Глава пятьдесят четвёртая. Джозеф Кавински
2 ноября 2025 г., 15:05
«Кавински прищурился, косясь на недовольного Цзяна, которого пассивно-агрессивно выкидывал остатки школьного обеда в мусорку.
— Чё с ебалом этого? — Уточнил он, ткнув локтем жующего стейк Прокопенко.
Совершенно ничего не могло подготовить Кавински к тому, что он услышал в следующую минуту.
— Цзян? А, его Генри Чэн удалил из друзей в Фейсбуке.»
— Из воспоминаний Джозефа Кавински.
***
Хуже попыток разобраться в голове Цзяна, были только попытки разобраться с этим дерьмом, когда её владелец был в стельку пьяным, и когда его реплики едва несли в себе смысл. А если и несли, звучали так ублюдски, что хотелось развернуться и уйти куда подальше. Но, именно таким Кавински с Прокопенко и нашли Цзяна в его комнате в общежитии, куда пока никто толком не вернулся. А варианта сдать заднюю, вроде, не имелось. Конечно, Прокопенко тактически попытался отрезвить Цзяна греха подальше — но едва коснулся его пальцем, пытаясь затащить в ванную, как тот моментально его укусил. Завидев это, Кавински решил даже не пытаться греха подальше, а присесть и поговорить с Цзяном прям так. Тот — вроде — оценил. Иллюзию адекватного разговора они с Прокопенко буквально собирали по пазлам из шуток, отрывков предложений, и странным шарадам. Но картина складывалась относительно понятной. Младший брат — умер. Старший окончательно покинул дом для службы. Родители рассорились в пух и прах, и, вероятно, в этот раз, в финальный. В общем, лето у Цзяна было так себе. Но об этом Кавински догадался как-то и сам. — А ещё Свон, — сквозь кашель от резкого глотка водки, пожаловался Цзян, мигом приобнимая бутылку. — Я скучаю по Свону. Прокопенко, стоящий у стены, встрепенулся. — Нам позвать Свона, Цзян? Хорош же друг — едва упомяни имя, а он уже хочет сплавить страдальца названному. Кавински показательно ухмыльнулся в сторону Прокопенко, но тот его проигнорировал. — Не-ет, — покачал головой Цзян, шмыгая носом. — Свон — он лебедь. Красивый. Не такой как все. — О, Господи, — простонал Кавински, прикрывая лицо рукой. — Он — лебедь. Я — лягушка. Прокопенко попытался спрятать истеричный смешок за кашлем, что получилось у него только на половину. Кавински, не удержавшись, потянулся к оставленной наполовину заполненной рюмке водки, которую Цзян забросил в пользу хлебания прямиком из бутылки, и торопливо залил себе её в горло. Он был слишком трезв для этого. — Вы поссорились со Своном во время каникул? — Неуверенно уточнил Прокопенко. Цзян грустно покачал головой. — Мне каж-ж-жется, я ему разонравился, — пожаловался он, часто моргая. — Он в последнее время молчит. И убегает меня. — Может, избегает, — скептически поправил Кавински. — Может, — согласился Цзян. — Я всё испортил? Нет, честно говоря, Кавински готов был отдать честь Свону в сложившейся ситуации — он бы тоже был без понятия что делать с этим. Слава Богу, Найт у него не брался за бутылку в стрессовых ситуациях. …Кавински машинально нахмурился, вспомнив их последнюю ссору и её последствия, и молча забрал слова назад. Лучше бы Найт был алкоголиком. — Послушай, нет, — поторопился поддержать Прокопенко. — Я уверен, что Свон просто хочет дать тебе пространство, чтобы ты смог спокойно проработать свою потерю. Уверен, он делает это совсем не со зла. — Но я не хочу, — заныл он. — Я хочу к Свону. Вы все бесполезные. Кавински фыркнул. — Вау, спасибо, чувак. Цзян шмыгнул носом. — Прости, Проко. — Всё нормально. — Ты забыл извиниться ещё перед кое-кем, — тактично напомнил Кавински. — Прости, Найт. Он закатил глаза. — Его даже здесь нет, козёл. Неудивительно, что Свон тебя бросил. — Свон меня бросил? — Переспросил Цзян. А затем, не дожидаясь ответа, он просто заплакал. — Свон меня бросил. — О, Господи, блять… — Кавински, твою налево. Прокопенко потянулся, чтобы успокаивающе похлопать согнувшегося над столом Цзяна, по-прежнему обнимающего и раскачивающего бутылку в руках, но тот едва ли обратил на это хоть какое-то внимание. Кавински подумалось, что может стоило напомнить Цзяну, что он даже и не встречался со Своном и вовсе. — Я хочу домой, — сквозь хныканье признался тихо Цзян. — Я хочу к своей семье. Ой-ёй. Прокопенко испуганно покосился на Кавински всем видом так и спрашивая что делать, попутно не прекращая неловко гладить Цзяна по сгорбленной спине, и Кавински совершенно искренне растерянно пожал плечами. Что здесь вообще сделаешь, а? — По-моему, помощники из нас бесполезные, — бормотнул он себе под нос. — К, думаешь? — Ты должен был быть лучше в этом, — запротивился Кавински, приподнимаясь со своего стула, чтобы выдернуть из ослабших рук Цзяна бутылку алкоголя. — Ты уже у нас читаешь романы, где все подряд умирают. Там разве нет красивых фразочек и полезных советов как справляться с таким? — Если бы герои романов умели адекватно бороться с подобными проблемами, то романов и не было, Кавински, — закатил глаза Прокопенко. Справедливо. Но откуда же должен был он знать что делать с этим Цзяном? Тяжело вздохнув, и вертя в голове все возможные и невозможные слова и словосочетания, Кавински, оставивший бутылку водки на чужом столе, принадлежащем ещё не поселившемуся назад соседу Цзяна, отодвинул стул Цзяна, вынуждая его отлипнуть от стола и посмотреть на него полноценно. Нависнув над ним, он прочистил горло. — Послушай, Цзян. Ситуация у тебя реально дерьмо. Сзади тяжело вздохнул лишившийся всякой надежды Прокопенко. — У тебя умер брат. И спятили родители. — Ты такой классный мотиватор, — бормотнул Прокопенко, плюхаясь на чужую кровать. — Это всё дерьмово. И заслуживает желания спиться под мостом, я согласен. Но, слушай, — Кавински стиснул челюсть, не веря, что ему приходилось говорить что-то из этого вслух. Вздохнул. — Ты не один, ладно? У тебя есть мы. Да, мы не психологи и не самые яркие сорняки в саду твоей мамки, но мы всё ещё на что-то годимся. Тебе в качестве жилеток на поплакаться подойдём уж точно. Не то чтобы тут были какие-то проходные критерии, конечно, но… Ты меня понял. Понял же, да? Внезапно, пустые и расширенные тёмные глаза Цзяна, которыми он упорно сверлил Кавински всё это время, будто и вовсе видел впервые, засияли пониманием. Он мысленно возликовал — вот он, нормальный друг и даже приличный помощник. Габриэль его за это так нахвалит, что он будет гнаться за этим чувством годами. А потом, Цзян восторженно выпалил: — Свон! Кавински обречённо простонал. — Да, Свон тоже будет— — Свон! Ты пришёл! Кавински покосился назад, и осознал, что Цзян не то чтобы вслушивался в суть сказанного. А всё потому что в дверях теперь правда стоял немного обеспокоенный Свон. Тот немного виновато улыбнулся Кавински, прежде чем перевести взгляд на Цзяна. — Конечно, я пришёл. А тебе срочно нужно принять душ и попытаться протрезветь. Цзян закивал болванчиком. — Как скажешь, Свон! Кавински отступил в сторону, чтобы Свон мог пройти к своему ненаглядному. Прокопенко, разлёгшийся на кровати, приличия ради попытался приглушить свой ублюдский хохот об подушку. — Ни слова, — предупредил он обозлённо. Тот только захихикал громче: — Найт обоссытся, когда услышит про это. — Я сказал, ни слова. Но, само собой, было уже поздно. Конечно, Прокопенко планировал пересказать всё Найту. Как же иначе.***
После того как Цзян протрезвел — относительно, но это всё же было лучше, чем то, с чем они работали в начале пути — Свора полным составом всё же собралась в его комнатушке, чтобы нагнать упущенные пару месяцев, и просмотреть какой-нибудь фильм на лаптопе Цзяна. По выбору Прокопенко, они сели за какую-то дешёвую комедию, и ожидаемо, уже на половине, просмотр фильма скатился в разговоры о важном. То есть, ни о чём в их случае. — …Да потому что задумка хуйня, — пожаловался Цзян, лежащий головой на коленях Свона, который любезно массировал ему виски, пытаясь спасти его от грядущих последствий пьянки. — Как она влюбила его в себя, если вела себя как раздражающая дура? Нереалистично от слова совсем. — Ну, кому-то и так нравится, — возразил миролюбиво Прокопенко, сидящий на краю кровати, и плетущий волосы Найтингейлу, разложившемуся на полу рядом с Кавински. — По-моему, это даже мило. — Что она довела его до трясучки? — Улыбнулся Свон, поворачивая голову, чтобы всосать через трубочку колу из стакана, стоящего на изголовье кровати. — Да, миленько. — Что он влюбился в неё за всё в характере — и плохое, и хорошее! — Возразил раздражённо Прокопенко. — Найт, Кавински, скажите им. — Чё сразу мы-то? — Не сговариваясь, синхронно выпалили они, одновременно поворачивая голову на Прокопенко. Прокопенко многозначительно закатил глаза. В последнее время — Кавински, само собой, замечал, потому что он замечал всё, связанное с Найтингейлом — они то и дело стали ненарочно говорить одно и то же, одновременно и в похожей интонации. Он не знал было это свойственно всем парам или они были особенными, но ему определённо льстили косые взгляды посторонних на их поведение. Да, они были одним целом — началом одного, концом другого. И он хотел, чтобы это осознание преследовало их обоих: чтобы когда люди говорили имя Габриэля, их первым инстинктом было добавить его имя следом, словно не могло быть иначе. Чтобы их улыбки отображались в друг друге, а образ каждого преследовал мотивы другого — и чтобы никто не посмел этого забыть, даже на самое короткое мгновение. Чтобы клеймо их отношений было не просто поверхностными засосами и кольцами, а чем-то на спиритуальном уровне, биологическом. — Блин, ребят, я не хочу начало школы, — зажаловался Цзян ни с того, ни с сего. — Я вообще не отдохнул. Мне нужно продление каникул. — М-да, согласен. — Свон, алло, ты вообще не ходишь в школу, — возмутился Прокопенко. — Ну так, мне тяжелее, — согласился тот с лёгким пожатием плеч. — Приходится ждать вас, а вы вечно на занятиях и ещё где. Найт так вообще, проживает сто жизней за один учебный день. Габриэль рассмеялся. — Я был бы рад не проживать ни одной, но исторически так сложилось, что всем что-то нужно. — Фанаты, — ухмыльнулся Прокопенко. — Пускай пойдут и убьют себя, — бормотнул Кавински себе под нос. Габриэль вновь рассмеялся, касаясь его руки, лежащей на прохладном полу между ними, но лично Кавински было не смешно. Их правда ждало возвращение дебильной школы — вновь тяжёлый школьный режим Найтингейла, вновь тренировки, вновь всякое дерьмо, вновь— Грх. Его утомляла даже мысль об этом. Что уж говорить о серьёзных размышлениях? — Самая нормальная реакция от К, — фыркнул Цзян. — Но знаете что, я даже не могу его винить. — Вау, спасибо. Для меня это так важно. — Не говори потом, что это я плохо к тебе отношусь, — Кавински не надо было поворачиваться, чтобы знать, что тот высунул язык в его направлении. Он закатил глаза. Пододвинулся на полу чуть ближе к Найтингейлу, сжимающему его ладонь в своей, и удовлетворённо кивнул, когда тот, воспользовавшись возможностью, закинул свои ноги к нему на колени. Они не целовались с самого утра. Это напоминало пытку. Или проверкой на терпение. …Чем бы это не было, Кавински безбожно проигрывал в этой гонке. Не впервые, конечно, но он никак не мог привыкнуть, что его можно было так легко победить, воспользовавшись отсутствием регулярных поцелуев. — А если серьёзно, Свон, у тебя не будет проблем с государством из-за того, что ты не ходишь в школу? — Уточнил Прокопенко между тем. — В смысле, они же ведут учёт детей и школы, в которые они ходят, и всё такое. — Он на домашнем обучении. — Я нелегальный иммигрант. Ответы Кавински и Свона прозвучали одновременно, и вынудили обоих их на друг друга скептично посмотреть, так и крича — ты дебил? Сложно было сказать с юридической точки зрения чья их них версия звучала правдоподобнее, поэтому Кавински, игнорируя вопросительные взгляды Прокопенко с Цзяном, отвернулся назад на Габриэля, и пожал плечами: — Выбирайте какая версия вам больше по душе. — Чур, я за ту, где он нелегал на домашнем, — пролепетал как ни в чём не бывало Габриэль. Его губы изогнулись в полуулыбке, и Кавински почувствовал себя собакой от того, насколько он реально просто хотел поцеловать его из-за микро-жеста. Интересно, думал ли Габриэль о подобном тоже? Грх, он надеялся, что да. — Может, он домашний на нелегальном, — бормотнул Цзян растерянно. — Никогда не говори никогда, — пропел Свон. Габриэль хмыкнул, косясь на Кавински. И Кавински всё-таки не сдержался — пододвигаясь ближе, не размыкая хватки рук, он потянулся так, чтобы ему было удобно поцеловать Габриэля. Тот готовно притянул его ближе, хватая за край футболки, и Кавински удовлетворённо улыбнулся, кладя свободную рук поверх ног, закинутых к нему на колени. А затем, Цзян со Своном одновременно вскрикнули. — Они целуются??? Кавински раздражённо на них зыркнул, нехотя разрывая поцелуй. — Нет, блять, молимся. — Доброе утро, — рассмеялся Прокопенко, позабавленно рассматривая чужую реакцию. — Конечно, они целуются. Отчего-то, удивление на лицах Цзяна со Своном стали только чётче. Они оба выпрямились на кровати, будто солдаты, и растерянно подались вперёд, будто впервые видели их и вовсе. — Но… — А как… — Цзян, Свон, мы встречаемся, начиная с Четвёртого Июля, — рассмеялся Габриэль, и его смешок приземлился на щёку Кавински, вынуждая его боднуться лбом ближе, желая поцеловать снова. — Что?! Кавински обречённо простонал. Позабавленный Прокопенко совершенно незаметно для самих мальчишек, сфоткал их на телефон, прежде чем продолжить хихикать. — А мы что, забыли вам сказать об этом? — Уже чуть более серьёзно уточнил Габриэль. Мы. Как если бы, кто-то, кроме него, вообще связывался с этими двумя в их отсутствие! — Да! — Взвыл Цзян. — Мы что, пропустили начало ваши отношений… И вы даже не сказали об этом? — Мы встречаемся, — с тухлым выражением лица, выдал Кавински. — Теперь я могу вернуться к попытке вылизать рот своего парня? Габриэль прыснул. — Романтик. — Ну охуеть не встать, — бормотнул Свон себе под нос, хотя кто-кто, а он уже точно удивляться не должен был. — Ну, можешь, конечно. А можно, мы посмотрим? У Кавински волшебным образом пропало всякое желание целовать Найтингейла в этой комнате когда-либо вообще. — Может, вам двоим стоит поехать куда-то ещё, отдохнуть, — сухо предложил он, отворачиваясь. Габриэль с Прокопенко, переглянувшись, расхохотались. Кавински ненавидел своих друзей.
