State of Grace

«Прокопенко затыкал полузасыпающего на уроке латыни Кавински по плечу, вынуждая его резко повернуться назад. Со совершенно непроницаемым лицом, как если бы это не он только что побеспокоил его, а Кавински повернулся первым, он закинул свёрнутую вчетверо лист на его парту, возвращаясь к тетрадке с конспектом.

Кавински вздёрнул бровь, но потянулся открыть записку.

«Если бы меня подменил двойник, как бы ты узнал, что это не я?»

Он медленно моргнул.

Вау. Прокопенко совсем спятил, пытаясь распознать падежи в латыни. Превосходно.

«я бы просто узнал? зф»

Ему сильно повезло, что Кавински и без того не было чем заняться.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Джозеф Кавински считал, что он являлся отличным скульптором. Не самым здоровским, да. И больше инстинктивным, чем знающим, определённо. Но отличным.       За это лето, он переделал хуеву тучу ваз, пару тарелок и мисок, кривую кружку. Он смастерил пластилиновые фигурки кошек, лебедей, всяких случайных предметов, прикола ради — члена. Но самое главное?       Самое главное, он сделал Прокопенко живым.       И провернул он это более чем качественно.       Кавински приглядывался всю неделю после его возвращения в мир живых. Искал подвох. Намёки на собственный почерк. Что-то, что как в случае со Своном так и кричало, что это его создание — отражение. Но Прокопенко не был похож на него. Он был похож на Илью.       И всё было хорошо.       Мелкие повадки. Фразы. Жесты. Старинные воспоминания. Шутки. Внешние детали.       Кавински провернул отличную работу — Найтингейл, его охотник, пристальный к деталям и с чуйкой на фальшь, соглашался тоже: это был почти оригинал.       Но всё же почти.       — Что значит, ты забыл полить цветы? — Скептично протянул Кавински, пялясь на Прокопенко с волной всплывающей снова нервозности.       Прокопенко, облокачивающийся об свою машину — он снова катался сам, и Кавински убрал греха подальше из его головы настройку того, что он может умереть в машине и вовсе, чтобы тот уж точно не садился в Мицу больше никогда — попялил грустно на экран телефона, смахивая всплывшее уведомление-напоминалку.       — Ага, — потёр висок он.       — Ты же трясешься над ними как мать-наседка, — заметил Габриэль, сидящий на корточках, и завязывающий шнурки Кавински. — Тем более, летом.       — Да не знаю, — Прокопенко тяжело вздохнул, покачав головой. — Че-то оно мне разонравилось всё. Походу, подохнут цветы скоро. Или не знаю, отдать, что ли… Найт, не хочешь?       Глаз Кавински дёрнулся.       Неужели он—       Неужели он в порыве бесконечных воспоминаний, привычек и деталей, забыл вложить в Прокопенко интерес к растениям? Поэтому тот лишился своего хобби?       …И если да, то что ещё мог забыть Кавински при его создании?       День рождения его мамы? Любовь к ней? Интерес к математике? Хорошую успеваемость и посещаемость?       Блять.       Блять, блять, блять—       — Это не в твоём стиле — кидать что-то вот так вот, — выплюнул он, морща нос.       Прокопенко невпечатлённо вскинул брови.       — Чувак, всё не так серьёзно, клянусь.       Габриэль, поднявшийся снова на ноги, предупреждающе на него зыркнул:       — Бывает. Хобби могут надоесть.       Но только не Прокопенко!       Прокопенко был самым настоящим животным привычки, как Найт.       Он ел одни и те же сладости с младшей школы, донашивал одежду сам за собой, хотя денег у него было бесконечное множество, а его мамаша только бы и обрадовалась, ходи он на шопинг почаще. Он был долбанной сентиментальностью, спрятанной за обёрткой твари — он бы не потерял интерес к цветам. Они для него были, считай, живыми людьми.       Ошибка, ошибка, ошибка!       — Не могут, — клацнул зубами он. — Проко, не выёбывайся и пойди займись своим долбанным садом.       — Я бы лучше бы занялся салом, — вздохнул мечтательно Прокопенко, откидываясь на дверцу водительского сидения. — Найт, я рассказывал тебе что такое сало?       Габриэль законфликтованно уставился на Кавински, будто пытаясь понять его поток мыслей, но Кавински только сжал челюсть, отводя взгляд.       — Нет, не рассказывал. Что это?       — Ну в общем, это…       — И что ты кинешь завтра? — Не удержавшись, перебил Кавински снова. — Свою мамашу?       Прокопенко вздёрнул брови и склонил голову набок, недовольный как чёрт — он всегда выглядел так, когда был возмущён поведением и ремарками Кавински, и это тоже было правильно.       Реально.       Потому что подделка была настоящей. И правильной.       Тогда почему эти долбанные цветы—       — Что с тобой сегодня? Опять обдолбался перед приездом? — Кинул ему Прокопенко. Когда ответа не последовало, он кивнул Габриэлю: — Он обдолбался перед приездом сюда?       Тот беспомощно поморщился, потирая переносицу.       — К, ладно, давай просто…       — Что со мной? Что это с тобой не так? Кто ты такой? — Рявкнул Кавински.       Может, если он доведёт фальшивого Прокопенко, то тот расколется как Свон — расскажет, что всё понимает, что он фальшивый, что его, бракованного, надо переделать. Тогда—       — Ну начинается, — Прокопенко убрал телефон в карман, слегка качая головой. — Очередной бред наркомана. Кавински, сходи, проспись.       — Он плохо спал сегодня, — оправдался за него Найт. — Знаешь, может, мы…       Кавински отмахнулся от него:       — Заткнись, а.       Прокопенко шумно, почти скандально охнул, словно Кавински оскорбил его самого. Габриэль не выглядел особо затронутым его грубостью, но и довольным назвать его было нельзя — он притворился, что не заметил этого.       Он мог извиниться потом. Как-нибудь, но извиниться.       — Кавински, блять, — Прокопенко толкнул его в плечо. — Побойся Бога. И не разговаривай так с Найтингейлом больше, слышишь?       Это тоже было очень по Прокопенко.       Он был таким, сука, реальным.       Ну почему тогда…       — Я сам решу, как мне разговаривать с моим парнем, — намеренно ядовито выплюнул Кавински, проверяя.       Ты поведёшь себя как ты или как я? Ты я или нет?       Ты реальный?       Ты живой?       Кто ты?       — Совсем охуел? — Прокопенко неверяще перевёл взгляд на Габриэля, так и спрашивая ну ты-то это слышал? — Я серьёзно, К, это не смешно. Решил стать своим папашей на старости л—       Габриэль звонко свистнул, и они оба, не сговариваясь, отодвинулись друг от друга, выпрямившись, как натренированные псины. Машинально переглянулись, опуская взгляд на асфальт — не то чтобы Найтингейл тренировал их на такие случаи, просто не послушаться казалось… Неправильным, что ли?       — Помолчите оба, — велел им он сухо. — Кавински, в машину.       Он закатил глаза, но повиновался.       Ему казалось, что останься он с Прокопенко подольше, чем на ещё одно мгновение, то он сорвётся и сделает что-нибудь ужасное — а потом, повторение пройденного материала, снова кровь, снова сны, снова—       — Пока, Найт, — вздохнул Прокопенко им в след.       — Пока, Проко.       Они сели в Мицубиши, и Кавински вдарил по газу, прежде чем, Габриэль успел устроиться на сидении нормально. Он отказывался смотреть на силуэт Прокопенко, оставшийся позади и краем глаза — слишком опасно. Вместо этого уставился перед собой, в кое-то веки, на дорогу.       — Что ты творишь, а? — Устало уточнил Габриэль, закатывая окно до упора. — Зачем ты так с ним?       Кавински сжал челюсть:       — Ты не слышал? Он сказал, что он…       — Людям могут разонравиться вещи, — перебил его Габриэль, водя пальцем вдоль своего шрама — бесполезная попытка успокоиться самому, учитывая, что работало это только, когда делал это Кавински. Замечания из личного дневника мальчишки, а не подметка от самого Кавински, ладно? — Это не значит, что он фальшивый.       — Он фальшивый в любом случае, — с напоминанием выплюнул Кавински, заворачивая в сторону леса. — Здесь вопрос только в том, правдоподобный он фальшивка, или нет.       — Кавински, — Найтингейл обречённо простонал. — Он… Он почти как настоящий. Это не считается. У него свободный ум как у Свона, он—       Кавински раздражённо вдарил по газу.       — Да что ты можешь об этом знать? Я был с ним с самого начала, не ты.       Он понял, что слова эти приземлились между ними уродливо, когда до того относительно расслабленный Найтингейл, внезапно напрягся в своём сидении, болезненно выпрямившись, словно солдат, вызванный на приём. Потому что Найтингейл мог быть сильным и независимым сколько угодно, но стоило вещам пойти не так, и он моментально сжимался как напуганное дитя.       — О, теперь я не могу считаться другом Проко, потому что узнал его позже тебя? — Сухо, почти ядовито поинтересовался он. — Это так теперь измеряется?       Он не это имел ввиду.       Или это.       Честно говоря, он не знал, что нёс. Он просто был зол, и Найт вообще не помогал — никто не помогал. Ни долбанный фальшивый Прокопенко, ни—       — Никто не измеряет ничего, но это факт. Я знаю Проко лучше тебя, — в конце концов, подытожил он.       — Ты ведёшь себя иррационально, — раздражённо сжал челюсть Габриэль. — Это наш Прокопенко, точка. И твоя злость на меня…       — То, что ты уже терял своего друга не делает тебя экспертом в подобных вопросах, — выпалил Кавински первое пришедшее в голову, сжимая болезненно руль.       — Что ты сказал?!       Резкий поворот руля едва не занёс их на обочину, но Кавински всё же удержал их на дороге, игнорируя то, как заныло его плечо от резкого столкновения об водительское кресло.       — Ты услышал, что я сказал! Шокирующие новости, но нихуя из того, что произошло в твоём прошлом не даёт тебе право тявкать что-то на меня.       Габриэль неверяще рассмеялся, поворачиваясь к нему лицом. Кавински отказывался коситься на него в ответ — упорно смотрел на бесконечную дорогу перед ними. Не думал, что переживёт, загляни он ему в глаза сейчас.       — Напоминаю, твой дружок убил себя, потому что ты его поцеловал, а Прокопенко умер, — добил он, будто сказанного выше было недостаточно.       — Какая же ты долбанная мразь, — выплюнул Найтингейл несдержанно, издавая полуистеричный вздох. — Думаешь тебе одному здесь плохо после потери Прокопенко?       Нет.       Нет, он так не думал. Он правда так не думал.       Он не знал почему нёс эту чушь, но он не мог остановиться — может, даже не хотел.       Даже сейчас, имея возможность чудом выкрутиться из этого диалога, не ранив любовь всей его жизни дерьмово выбранными фразами, Кавински выбрал сделать ровным счётом противоположное.       В конце каждого дня, он всё ещё оставался сыном своего отца. От этого отмыться было сложнее, чем от крови Прокопенко на его руках. Увы.       — О, да ладно, ты наверняка был рад получить возможность, наконец, полапать мёртвое тело, — кинул он с ядовитым смешком. — Ты же так во всём этом заинтересован.       Габриэль открыл рот.       Закрыл.       Его ладонь легла к себе на шею, слегка сжимая её.       — Я сделал это для тебя, — бормотнул едва слышно он. — Я бы не— Я просто—       Кавински прикусил внутреннюю сторону щеки.       Он ещё никогда не слышал, чтобы Габриэль звучал так… Потерянно? Это было странной эмоцией: не злостью, не печалью, ничем — просто потерянностью, будто он не мог понять услышанное, выяснить правда ли сказанное было правдой или нет. Будто спрашивал — это правда я такой? Ты видишь меня таким?       Кавински выдохнул.       — Давай помолчим пару минут.       Извини, извини, извини, извини—       Габриэль окончательно стих.       А затем, совершенно неожиданно, дверь с пассажирской стороны широко распахнулась прямиком так, на непозволительно высокой скорости, а Найтингейл высунул голову, свисая вниз.       Кавински взвизгнул, прежде чем его мозг успел толком осознать произошедшее.       Тело двинулось само по себе, словно заведённое. Он вцепился правой рукой в предплечье мальчишки, грубо пытаясь затолкнуть его назад — левой продолжил держать руль. Дорога была пустой, и он со всей силы прожал тормоз, не беспокоясь о последствиях. Габриэль оказался швырнут назад в салон, дверь — всё так же открыта. Мицу болезненно заскрипела, прежде чем остановиться, и только тогда Кавински выдохнул.       — Ты больной?!       Он повернулся на него, разъярённый.       Да, он был несправедлив, и груб, и ужасен, но манипулировать им этим? После того как Прокопенко умер в его машине, пока он был за рулём? Это было слишком отвратительно, слишком ужасно.       Он хотел завопить и прогнать его прочь, пообещать больше никогда не прощать.       А потом он взглянул на Найтингейла, на его выражение лица, и застыл.       Это не была попытка играть его разумом.       Его Габриэль смотрел перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом — будто даже не понял, что произошло. Будто он очень сильно хотел умереть и сделал первое пришедшее в голову, не осознавая толком реальность.       Будто он до сих пор не понимал её.       Гнев сняло как рукой, и Кавински закашлялся.       — Найт?       Тот медленно моргнул. Рассеянно. Вряд ли осознанно. Как его мамаша после передозировок.       — Найт, — позвал он снова.       Мысль, что Габриэль мог умереть сейчас, окончательно на него накатила поздним осознанием. Что Габриэль бы убил себя, и это была бы вина Кавински, и что он бы свихнулся, и убил бы себя тоже, и что он не смог бы, и что Габриэль не заслуживал этого всего, только не из-за него, пожалуйста, только не—       — Найт, блять.       В этот раз он судорожно дёрнулся и повернулся к двери, будто планируя уйти. Кавински тут же вылетел из машины, и обойдя её стороной, остановился напротив мальчишки. Его колени подогнулись, и он стукнулся ими об асфальт, давя болезненное шипение.       Только тогда, Габриэль, пытавший выйти из машины, вернулся в относительное сознание.       — Блять, — просипел он, сжимая горло. — Я не— Кавински, встань. Я не…       Он скользнул ногами на землю, тянясь, чтобы его поднять, но Кавински только крепко обнял его, тыкаясь головой в бедра.       — Прости. Пожалуйста, прости. Я не— Я наговорил хуйни, я не думал… Это всё моя вина. Найтингейл, не делай так больше. Какую бы хуйню я не нёс, не смей так—       — Джозеф, — Габриэль вздохнул.       Найтингейл тоже сполз вниз, чтобы сесть на землю, и вынудить их столкнуться взглядами. Кавински стыдливо вгляделся в чужую взволнованность, и мысленно подумал — уж лучше бы умер я.       — Прости меня, — продолжил тот. — Я не хотел тебя пугать.       — Похуй, — прохрипел он, хватая его руки в свои. — Скажи, что не хотел делать этой хуйни.       Габриэль замер.       Он не выглядел будто не хотел.       Кавински не должен был удивляться этому — это был тот же мальчишка, который впервые их встречи признался, что пытался повеситься.       Но идея, что тот мог, и что Кавински бы застрял с его фальшивкой, вызывало у него очередной приступ тошноты.       — Мне жаль, что я это сделал, — вместо этого, ответил он тихо. — И я не злюсь на тебя за всё сказанное.       Дешёвая попытка отвлечь внимание от реальности произошедшего, ха?       Кавински уставился на расцветающий на предплечье Найтингейла синяк там, где секунды назад болезненно вжимались его пальцы в попытке удержать в машине. Прижал его ладони к своим губам. Габриэль слегка задрожал от прикосновения, прежде чем вырвать свои руки и вместо этого утянуть его в объятия. Тогда, Кавински свернулся калачиком в его руках, и сердцебиение его начало успокаиваться.       — Я никогда больше не скажу тебе заткнись, я обещаю, — прошептал он ломанно, сжимая футболку Найтингейла. — Я буду святым, Найт, я обещаю. Только не делай так больше.       Габриэль поцеловал его в макушку.       — Прости.       Возможно, он не мог этого обещать — не понимал что делал в моменте.       Но это было неважно.       Кавински планировал следить за этим лично.       С этого дня, Найтингейл больше не сядет за руль мотоцикла без шлема. Двери Мицу всегда будут закрыты, пока машина в дороге. И ремни. Найтингейла надо было научить застёгивать ремень безопасности.       Решено.       Он будет следить за этим лично.       Никто не заберёт у него Габриэля Найтингейла. Никто и ничто. Даже сама смерть.