State of Grace

«В такие ночи как эта, когда дома было спокойно и тихо — так тихо, что Джозеф представлял, словно никого кроме него здесь и не было — он любил приоткрывать окно, и взбираясь на подоконник, рассматривать двор. Едва слышно, он то и дело звал. Он не знал до конца кого, но понимал, что кого-то, кто мог бы забрать его с собой, в лучшее место.

Шёпот его больше напоминал заклинание, и был он по большей степени невнятным, не до конца сформулированным. Может, поэтому никто так и не пришёл. Может, поэтому он остался в конце концов один.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Когда Кавински распахнул глаза во сне, болезненно никакой и усталый, с болью в затылке, он готовился к чему-то… Стандартному. Естественному для его подсознания. К отцу, к матери, к драконам — ко всей смеси того, что он успел напрочь позабыть за лето, которое проводил исключительно во снах Габриэля, запрещая себе проскальзывать во сны к себе, где всё было опасно и странно, даже на мгновение.       Однако на удивление, он обнаружил себя ни в старой квартире в Болгарии и ни в апартаментах в Нью Джерси. Вместо этого, он нашёл себя на своей самодельной парковке из тысячи испорченных Мицубиши, на окраине Генриетты.       Это было странно.       Он огляделся по сторонам, ёжась от прохладного ветра, разносящегося по сторонам. Мимо пролетели давно позабытые, потёртые листовки с приглашением на вечеринку в честь Четвёртого Июля.       За всю свою жизнь, локация во снах Кавински менялась всего лишь единожды — когда кошмары с родителями перешли ещё и на апартаменты в Нью Джерси. В противном случае, он никогда не видел ничего другого. Совсем. Ни Генриетту, ни случайные места, ни леса, ничего.       Так как так вышло, что впервые, он заполучил себе в сон новую местность, чуть более—       Живую?       Не такую обязательно плохую?       — Есть кто? — Крикнул он в пустоту на всякий случай, хотя он сомневался, что монстры имели свойство отвечать.       Его голос пронёсся эхом по ряду машин, ударился об какую-то поверхность, и откатился назад, чуть тише, чем был изначально. Кавински поёжился от ветра, медленно проскальзывая вглубь неизведанной локации, ища источник опасности, если таковой имелся.       А таковой должен был — в его снах никогда не было безопасно.        — Эй! — Свистнул он, когда меж машин скользнуло что-то.       Он кинулся вперёд, хотя безопаснее было бы проснуться подальше от греха, пока его не цапнуло.       Вокруг было непозволительно темно, и совсем ничего не видно, но он двигался на звуки подминаемой кем-то впереди травы. Он почти догнал странного некого, когда внезапно послышался тихий, почти девичий вскрик, и неизвестный не заполз под одну из машин.       Кавински нахмурился.       Это не звучало слишком уж по-монстровски, если честно.       Медленно, он уселся на корточки перед машиной. Напряг глаза, вглядываясь в пространство под Мицу.       И застыл.       Под машиной, приобнимая колени к груди, сидел маленький ребёнок. Не уже знакомый нелепый засранец, а чужой ребёнок. На нём была странная футболка с полосатыми рукавами, большеватые джинсы и крошечные кеды, шнурки которых были не завязаны на нормальную манеру, а заткнуты внутрь обуви. Большие жёлтые глаза, выглядывающие из-под ладошек, прижатых плотно к лицу, выглядели напуганными.       Какого—       — Эй, — позвал он уже тише. — Что ты такое?       — Не знаю, — пролепетал он. — Но я хороший.       — Это решать уже мне, — запротивился Кавински, хотя это прозвучало не угрозой, а неуверенностью. — Вылазь. Посмотрим на тебя.       Ребёнок болезненно всхлипнул от такого предложения, но повиновался. Кавински отошёл, давая ему пространство для подобного — и он выкарабкался, поджимая немного обиженно губы.       Наконец, его стало видно чуть лучше.       И, ёбанный в рот, это был…       Маленький Габриэль?       — Эй, как тебя зовут?       Его вдруг пронзила странное осознание, что он никогда не видел Габриэля младше пяти лет на фотографиях, совсем крошечного. Он видел его только таким, пошедшим в первый раз, на общей фотографии — и всё. Никаких больше снимков дома и не было, а те что были, были редкими, и сделанными в школе.       Этот ребёнок был такого же возраста, что и на одной из первых фотографий Найта. Без сомнений.       — Я не знаю, — шмыгнул носом он.       Кавински неловко смолчал.       Одно дело было обижать ребёнка, которым был ты сам — это было весело, заслуженно, и не сложно. Но обижать ребёнка, который выглядел как твой парень, и который почему-то поселился в твоей дурной голове из всех мест? Кавински был не настолько ужасен.       — Эм. Как давно ты здесь? — Попытался он снова.       — Не знаю, — ещё более паникующе отозвалось дитя, качая головой. — Я ничего не знаю!       Ладно.       Ребёнок был немного нервным.       Кавински неловко потянулся, чтобы приободряюще хлопнуть его по плечу, но тот внезапно резко подскочил на месте, едва ощутил его руку на себе, и с силой треснул по его запястью. Он издал тихой ай, отдёрнув подальше от греха ладонь.       Интересно, настоящий мелкий Габриэль тоже был пугливым как этот?       — Ладно, слушай, — он вздохнул, косясь на обнимающего себя мальчика. — Меня зовут Кавински. Это всё — мой сон. Я тоже не знаю зачем ты здесь, и что ты, блять, делаешь вообще. Но тебя здесь быть не должно.       Ребёнок снова шмыгнул носом. Кавински стало как-то стыдно, но вариант погладить ребёнка по голове больше не рассматривался, поэтому он отвёл взгляд.       — А где должно быть? Я, в смысле.       Хороший, сука, вопрос.       — Э, не знаю, — он пожал плечами. — Ты не помнишь откуда ты? Или чё тебе надо?       — Я ничего не знаю, — немного устало и очень отчаянно протянул он, кусая губы. — Я хочу домой.       — Хорошо, где твой дом? — Поразительно терпеливо вздохнул Кавински, потирая переносицу.       Ребёнок смолк.       Пожал плечами.       Он выглядел так, будто хотел сказать что-то ещё, когда вдруг послышался хруст веток, или может, осколков заброшенных здесь пустых бутылок из-под пива, и ребёнок внезапно взвизгнул снова, кинувшись к нему. Кавински растерянно застыл, косясь на обнимающее его за ноги дитя, и растерянно постучал открытой ладонью по его макушке в попытке помочь.       — Успокойся, малявка.       Хотя, наверное, не стоило — это правда мог быть монстр в этот раз.       Нахмурившись, Кавински покосился в сторону одну из машин, за которой ощущал странное, но знакомое присутствие.       — Выходи уже.       Ожидаемо, из-за машины выскользнул уже хорошо знакомый ребёнок — болгарский засранец в своей нелепой одежде. Он моргал большими любопытными глазами на чужого ребёнка, и тот, почувствовав затянувшуюся тишину, медленно выглянул из своего укрытия.       Отлично.       Детский, сука, сад.       — Ты принёс мне друга! — Первым разбила тишину его кривая копия. — Наконец-то!       — Ты нанылся, скорее, — бормотнул он себе под нос.       Маленький Габриэль вопросительно поднял голову на него.       Кавински не знал что это значило — вопрос какого хуя или кто это такой — но он подтолкнул ребёнка вперёд, к первому.       — Этот нормальный. Можешь играть. Или не знаю. Чем дети занимаются в вашем возрасте.       Маленький Габриэль поморгал, а затем медленно выпустил его из своей хватки, неуверенно двинувшись к темноволосому мальчишке. Тот тоже подступился ближе, и они застыли в сантиметра друг от друга.       Мини-Габриэль осторожно вытянул ладонь вперёд — скорее всего, для рукопожатия — но второй засранец, явно что-то не так поняв, перехватил его ладонь своими обеими, прижимая к своей груди. Рыжий мальчишка робко улыбнулся на чужой жест, и не отодвинулся.       — Он классный, — выдохнул восторженно засранец, принадлежавший Кавински. Опомнившись, поправился. — Ты классный.       На некоторое время между детьми повисла робкая тишина.       А затем, без всяких предупреждений, мини-Габриэль вдруг накинулся на мальчишку с объятиями. Тот ойкнул, явно сначала машинально напрягся, но всё же расслабился, заныкиваясь лицом в грудь мальчика, хотя он явно был чуть выше, чем первый.       — Ужас какой, — вздохнул Кавински самому себе под нос. — Я не вписывался в няньки, кстати.       Мини-Габриэль, не разрывая объятий с новым другом, повернулся на него с широкой улыбкой, и поспешил объявить:       — Это! Это дом!       Кавински застыл.       Он хотел объяснить, что это не могло быть домом — что его сонная локация была кошмаром.       Но, возможно, дитя говорило вовсе не о месте.

***

      Очень вскоре выяснилось, что дети друг друга не понимали от слова совсем. И не в переносном и драматическом смысле, что повылазили они из разных скорлуп, и что их опыты слишком разнились, чтобы понять каждого, а в буквальном, сука, смысле — один знал только болгарский, второй только английский.       Честно говоря, Кавински ожидал, что это обернётся полной катастрофой. В смысле, просто представьте! Неугомонные, шуганутые пятилетки! Как ещё они могут коммуницировать, если не прямыми словами, и насколько хуже их отношения могут стать без слов? Верно?       Но, к его удивлению, это не стало проблемой.       Стоило первоначальному удивлению пропасть, как они просто начали обмениваться жестами и рисунками, выцарапанными гвоздём по краям бесконечных машин.       Оригинально, ничего не скажешь. Ну и идея, конечно, принадлежала рыжему. Болгарское чмо было слишком трусливым для таких выкрутасов.       — Какая твоя любимая сказка? — Сначала словами поинтересовался мини-Габриэль, которого второй мальчишка теперь прозывал Маленьким Принцем, по непонятной Кавински причине.       Очевидно, слова здесь были, скорее, приличия ради, потому что он тут же начал объяснять произнесённое жестами — вопросительно вытянул руки, идентифицируя вопрос, ткнул в мальчика, нарисовал сердечко в воздухе, а потом озадаченно застыл не до конца уверенный как показать сказку. Имитировал сон, подложив сложенные ладони под голову.       Мальчик, которого маленький принц прозывал теперь Китти, озадаченно заморгал.       — Мой любимый сон? — Бормотнул он себе под нос.       Кавински, улёгшийся на крыше одной из сотни машин, позабавленно ухмыльнулся над их потугами в общении.       Вообще, он планировал уйти из сна как только эти двое познакомились, и не тратить время на это. Он не любил спать, в конце концов.       Но эти странные дети — особенно, рыженький, которого и быть здесь не должно было по всем логичным соображениям — заинтересовали его. Пускай они и игнорировали его — вот уж спасибо, неблагодарные малолетки — Кавински, притворяясь глухим и слепым, всё равно поглядывал.       Любопытства ради.       — Эм. Сказка, — озадаченно произнёс Маленький Принц, поджимая губы. — Сказ-ка?       Словно произношение слова по слогам могло помочь ребёнку внезапно выучить чужой язык.       — Сказка, — повторил Китти, но по его интонации стало понятно, что он просто повторял, а не понимал сказанное.       — Сказка, — устало вздохнул мальчишка, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то, что могло бы помочь ему с отображением такого странного слова.       Не выдержав этой пытки, Кавински лениво постучал рукой по крыше, на которой лежал, привлекая тем самым внимание одинаково шугливых детей.       — Он спрашивает, какая у тебя любимая сказка, — на болгарском кинул он. Затем, уже на английском, ответил: — Его любимая про принцессу, запертую в замке.       Лицо мальчиков тут же одинаково и одновременно засияло.       — Ты сказал ему? — Уточнил его дармоед.       — Ага.       Тот кивнул, и повернувшись лицом к своему принцу, ткнул ему в грудь, таким образом спрашивая а ты? В этот раз, трудностей понимания не возникло — маленький принц поторопился подхватить гвоздь, чтобы начать царапать на машине серию рисунков. Кавински разглядел кривоватую девочку, фею и туфлю.       Золушка?       Китти выглядел озадаченным нарисованным, но, скорее всего, потому что он не слышал о такой сказки ни разу. Он знал всего одну — и любил её. Другие ему были неизвестны.       — Расскажи, — бормотнул тот себе под нос.       Затем, указал на Маленького Принца, и сделал жест губ и ткнул на ухо. Чудом, тот его почти сразу понял. Закивал.       Они уселись на высокую траву.       — Так ты же ничего не поймёшь, — не удержавшись, прокомментировал происходящее Кавински.       Честно говоря, он ожидал, что когда эти малявки осознают, что его можно использовать в качестве переводчика, то сядут непременно ему на шею с требованиями о том, чтобы он занялся этим делом всерьез.       Однако, те будто бы вообще не хотели чужого вмешательства, и облегчи он им задачу неполноценной, кривой коммуникации.       Поразительно.       — И? — Обиженно прокряхтел Китти, складывая руки на груди. — Важен же голос.       Маленький принц немного озадаченно осмотрел их. Кавински махнул ему рукой.       — Ничего, продолжай, рыжий. Этот идиот хочет слушать.       — Хорошо!       И тот начал лепетать.       Кавински не то чтобы был экспертом в сказках, но внутреннее чутье подсказывало ему, что рассказывал мальчишку лажу: на половину реальную историю, на половину выдумку.       Откуда-то в Золушке появились яды, и проклятые кошки, а потом и охотники в лесах. Конечно, это дерьмо было интереснее, чем оригинальное, а мелкий вообще слушал, не понимая сюжета, но Кавински невольно задался вопросом какого хуя.       Тем не менее, какого-то да хуя, сказка Китти понравилась — к середине он слёг головой на колени к мальчишке, и тот, начал перебирать его волосы, утаскивая в сон внутри сна.       Кавински, наконец, сполз с крыши машины.       Маленький принц смотрел на него с любопытством.       — Так откуда ты здесь в действительности?       Потому что это всё ещё было странно.       — Тш-ш! — Испуганно бормотнул тот, прикрывая ухо Китти ладонью, будто боясь того разбудить. — Говори тише, дурак.       Кавински закатил глаза, но всё же понизил голос до шёпота.       — Так что? Откуда ты здесь?       — Я же сказал, что не знаю, — немного обиженно возразил тот. Когда Кавински продолжил смотреть на него тяжёлым взглядом, он продолжил: — Просто я проснулся здесь. Между машин.       Кавински плюхнулся на траву рядом с мальчишкой.       — И что потом?       — Потом, я услышал, что мне надо домой, — сообщил он, отводя взгляд. — Я хотел домой.       Верно.       И он нашёл дом — в этом нелепом мальчишке.       Честно говоря, изначально Кавински решил, что тот это ляпнул, потому что Китти сделал ему комплимент. Но теперь, зная, что тот вообще не понял, что тот ему говорил, это было странно.       — Как ты понял что ты там? Ты же не знаешь, что этот сосунок сказал.       Маленький Принц немного обиженно — опять — покосился на него за оскорбление Китти, начиная гладить тот по волосам усиленнее, будто извиняясь за чужие слова. Затем, всё же продолжил:       — Голос.       — Чё? — Не понял Кавински.       — Голос, который звал меня домой, — нахмурившись, сказал он. — Это был голос Китти. Вот так я узнал, что мне надо домой, и что я уже дома.       Кавински отвёл взгляд.       Всё это было странное дерьмо, но если честно, он начинал догадываться.       Скорее всего, его неловкое создание снов очень сильно вновь захотело для себя друга. Помня Габриэля с их первой встречи, он сгенерировал запросом его копию, но помладше, его возраста. И как-то, вытянул его сюда.       Не было до конца понятно, правда ли это была хорошая детская версия Найтингейла или нет, но какая-то, фальшивая теперь имелась. И получалось, что он здесь грозился остаться надолго.       Может, навсегда.       — Здесь небезопасно, — предупредил он приличия ради.       — Разве где-то в мире безопасно? — Вопросом ответил мальчишка, поджимая губы.       Искренность вопроса немного вынудила его стушеваться.       Может, это и не был Найтингейл — но звучал он похоже.       …Говорить об этом ребёнке настоящему Габриэлю он, правда, не планировал.       — Здесь хуже всех, — запоздало ответил Кавински. — Спроси у своего друга. Как-нибудь, но спроси.       Маленький Принц пожал плечами.       — Здесь, мы хотя бы не одни. Это важнее.       Кавински полагал, это тоже являлось правдой в случае их двоих.       Теперь уж точно.