State of Grace

«Свон, лежащий неподалёку от Кавински на траве, внезапно повернулся к нему, когда он уже подумывал о том, чтобы встать.

— Ты когда-нибудь задумываешься о том, какая она? Жизнь нормального человека?

Он нахмурился.

— Ну и что ты имеешь в виду под жизнью нормального человека?

— Не знаю, — Свон задумчиво защипал траву. — Типичная, скучная. Без гонок и всякого дерьма.

— Нет, я о такой хуйне не думаю, — хмыкнул он. — И тебе не советую.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      «…Моё сознание и тело утомляют меня. Я много учусь, много работаю, мало сплю, хоть и сплю. Если меня не беспокоят дурные мысли, то меня донимает усталость в теле — если не она, но кошмары. Я схожу с ума.»       Габриэль Найтингейл за свою недолгую жизнь написал подозрительно много записей в своих личных дневниках. На горизонте неторопливо маячил год с тех пор как Кавински разрешили читать его дневники в свободное время, а он так и не приблизился к полному прочтению всего материала. Это было почти смешно.       У Габриэля за пятнадцать лет жизни накопилось двадцать семь личных дневников, и с каждым годом, записей в тетрадках становилось всё больше, а сами содержания описанного — длиннее и красочнее. В другой жизни, Кавински был уверен, что его мальчик либо расписывал книжки, либо писал песни. Учитывая, что тот периодически оставлял симпатичненькие стихи на полях, то скорее последнее, чем первое. В этой же, он просто вёл личные дневники.       Кавински читал их — чаще, пускался прочесть новые записи в нынешнем личном дневнике, когда дотягивались руки — и поражался чужому желанию этим заниматься и вовсе. Выписывать всё это, подбирая правильные слова, делиться чем-то сокровенным с пустотой, и тратить время, которого у того и так не было.       Но, отчасти, он был благодарен.       Если проёбанная эмоциональная интеллектуальность Кавински с проделанной посередине дырой не могла подсказать ему что творилось в рыжей головушке Найта, то его дневники явно могли.       Он не читал их в хронологическом порядке, честно говоря — брал то, что попадалось под руки, и как чувствовалось по пролистанным в первую очередь второпях записях — но начинал замечать: писал Найтингейл временами об одном и том же. Аналогичных проблемах, которые безбожно его беспокоили, снова и снова.       Первой проблемой был Джо Найтингейл. Хотя с недавних пор, он отказался тратить ресурсы на нянченье этого мужчины, исключая очевидную доставку еды, и головная боль по наблюдениям, всё же поубавилась. Кавински ещё не добрался до совсем уж ранних записей более пиздючного Габриэля, но и этих хватало, чтобы Кавински окончательно решил, что и разбейся на старости лет этот мужчина в лепёшку, чтобы извиниться перед сыном за всё сделанное, он лично его никогда не простит.       Второй проблемой Габриэля была, разумеется, репутация в школе и городе. Она тоже угасала с недавних пор, особенно после последних событий, но Кавински всё равно подташнивало от ранних записей, и от дней, когда Найтингейл, приходя домой со школы, выписывал на листы всё услышанное и сделанное в свой адрес одноклассниками и остальными детьми в школе.       Публичная школа Генриетты должна была сгореть — и это было теперь определённым фактом.       Третьей проблемой была усталость.       Тела, разума, сердца.       Почти в каждой записи, завуалированно или хотя бы мельком, появлялось тихое признание: Габриэль устал. Его изматывала учёба, тренировки, работа. Речь шла о прошлой, но какая разница? Тренировки всё равно оставались на главном месте — маячили перед лицом неприятным напоминанием на что именно тот тратил свои лучшие годы.       И Кавински не хотел задумываться об этом, но не мог остановить поганый поток мыслей ни на минуту: в какой момент юное тело сломается, а усталость вернётся с последствиями?       Габриэль Найтингейл не был наркоманом вроде него — его не ждало сумасшествие и проблемы с желудком, лёгкими и кровью, или даже потеря ясного рассудка. Но его могло ждать другое.       И Кавински, мать его, не хотел видеть этого когда это грозилось произойти.       «Сегодня я не мог разогнуть спину. И встать с кровати. Не слушались ни ноги, ни корпус. Смешно звучит. Мне даже нет семнадцати. Но я едва не разрыдался от беспомощности, и мне не было кому позвонить или попросить помощи. Я пролежал так часов семь — почти всю субботу. Я даже не мог взять книгу или вроде того. Просто смотрел в потолок. Потом отпустило достаточно, чтобы я вылез и просидел под горячей водой. Помогло. Наверное.       Я хотел бы поспать, но Кевин попросил сопроводить его на вечеринку, и, конечно, я не могу отказаться. Точнее могу — не хочу. Иногда мне кажется я свалюсь где-то посередине улицы и умру. Как лошадь. Странное чувство.»       Ему не нравилось это читать.       Или осознавать, что их нынешний образ жизни не особо помогал Габриэлю.       Какая разница, что тот не пил и не принимал ничего вместе со Сворой? Он всегда сопровождал их повсюду, хотя мог спокойно спать, заныкавшись у себя дома.       Вместо этого, они ходили на вечеринки — где между прочим было громко, что несомненно вызывало головные боли у чувствительного к звукам Найтингейла, хоть он и не писал об этом напрямую — и занимались полной ерундой.       И Кавински позволял этому происходить.       Да, само собой, Габриэлю нравилось это дерьмо. Он был не паинькой, не святошей — ему нравилось пить, развлекаться, гонять и всё подобное.       Но каждую ночь?       Кавински сомневался. Даже ему не нравилось это дерьмо на ежедневной основе — становилось скучным, приедшим, плоским.       Но он продолжал ходить.       Может, Найтингейл таскался, потому что он шёл — вот и всё.       И Кавински ненавидел это тоже.       Он не хотел быть как этот долбанный Кевин, который вопреки обоготворениям Найта на исписанных страничках, не замечал совсем ничего странного в своём друге, и зная про чужую работу, нагружал того лишней бурдой.       Он просто хотел… Чтобы Найтингейлу было хорошо.       Всегда.       — Э-эй, — дверь спальни Габриэля распахнулась, впуская его внутрь. — Угадай кто вернулся с охоты.       Кавински захлопнул дневник, которым зачитывался, и моментально понял, что что-то было не так.       Интонация чужого голоса звучала странно, почти вяло. Его глаза смотрели куда-то в сторону, а не на Кавински первым делом как обычно, и, в конце концов, он выглядел сильно усталым.       Он невольно напрягся.       Неужели манифестация всего дерьмого и прочитанного с дневников перенеслась на реальную жизнь?       — Че с лицом? — Бросил он, стараясь звучать как можно безразличнее. — Объелся невкусных груш?       Габриэль тихо рассмеялся, проводя ладонью по лбу.       — Не знаю. Не важно себя чувствую.       Он моментально сел на кровати, изучая его пристальным взглядом, и ища намёки и доказательство на причину подобного самочувствия. Стоял тот ровно, но не сильно уверенно. Дышал спокойно.       — Спина?       — Нет-нет, — торопливо заверил Найтингейл. — Всё нормально. Я просто чувствую себя… Ватным. Голова кружится немного.       — Ватным, — переповторил Кавински. — Температура? Ты опять простудился? Таблетки должны были остаться…       Было ещё не прям уж и холодно, но кто же его знал? Могло и продуть. Особенно, после охоты. Леса Генриетты всегда были чуть более прохладными, чем городская местность. Или, может, это произошло после тренировок.       — Да нет, — вновь отмахнулся Найтингейл, устало плюхаясь на край кровати, и склоняясь, чтобы развязать шнурки ботинок. — Я почти ощущаю себя пьяным, знаешь. Или после похмелья, даже? Ну, в ушах всё гудит, голова ноет, тошнит — бесконечно хочется спать. Понимаешь?       Он понимал.       А ещё, он понимал, что Найт возился со шнурками непозволительно долго, будто правда был каким-то заторможенным.       — Не надо было тебе пить вчера перед охотой, — отругал он, поднимаясь с кровати, чтобы помочь. — Наверняка последствия.       Габриэль почти неверяще рассмеялся — будто Кавински сказал что-то дурное, и что-то, отдающее предательством. Оно и было понятно: в конце концов, кем был Джозеф Кавински, чтобы осуждать за выпитое?       Да и вчера из них двоих пил больше он, а не Найт. Последний обошёлся парой банок пива и был относительно трезвым всё это время, пока Кавински щедро осушал бар, оставляя чаевые всем подряд.       — Не смеши меня, — так и заявил ему в лицо Габриэль. Устав возиться с ботинками, он откинулся назад на кровать, издавая усталый вздох. — Это то, как ощущаются наркотики?       Кавински нахмурился пуще прежнего, стягивая с него полуразвязанные ботинки.       Он пытался вспомнить употреблял ли что вчера Габриэль — случайно, а не нарочно, потому что нарочно он к наркотикам не лез — но ничего не приходило в голову. Все банки пива были из своеобразного холодильника в машине Цзяна. Он не заказывал никаких коктейлей, воду попил из бутылки. Еда и десерты?       Блять, он не помнил.       — Ты чувствовал себя так всю охоту? — Уточнил Кавински, заползая снова на кровать, чтобы разобраться вдобавок и с курткой.       Найтингейл запыхтел. В обычное время, он бы, конечно, приподнялся, чтобы облегчить ему задачу — в этот раз, его тело даже не шелохнулось, когда Кавински кряхтя приподнял его.       Он словно спал, хоть и находился в сознании.       Как странно.       — Нет, — признался он, прикрывая глаза. — На охоте я просто чувствовал себя немного сонным. Сейчас — это.       Кавински прижался ладонью к слегка вспотевшему лбу Габриэля, но тот к удивлению был прохладным, почти даже ледяным. Полная противоположность его привычно пылающей коже.       — Ты правильно принял вчера свои таблетки перед сном? — Запоздало додумался уточнить Кавински, перетягиваясь к тумбочке рядом со столом, чтобы протянуть ему воду.       Габриэль едва напряг шею, чтобы присосаться губами к стакану, а затем снова вяло рухнул на кровать, рвано выдыхая.       — Не помню, — честно выпалил он. — Наверное?       — Ты вообще помнишь что-то со вчера? — Немного раздражённо бросил Кавински.       Он не хотел злиться на Габриэля, но его состояние его нервировало до невозможности, и он не понимал что и где могло пойти не так. Догадывался, само собой — только ответ ему не нравился.       — Кавински, дай мне пару минут, ладно, — выдохнул тот, слегка морщась. — Меня сейчас вырвет, если я продолжу разговаривать.       Кавински смолк.       Найтингейл закрыл глаза, и пускай он явно не спал — он знал, что когда тот спал, то дышал иначе тоже, чуть медленнее, спокойнее, не так резко как сейчас — он вряд ли находился в нормальном состоянии. Кавински, вопреки комку нервов, вынудил себя успокоиться.       Начиналось, подумалось ему. Всё начиналось.       Он почти механически поднялся с кровати, чтобы отыскать кусок ненужной тряпки, смочить её, и прижать ко лбу страдальца. Тот ничего не сказал, но его начало слегка потряхивать, поэтому Кавински накрыл его пледом, оставленным лежать дополнительным нагревателем на стуле. Подоткнул.       Найтингейл наверняка был пиздецки голодным.       Субботы были странным днём, потому что мальчишка не завтракал — давно перестал из-за побочек своих дурацких таблеток — и не ел ничего во время охоты, которая длилась приличное количество времени. Оставалось непонятным было ли это потому что еду ему там не предлагали, или потому что Найтингейл был упёртым ослом, который не принимал подачки.       Так или иначе, ему явно надо было поесть.       Правда в холодильнике не было готовой еды, только продукты.       Кавински мог либо заказать доставку, в правильности чего он сильно сомневался, учитывая что из вариантов был только фастфуд, а больные люди, вроде, от него здоровее не становились. Ну, или приготовление лучшего блюда Кавински — бутерброд.       Но это было вообще как-то не сытно.       Обречённо вздохнув, Кавински выполз на кухню. Там, он отчаянно побродил по кухне, ища подсказки или чудо в виде приготовленного заранее ужина, но не замеченного им ранее. Потом, немного нехотя заглянул в спальню, где дремал Джо Найтингейл.       Он сомневался, что тот был отличным советником или поваром, но Кавински знал ещё меньше, чем он, поэтому попытаться, попытался. Ожидаемо, наркоман со стажем не проснулся от попыток Кавински его отпинать — только забормотал что-то про свою жену, приобняв маленькую подушку с дивана, и откинулся назад как ни в чём не бывало.       Тварь.       Оставался только Прокопенко.       Прокопенко из Своры готовить умел единственным. Там где Кавински не понимал как сварить макароны, Цзян в отсутствии денег на приготовленную поворами еду брал лапшу быстрого приготовления, сетуя, что у американцев она была хуже оригинала, а Свон просто ел что попадалось, Прокопенко знал как следить за собой в случае глобальной катастрофы.       Вырос при кухарке дома — та ему уделяла внимания больше родителей. Даже по детскому разуму как-то прозвал ту мамой, за что довел до слез свою реальную мать.       Так или иначе: засранец что-то знал.       Поэтому Кавински набрал его.       — Алё?       Когда Прокопенко подобрал трубку, то на заднем фоне можно было расслышать приглушённую музыку и открытый кран воды.       — Объясни мне как приготовить… Спагетти, — перебирая пачки продуктов в шкафу, выпалил Кавински, не церемонясь с приветствиями. — Или рис. Что из этого легче?       — Во-первых, легче всегда спагетти, — отозвался Прокопенко, закручивая воду. — Во-вторых: нет. К, тебе, блять, нельзя на кухню. У тебя руки из жопы. Подожди Найта.       Он закатил глаза. Он тоже знал это. Что у него руки из жопы.       — Да не могу я, — раздражённо рявкнул он. — Найт свалился в дерьмовом состоянии, и он голодный. Пиццей тут не обойдёшься.       — Свалился? — Обеспокоенно уточнил Проко. — Что с ним?       Если бы, блять, я знал.       — Я ебу? Холодный весь, спать хочет.       — Боже, блять, К, ему не нужны спагетти, ему нужен суп, — простонал обречённо Прокопенко.       Охуенно.       С макаронами и спагетти Кавински справиться ещё мог — но с долбанным супом? Он его в своей жизни и попробовал-то в первые буквально неделю назад, когда Габриэль решил начать осенний сезон горячей еды, и откормил его кремовым.       Да, штука была охуенная, и он бы тоже с кайфом после такого выздоровел от чего угодно, хоть аппендицита.       Но Найт готовил её час с лишним, если не больше. И это явно был не процесс закинуть макароны в кастрюльку.       — Откуда я высру тебе суп? — Вздохнул Кавински, и собственная усталость в голосе его поразила.       — Тебе очень повезло, потому что я прямо сейчас готовил борщ и у меня даже есть в запасе. Если подойдёшь минуток пятнадцать, я занесу его в контейнере к дому Найтингейла.       — Что такое борщ?       — Какая разница… Боже, ладно, это такой красненький супчик. Квашеная свекла, всякая хрень… Короче, забей. Ща приеду.       Прокопенко сбросил звонок.       Кавински недовольно повёл носом, но больше ничего не предпринял — вернулся в спальню, чтобы проверить состояние пациента. Тот не сдвинулся с места ни на миллиметр, и выглядел всё так же. Но главное, дышал.       Он приподнял тряпку, провел ладонью по лбу мальчишки с прилипшими прядями, и поцеловал его в лоб.       Реакции было всё так же, ноль.       Кавински чётко для себя решил, что пора был что-то менять.       Расписание вечеринок, желательно.