественной, кукольной неподвижностью, а взгляд, потухнув, сфокусировался.       — Позор, — бормотнул он, отдёргивая руку. — Курить что ли бросать?       Габриэль пододвинулся ближе, поправляя его спутанные, немного взмокшие волосы. Мягко вздохнул.       — К, мне кажется, это была паническая атака, а не проблемы с лёгкими.       Сам Габриэль привык считать себя немного счастливым — на весь неприятный опыт в его жизни, те посещали его крайне редко. В основном, его мучали вихри агрессии. В такие моменты, перед глазами его вспыхивало алое, и ему было сложнее контролировать себя, хотя он преимущественно научился. Изредка его настигали эпизоды полной пустоты — когда он еле двигался. Как после смерти Кевина, например.       Это был сильно отличающийся от панических атак опыт. Был он лучше или хуже сказать было сложно.       — Чё? — Кавински хрипло рассмеялся. — У меня? Я что, идиот?       — Это не признак идиотизма, — отчитал он не без лёгкого осуждения. — Часто у тебя такое?       — Не очень.       — И когда бывает?       Кавински не ответил, только отвёл взгляд. Габриэль попытался снова.       — Когда думаешь об отце?       Потому что это имело смысл, верно?       Кавински, казалось, запаниковал от одной мысли о своём родителе — вероятно, даже вглядывался в проём, ожидая увидеть там его, вернувшегося. Пускай фальшивый мистер Кавински и оставался в Нью Джерси с тех самых пор, как настоящий погиб, совершенно ничего не говорило о том, что он не мог попросту вернуться.             — Закрой тему, — велел Кавински с кривым, недовольным оскалом на лице. — Я не боюсь своего отца.       — Я этого и не говорил.       Габриэль вздохнул, усаживаясь рядом, спиной прижимаясь к шкафчикам, и вытягивая ноги. Некоторое время они молчали, пока Габриэль, смотрел на Кавински краем глаза, а тот — в никуда.       В конце концов, последний резко уронил голову к нему на колени, сворачиваясь вокруг них калачиком. Зажмурился. Давя растерянность, Габриэль уложил ладонь поверх его макушки, принимаясь перебирать волосы.       — Я не боюсь его, — шёпотом убедил Кавински с чуть меньшей злостью, чем в прошлый раз. — Слышишь?       Габриэль прикрыл глаза.       — Ты и не должен, — шепнул он. — Он больше тебе не угрожает.       — Он может вернуться, — и затем, опомнившись, Кавински торопливо добавил: — Но я всё ещё не боюсь его больше. Я убил его однажды, помнишь?       — Джозеф, если он вернётся, то в этот раз, я просто его убью сам, — прежде чем тот успел зашипеть в раздражении, убедил: — Тебе не нужно пачкать руки больше.       — Пиздун, — чуть громче, в привычной себе интонации, хмыкнул тихо Джозеф. — Лишь бы побыть героем в моих глазах, а?       Но его ладони сжались вокруг ткани джинс Габриэля, и он совершенно не думал отстраняться.       Габриэль продолжил перебирать его пряди.       Даже так — сидя здесь — он понимал, что совсем не шутил, говоря что-то совершенно радикальное. Он действительно бы убил ради Кавински.       И не только фальшивую копию его уродливого отца.