Глава пятьдесят первая. Габриэль Найтингейл
2 ноября 2025 г., 15:05
«Габриэля трясло. Он действовал почти машинально — подскочил на ноги, не задумываясь, почти кинулся вновь в край комнаты, где медики подбирали Кевина — тело Кевина? — на носилки, но не смог не сдвинуться ни на миллиметр. Рука Мондего схватила его за плечо.
— Найтингейл, — гаркнул он. — Без слёз.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то в ответ, но тот надавил на плечо сильнее.
— Не смей, — когда ответа не последовало, он продолжил: — Сейчас ты выйдешь отсюда, и дашь экспертам сделать своё дело. И ты не будешь плакать. Понял?
Ему не оставалось ничего, кроме как кивнуть.
— Хороший мальчик. А теперь, на выход.»
— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.
***
Мир снова перестал существовать поздним вечером четверга, тогда, когда Габриэль ждал этого меньше всего. Это началось после восьми вечера, когда он, едва вернувшийся с работы и вышедший из душа, не двинулся на кухню готовить ужин. Его телефон призывно зазвенел, и Габриэль, не отвлекаясь от рассматривания холодильника, поднял трубку, заранее зная кто именно ему звонил. Губы его машинально растянулись в улыбке, но ненадолго. По ту сторону внезапно раздался неестественный, громкий всхлип — не привычное приветствие. — Джозеф? — Инстинктивно выпрямившись, он схватился за телефон поудобнее. Всхлип повторился, но теперь Габриэль сумел расслышать и другие звуки: странное шипение, словно что-то горело, заведённый мотор, кашель. — Джозеф? Все худшие сценарии, возможные и невозможные, заиграли в его голове снова, одновременно. Подсознание его забушевало, встрепенулось. Так и норовило сказать — но я ведь говорил так оно и закончится. — Поместье, — захрипел в трубку Кавински, его голос слишком грубый, кривой и неправильный, полный отчаяния. — Ты нужен здесь сейчас. — Джозеф. — Пожалуйста. И звонок оборвался. Габриэль смутно помнил как вылетел из дома, или сел на мотоцикл. Как доехал — тоже. Зато он хорошо запомнил — готов был поклясться, что не смог бы больше никогда забыть, даже попытайся он очень сильно — как доехав, впервые увидел то, что стало концом всего. Тёмный и густой дым стал первым, что Габриэль заметил ещё издалека, со стороны заброшенного переднего входа поместья, у густых деревьев. Только потом, машину, врезавшуюся в дерево с расквашенным бампером, осколки, раскиданные повсюду, и кровавый след, тянущийся вглубь внутреннего двора. — Джозеф! Габриэль едва ли припарковался — мотоцикл рухнул наземь грудой металла, едва он с него сполз. Его ноги не слушались, но он ринулся сквозь знакомые проходы, пока не застыл, найдя то, что искал. Кавински выглядел относительно нормально, разве что в его руках торчали осколки, вынуждая их кровоточить — но это было не так уж и смертельно. В беде был не он. — Проко? — Просипел он совсем уж растерянно. Кавински, сидящий на земле, прижимал к себе окровавленного Прокопенко, чьё тело больше напоминало кукольное. Оно, казалось, было неестественно поломано, лицо — окровавлено, глаза устремлены вверх, не моргая толком. И Габриэль внезапно понял, почему не заподозрил, что пострадавших может быть двое, и почему он слышал всего одно сердцебиение, когда шёл сюда. — Нет, — бормотнул он, деревянными ногами двигаясь к Кавински. — Джозеф, что… Заметив его присутствие, Кавински болезненно встрепенулся — кукла Прокопенко дёрнулась вместе с ним, хотя жизни в ней и не было. Ничего не было. — Ты должен что-то сделать! — Проревел болезненно Кавински, тряся бездыханное тело Ильи в руках. — Ты должен— Скажи мне, что делать! Но что здесь ещё можно было сделать? Илья Прокопенко был мёртв. Это было очевидно. И тем не менее, Габриэль рухнул на колени рядом с ними двумя, осторожно ощупывая тело Прокопенко, ища намёк на сохранившуюся жизнь, даже малейшую возможность реабилитировать мальчишку. Его руки скользнули вдоль небьющейся грудной клетки, а затем, шеи. Она была сломана. Это было мгновенной смертью. Габриэля поразил знакомый прилив тошноты, и он отвернулся на секунду, хватаясь за собственное горло. Кавински схватился свободной рукой, не сдерживающей Прокопенко в слабом объятии, за его плечо и крепко затряс. — Он не может умереть! Он не может… Он говорил… Я должен был… Блять, блять, я— Габриэль. Габриэля затошнило лишь сильнее. Может, Прокопенко чувствовал грядущую смерть: поэтому перестал толком водить. Может— — Он не должен был умереть, — повторил Кавински, не раскрывая хватки на его плече, всхлип поверх крика. Габриэль наконец повернулся на них обоих. Замер. Лицо Прокопенко, вопреки всему произошедшему, казалось было совсем спокойным — словно он давно смирился с происходящим, и словно умирая, понимал, это был конец. Конец, который он готов был принять. Почему-то. Габриэль потянулся дрожащей рукой, чтобы закрыть его навеки застывшие раскрытыми глазами. Это выбило из Кавински последний отчаянный всхлип, прежде чем он выпустил Прокопенко из рук, оставляя его на земле. Некоторое время они просидели так: Кавински, отстранившись от Прокопенко полноценно, словно его здесь не было и вовсе, щипая траву дрожащими окровавленными руками, и Габриэль, осторожно придерживающий стремительно холодеющую руку Прокопенко, смотря на него в упор. Он думал, что им следовало позвать скорую. Пытался вспомнить, что делал Мондего, пока Габриэль прижимал к себе труп Кевина. Скорая, полиция — может пожарные? Звонок родителям? Его затошнило от осознания как прагматично он звучал, но сломайся он сейчас, то что бы сделал Джозеф? Он итак казался в отчаянии, ему нужен был кто-то, кто мог помочь, кто-то, кто знал как. Он. Он уже хоронил друга, он— Габриэль зажмурился, пытаясь совладать с потоком накатывающих слёз. Нельзя было плакать сейчас. Или и вовсе. — Он не умер, — внезапно чётко и ясно объявил Кавински, хотя голос его и предательски дрожал, а тело вело. Габриэль поднял на него пустой взгляд. Кавински, перехватив его, повторил снова — уверенно: — Он не умер, Габриэль. Слышишь? Что-то в чужой интонации вынудило его застыть. Оно не звучала как отрицание или что-то ещё, это звучало как— План? Он заморгал. Смысл приложенного начинал его медленно, но верно достигать. Волшебный Джозеф, почти бог, а не человек. Он мог вернуть Прокопенко в живые, если бы постарался. — Ты меня понял? — Уточнил он, размазывая слёзы по щекам, и тем самым, кровь. Свою и чужую — она давно смешалась, сделавшись общей. — Найт, важно, чтобы ты меня— Он запнулся, и глаза его вновь заполнились слезами. Воздуха в груди перестало хватать, Кавински закашлялся, и Габриэль поспешил подняться на ноги, чтобы накрепко прижать его к груди. — Он никогда не должен был умирать так! Габриэль, ты слышишь, он никогда— — Я тебя понял, — Габриэль прижался губами к его макушке. — Принеси мне лопату из кладовой, хорошо? Кавински рвано всхлипнул, хотя пытался храбриться. — Зачем? — Я решу проблему. А ты решай свою. Между ними повисло негласное, чёткое понимание. Илья Прокопенко не умер. Прошли мгновения прежде чем Джозеф вернулся из театра, передавая ему лопату, а потом — ушёл, закрыв за собой заднюю дверь. Габриэль уставился на Прокопенко, и лишь убедившись, что Кавински не планировал возвращаться, рухнул сначала на колени, утыкаясь лицом в неподвижную грудь. — Илья, — позвал он слабо, будто пульс внезапно мог вернуться. — Прости. Пожалуйста, прости. Я должен был— Он не знал где он ошибся. Что упустил. Что мог сделать. Но смерть Прокопенко была определённо на нём. Все вокруг него умирали — конечно, он должен был лишиться Проко тоже. Это было чудом, что Кавински казался в порядке. — Я всё исправлю. Наш второй шанс, я— Я всё исправлю. С его горла вырвался тихий скулёж. В небе загремел гром, и тяжёлые капли мгновенно затарабанили по ним обоим, смывая всё. Грязь, кровь — вероятно, и смерть. Чем была внезапная смена погоды, если не знаком о том, что им стоило попробовать снова? Что Прокопенко не мог умереть вот так вот, и что они поступали правильно, возвращая его назад? Габриэль поцеловал мальчишку в лоб, прежде чем вынудить себя отстраниться. Пора было решать проблему.***
Габриэль распахнул дверь театра поместья Кавински совершенно бесцеремонно, свободной от лопаты рукой. Та отскочила от бушующего на улице ветра, ударилась с треском об стену. Позади вновь грохотнул гром, сверкнула молния, и ему не осталось ничего, кроме как вздохнуть, не попытавшись убрать с лица прилипшие, смокшие пряди, мешающиеся всё это время. — Ёшкин-матрёшкин! Честно говоря, он не знал чего ждал от своего возвращения. Он даже не понимал сколько времени прошло с тех пор, как они с Кавински разошлись решать общую проблему. В основном, он думал, что вернётся внутрь и увидит перед собой спящего Кавински, вытаскивающего из снов нового Прокопенко. Он совсем не ожидал увидеть— Это? — Найт, ты выглядишь как с обложки хоррора. Кавински почти лениво и беспечно лежал на креслах театра, пока Прокопенко — живой, настоящий, такой же как и старый Прокопенко! — уместившийся на корточках рядом, бинтовал пораненные руки Кавински. На кофейном столике с другой стороны лежала пепельница, в которой теперь валялись вытащенные из чужих рук фрагменты стекла. Всё было… Нормально. — Проко, — прохрипел он. Дождь затих, перестав вдарять по больной голове Габриэля. Он уставился на Прокопенко пристальным взглядом. Те же аккуратно постриженные каштановые волосы, и слегка выпирающие большие уши. Длинные ресницы, вызывающие зависть у девчонок, впалые щёки — щербинка в зубах. Тот же обеспокоенный, нежный взгляд. Та же улыбка. Голос. Даже одежда та же, в которой Габриэль похоронил его только что. — Найт, — передразнил Прокопенко, приподнимая брови. — Чувак, ты точно в порядке? А ты? Ты в порядке? Габриэль уставился на Кавински, но тот упорно молчал, пяля на свои руки. Прокопенко между тем продолжал: — Нет, а вообще классно. Вырубился здесь, никого не трогаю, просыпаюсь — этот пидор стоит надо мной весь в крови. Я подумал, он кого-то убил. — Я и убил, — просипел Кавински. Габриэль, наконец, вошёл внутрь, прикрывая дверь за собой. Прижал лопату к стене, проводя ладонями по лицу, смахивая струи дождя с лица. Итак, Прокопенко проснулся здесь, и думал, что его здесь и вырубило. Хорошо. — Ой, завали, — Прокопенко закатил глаза, убирая свои руки от его перебинтованных. Он не заметил, но Кавински едва заметно потянулся вперёд, пытаясь угнаться за прикосновением, прежде чем осознать сделанное и застыть как вкопанный. — Ну в общем, К уже рассказал мне, что вы попали в аварию и сбили оленя. Они попали в аварию. Они сбили оленя. — Нет, а какой К гандон, что заставил тебя закапывать бедное животное, — завздыхал Прокопенко, подступившись в его сторону. — Так ты в порядке? Это всё ещё говоришь ты или подсознание Кавински, винящее себя? В тебе есть подсознание Кавински вообще? Ты такой настоящий. Кто ты? Ты— — Я в норме, — медленно ответил он, не до конца доверяя своему голосу. — Лучше бы это сделал я, чем Джозеф. Кавински многозначительно покосился на него. Габриэль отвёл взгляд. Он правда имел эту в виду. Кавински хватило произошедшего сегодня. Он не должен был видеть этого и вовсе — и что, что он убил своего отца, это было другим! Что было смертью врага рядом со смертью лучшего друга? — Фу, романтик, — Прокопенко рассмеялся, но затем опять посерьёзнел. Подступившись ещё ближе, он осторожно коснулся его плеча. — Ты точно в порядке? Габриэль кивнул. Прикосновение Ильи казались такими же как и раньше. — Я помню когда мы были в зоопарке, тебе особенно понравились олени, и я подумал… Прокопенко рассказывал об этом тогда Кавински, и поэтому тот внедрил это воспоминание? Или— Или он был правда настоящим, настолько настоящим, что знал всё, кроме своей смерти? — Мне правда было не очень, — перебил Габриэль его. К нему метнулся взгляд Кавински, полный раздражения — маска, за которой прятался страх. Она, впрочем спала, когда тот добавил: — Но я увидел тебя, и… Всё хорошо теперь. Я всегда рад видеть тебя, Проко. Габриэль, не удержавшись, накинулся на Прокопенко с объятиями, сжимая его в своих руках так крепко, что на минуту ему померещился хруст. Его пронзило холодным потом, воспоминаниями, чувством— — Эй, я тоже рад тебя всегда видеть. Ты же знаешь. Ты мой любимчик, — тот бархатно рассмеялся, прижимаясь щекой к его плечу. — Дерьмо случается. Главное, что вы живы. Габриэль не заплакал — хотя хотел. Он был хорошим мальчиком. Он был сильным. Он справился. Он не плакал. Он не плакал. Он не плакал. — Тебе надо отдохнуть, — авторитетно зашептал Прокопенко. — И К тоже. Это его не первая авария, но он он впервые выглядит так пусто. Видишь, даже не ревнует нас. Габриэль издал удушенный смешок. — Он просто перепугался, — шепнул он в ответ. И я тоже. — Бедолага. Прокопенко слегка отстранился, но Габриэль не мог заставить себя сделать тоже самое. Он прижался влажной ладонью к щеке мальчишки, пригладил её — та же текстура. Поправил его волосы — такие же невыносимо жёсткие. Поцеловал в лоб. То же самое ощущение, как и когда он целовал мёртвого Прокопенко. Только этот был не холодным — тёплым. Живым. — Слушай, я никогда не против помочь тебе изменить Кавински, — насмешливо протянул Прокопенко, рассматривая его с забавой, — но не перед ним же. Габриэль тихо рассмеялся — более искренне в этот раз. Чувство юмора тоже принадлежало Прокопенко. — Прости, я первый раз такое проворачиваю. Нервничаю, — пошутил он в ответ, и от сердца отлегло. Они сбили оленя — Габриэль хоронил оленя, не Прокопенко. Да? — Вы, блять, закончили? — Подал голос впервые за ночь Кавински должным образом. — Заебёте лобзаться. Прокопенко ехидно засмеялся, размыкая их контакт окончательно. — Не подавись ядом, К, — затем, он проскользнул мимо Габриэля, к двери. — Ладно, всё. Я домой. Найтингейл, я жду тебя после четырёх, в нашей супружеской постели. Габриэль нервно улыбнулся, поправляя влажные волосы снова. — Может останешься с— — Пускай идёт, — перебил Кавински. — Ему полезно покататься на автобусе. Прокопенко высунул язык, прежде чем хлопнуть дверью вслед за собой. Габриэль нервно зажевал губу. Что если увидев еще неубранную, врезавшуюся в дерево машину, он вспомнит что-то? Что если— — Найт, сюда. Он повиновался почти машинально. Он не знал почему, но ему казалось Кавински накричит на него. За что-то. Неизвестно за что, но за что-то. Вместо этого, перебинтованные руки взяли его ладони в свои, утягивая вниз, и Габриэль рухнул на колени перед его сидением, тихий и нервный, всё ещё мокрый. Кавински сжал его лицо в ладонях. — Всё нормально. Он в порядке. Я в порядке. Ты в порядке. Слова прозвучали как мантра, но не показались достаточно внушительными. Габриэль поджал губы, отведя взгляд. Он хотел спросить его ли это была вина, но он не осмелился. Вместо этого, он выпалил: — Это не твоя вина, Джозеф. Кавински сглотнул. — Ты не знаешь— — Это не твоя вина. — Я был за рулём. Он доверился мне, и взгляни что из этого вышло, — он покачал головой. — Не говори об этом больше. Мы оба не должны. Он жив. Проблема решена. Габриэль вздохнул, роняя голову к нему на колени, и прижимаясь к его животу, обнимая так отчаянно, как только мог. Кавински моментально приобнял его за голову, успокаивающе ведя дрожащими пальцами вдоль взмокших волос. Выдохнул. — Проблема решена, — вяло повторил он. Но почему-то ничего не было в порядке.
