State of Grace

«Джозеф покосился на свою маму. Та, сидя на краю кровати, утирала поток крови, идущий из курносого носа — впервые, он видел эту женщину в крови не после удара отца, а от чего-то более обычного, тихого. Нездорового там, внутри. Не снаружи.

— Ты когда-нибудь перестанешь это делать? — Тихо уточнил он, намеренно отводя взгляд в сторону.

Он не знал на что именно отсылался. Порошки или бутылки.

Так или иначе, она лишь покачала фыркнула.

— Занимаешься спасением утопающего? Я тебя такому не учила.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Джозеф Кавински ненавидел свою жизнь.       Нет, серьёзно. Происходящее напоминало игру с самым тяжёлым уровнем для выживания, и стояло настроенным оно, похоже, только у него одного: у всех остальных уровни явно были полегче и поспокойнее, не этим.       Он с самого утра почувствовал, что день намеревался стать херовым. Как минимум, потому что ему надо было поехать в Аглионби приличия ради, сдать квартальные тесты, покрутиться по зданию галочки ради. Для этого знаменательного события, ещё и пришлось встать раньше Найтингейла — кое-чей дом находился пиздецки далеко от Академии, и они толком не пересеклись, только обменялись сообщениями.       А потом тот внезапно перестал отвечать и на те, лишив его единственной радости дня, и подозрения Кавински что что-то было не так начали расти в поразительной прогрессии как никогда раньше. Прокопенко на его стенания только пожал плечами, предположив, что может тот мог быть занят в школе или отпроситься, чтобы провести время с Цзяном и Своном. Свон, впрочем, вскоре нашёлся спящим, оставив ему только один потенциальный вариант для теоризирования. Цзяна.       Ну, тут-то колокола окончательно зазвякали бедой — Цзян был худшим вариантом для времяпровождения, когда Габриэль странно себя чувствовал тоже. Слепой ведёт глухого, всё такое.       И, ну мать его, Кавински даже не ошибся!       Едва нашёл их, так тут на: Найтингейл, Цзян и блядская травка.       Найтингейл! С травой!       Это было определённо конечной.       — Сколько затяжек сделал? — Не скрывая раздражения в голосе, сложил руки на груди Кавински, сверля убийственным взглядом мальчишку, закончившего утирать лицо водой из бутылки.       — Да нисколько, — устало завозмущался Габриэль. — Я даже не успел к ней притронуться.       Вёл он себя не накурено, так что, этому Кавински поверить мог. Но лучше от этого ситуация как-то всё равно не становилась. Ни на минуту.       — И чем ты только думал? — Сокрушился он, усаживая Найтингейла на кресло. — Совсем мозги отбило или что?       Габриэль потёр переносицу. Опьянение явно медленно, но верно отступало, судя по его кислому выражению лица, но выглядел он всё равно неважно.       — В чём проблема, К? Почему я не могу позволить себе один раз в жизни раскурить самокрутку?       От такого вопроса Кавински опешил. Он даже звучал комично! Это ведь был Габриэль, мать его, Найтингейл. С пожизненной травмой на наркотики, на родного отца. Который говорил, что всё дурманящее мозги — зло, и который даже алкоголь не особо пил на вечеринках, исключая редкие дни.       Зато теперь он пил каждый второй день и хотел попробовать травку? Что, блять, за феноменальные трансформации, а?       — Ты ебанутый? — Не удержался он.       — Что, я не привлекаю тебя таким? — Внезапно взорвался Найтингейл следом. Он резко вскинул голову на него, озлобленный и обиженный, будто Кавински запрещал ему дышать, а не заниматься хуйнёй. — Я хорош только тогда когда я пай-мальчик?       — Что ты, блять, несёшь?!       — Что? Если я стану соответствовать твоему стилю жизни, то я перестану быть интересным? — Он вскочил на ноги. — Что я должен быть твоей противоположностью, чтобы привлекать тебя?       Кавински даже не знал что сказать. Это просто звучало как бред под горячкой. Начиная от того, что они никогда не являлись противоположностями друг друга, и заканчивая тем, что Габриэль посмел опустить его переживания до такого обычного дерьма.       — Нет, ты очевидно должен быть откровенным долбоебом, чтобы привлекать меня, не видишь? — Толкнув его в плечо, огрызнулся он. — И своим поведением, ты соответствуешь не моему стилю жизни, а своему папаше. Об этом не подумал?       От упоминания своего родителя, Габриэль отдёрнулся от него. Его лицо мигом помрачнело, брови сошлись на переносице. Кавински уже понадеялся, что это был волшебный момент осознания, что тот проебался, но тот разозлился только сильнее стоило мгновению мелькнуть мимо.       — Вау. Одна не произошедшая затяжка травки и ты ставишь меня на один уровень с ним? Как удобно, а главное справедливо — сам-то ты явно не на его уровне.       Кавински смолк.       Это не было ложью, но Найт не должен был так считать или говорить. Подтверждать, что—       Он стиснул зубы, переводя взгляд в сторону.       — Ты сам не понимаешь какую хуйню несёшь, — в конце концов, процедил он. — Бред алкоголика. Проспись.       — Я трезв, — закатил глаза Габриэль.       — Прости, я как-то не заметил, — съязвил Кавински, разводя руки. — С учётом-то как ты вбухиваешься каждый день—       — Ты, блять, серьёзно?       Габриэль раздражённо дёрнул себя за растрёпанные волосы. Кавински машинально поморщился, хотя больно было от этого жеста не ему.       — Лицемер, — в конце концов, произнёс Найтингейл, тыкая ему пальцем в грудь. — Что ещё скажешь? Что со мной тяжело встречаться?       — О, ты даже не представляешь насколько, — выпалил он следом, обнажая зубы.       Это не было правдой.       Найтингейл действительно был пай-мальчиком большинство времени. Но сейчас, в эти последние недели, он начинал сводить с ума его своим поведением. Это было сложно — очевидно же. Но сложно — не значит плохо! Он никогда не ждал лёгких отношений, даже не был создан для подобного.       Габриэль поджал губы. Затем, глухо объявил:       — Ну так проваливай, раз сложно.       Кавински застыл, неверяще поднимая на него глаза. Тот смотрел на него серьёзно, не прерывая зрительного контакта, почти убийственно. Сердце Кавински болезненно сжалось, запоздало начав стучать неровным, острым ритмом. Будто впервые за день ожило и вовсе.       — Я не собираюсь уходить, — сглотнул он.       — Мне плевать что собираешься делать ты. Раз сложно — свали. Тебя здесь никто не держит.       Когда Кавински хвастался тем, что они перенимали привычки друг друга, он имел в виду не это. Совсем не это.       Он болезненно вцепился зубами в нижнюю губу. Та мгновенно покрылась солёным слоем вязких капель крови.       Он никогда не оказывался на этой стороне конфликта. Даже не знал как повести себя правильнее. Быть терпеливым?       — Ты не имеешь эту ввиду всерьез, Найт. Сядь и успокойся.       — Что, не уйдёшь?       — С чего бы мне уходить из моего же места, — процедил он нервно. — Забыл, чья эта собственность?       Может, ему стоило сказать что-то другое.       Что-то мягкое, осмотрительное.       Потому что в следующее мгновение, Габриэль криво дёрнул уголком губ, и подхватив свою куртку, оставленную на спинке кресла, объявил:       — Ах да, простите, король. С вашего позволения уйду я. Не хочу мешать вашему фальшивому мирку.       Кавински едва удержал болезненный вздох.       Неужели обязательно надо было говорить это так.       — Иди нахуй, Найтингейл. Серьёзно.       — Я и так, — плюнул тот, проносясь мимо него.       Дверь амбара противно скрипнула, прежде чем захлопнуться за уходящим.       Кавински остался совсем один.       Он не хотел этого признавать, но руки его мигом затряслись, а глаза заслезились, хотя он не плакал — никогда не плакал. Сжав челюсть, он плюхнулся на кресло.       Он ведь даже не сделал, блять, ничего плохого! Раз в жизни-то!       Это было совершенно несправедливо. Он старался так сильно быть лучше для этого дурного мальчишки, и что в ответ?       Кавински раздражённо пнул бутылку, валяющуюся на полу.       Ему хотелось послать нахуй Найтингейла и заблокировать его телефонный номер, чтобы они больше нигде и никогда не пересекались — чтобы попытайся он вернуться назад, на коленях и в слезах, не смог бы, потому что Кавински не стал бы позволять себе повторять это снова. Любовь была слишком дорогим ресурсом, и у него не было на это сил, совсем никаких.       Он хотел—       Кавински выдохнул, поправляя дурацкие армейские украшения на шее, выданные Найтингейлом на день рождения.       …Габриэль никогда не вёл себя так раньше. Он не привык к подобному.       Это было его привычкой, вести себя как ублюдок, разве нет?       Габриэль постоянно терпел. И чтобы что? Чтобы Кавински кинул его, стоило ему повести себя как-то не так, один раз?       Да, определённо, Кавински был прав в этот раз, но—       Но какая, блять, разница, кто прав, а кто нет?       Габриэль Найтингейл был один сейчас где-то. И он ненавидел быть один.       Кавински выругнулся себе под нос, поднимаясь торопливо на ноги. Куда вообще пошёл этот идиот в таком состоянии, без мотоцикла? В лес? Один? В нездоровом состоянии ума?       Раздражения померкло под волной беспокойства. Он подхватил ключи из кармана, и не задумываясь, выбежал из амбара, готовясь искать того где угодно. Но и не пришлось: неожиданно, Габриэль нашёлся сидящим на улице, на прогнившей ступеньке. Лицо его было спрятано в коленях.       Кавински выдохнул.       — Найт, — позвал тихо он, коснувшись его плеча. — Вставай. Холодно. Вернись назад. Или сядь хоть в машину. Свалишься опять где-нибудь.       Тот только вяло помотал головой, но так её и не приподнял.       — Не веди себя как ребёнок, — машинально огрызнулся он.       От его фразы Габриэль только сжался — его плечи напряглись, и даже из-под кожаной ткани куртки было заметно как отчаянно он ёжился, будто и вовсе ждал удара.       Кавински зажевал внутреннюю сторону щеки. И выдохнул, прежде чем осторожно сесть рядом.       Он должен был быть мягче, верно?       Габриэль никогда не вёл себя дурно просто так. Наверное, он упустил что-то важное — причину такого поведения — и теперь всё происходящее вылилось в это. Не стал бы Найт просто так скатываться по наклонной, вести себя как он… Никто не вёл себя как Джозеф Кавински, если в голове не стоял бардак.       — Не расстраивайся, — неловко выпалил Кавински. — Я… Я не имел в виду ничего из того, что спизданул. Ты, наверное, тоже.       Я просто волнуюсь. Правда.       Он в ожидании покосился на мальчишку, но тот ничего не ответил. Даже не наградил мимолётным жестом. Кавински заёрзал, ненавязчиво прижимаясь своим коленом к его. Благо, тот хотя бы не отодвинулся прочь.       — Я погорячился, — продолжил он ещё тише, опуская взгляд на землю. — Хуйни наговорил. Но ты правда в последнее время ведешь себя как-то странно и не говоришь почему. Что я, блять, должен думать?       Давя отчаянное желание растрясти Габриэля за плечи, чтобы тот, в конце концов, посмотрел ему в глаза, Кавински замолчал, прикрывая глаза.       Терпеливо выдохнул.       Он вёл себя хуже временами. Габриэль справлялся — слишком легко справлялся — а значит, Кавински мог тоже.       Он был нормальным, сносным парнем. Должен был им быть… Иначе тогда зачем Найт его терпел, а? У него мало плюсов, но должен же он хотя бы с чем-то справляться, да?       Некоторое время они молчали.       Кавински начал уже подмерзать, когда Найтингейл, наконец, решил заговорить.       — Почему ты пришёл за мной? — Приглушённо прохрипел он, по-прежнему пряча лицо в коленях. — Я прогнал тебя. Себя. Почему ты пришёл?       Кавински внезапно вспомнился их прошлый год — перед тем, как Кавински доверил Найтингейлу свою последнюю тайну. Разрушенный театр, злые товарищи, состояние ломки… И что тогда сказал Габриэль ему?       — Потому что ты не хотел быть один.       Прежде чем он успел толком осознать происходящее, Габриэль выпрямился, и резко дёрнулся в его сторону, практически упав ему в объятия, и пытаясь спрятать лицо в ткани его футболки. Сердце Кавински нервно застучало и сжалось, и он поторопился крепко прижать его к себе, одной рукой подтягивая ближе, другой, прижимаясь к рыжим волосам.       Он не помнил когда видел Найтингейла в последний раз в таком состоянии. Вероятно, после его странного тягуче-чёрного кошмара, переполненного ничем и всем одновременно.       Увидит ли Найтингейл его снова сегодня?       — Прости, — прохрипел Габриэль, комкая под пальцами футболку на спине. — Джозеф, прости. Я не знаю— Извини. Я не хотел злиться на тебя. Я повёл себя дурно, я…       — Ну-ну, — он успокаивающе погладил его по волосам. — С кем не бывает, а? Раз в год и ты должен меня выбесить. Всё поровну.       Найт слегка задрожал в его руках, и Кавински вздохнул, прижавшись щекой к его макушке. Прикрыл глаза.       — Так ты планируешь рассказывать, что с тобой творится? — Он осёкся. Прокашлявшись, добавил: — Не то чтобы ты должен. Но было бы неплохо, знаешь.       — Ты был прав. Я просто действительно копия своего отца, — сказал тогда мальчишка, совсем, казалось бы, неразборчиво.       — Я не это сказал, — возмутился Кавински. — Я сказал, что ты скатываешься в его образ жизни. Это другое.       А потом ещё говорили, что это он драматично перекручивал слова! Ну с ума сойти можно.       — И как ты думаешь он дошёл до жизни такой? — Уже яснее уточнил Найт.       Потеряв жену, очевидно. Потеряй Кавински своего рыжего кошмарика, очевидно, он бы явно был ничем не лучше — только хуже. Но как это было связано с нынешней ситуацией, если…       Ах.       Кавински вдруг вспомнил разговор с пьяным Найтингейлом в машине, когда тот ни с того, ни с сего решил предположить, что тот себя убьёт, когда он его достанет. Вспомнил какой на дворе месяц. И он, конечно, не знал когда умер мальчишка Габриэля точно, но—       — Ну почему ты сразу не сказал? — Устало вздохнул он. — Не помню я про твоего друга, хоть убей.       Габриэль издал что-то среднее между смешком и всхлипом.       — Потому что я должен был справиться с этим, — отчаянно протянул он. — Потому что я… Потому что если я…       — Найт, — цокнул Кавински, поправляя скомканный воротник чужой кожанки. — У тебя на глазах умер твой лучший друг, я не думаю, что кто-то ожидает, что ты просто справишься с этим.       Друг, возлюбленный—       Грх.       Этого он вспоминать точно не хотел.       — Если я не могу справиться с этим, то что со мной станет, произойди что-то с тобой, Джозеф?       Этот вопрос прозвучал гораздо громче, чем предыдущие. Вынудил Кавински невольно застыть, машинально прижав его к себе крепче.       — Чего это ты меня уже хоронишь?       — Если ты не заметил, то никто не живёт долго, если они со мной.       После этих слов, Найтингейл нехотя отстранился от него, усевшись на ступеньках полноценно. Он уставился на него большими, немного влажными глазами. Его нижняя губа казалась прокусана до крови, как и его собственная раньше — ещё одна дурацкая привычка на двоих… Существовала ли она до этого? — и Кавински машинально потянулся мазнуть по ней большим пальцем.       Ему позволили.       — Если ты умрёшь, я убью себя следующим. Ты понимаешь это? — Просипел Габриэль откровенно.       В его глазах плескалось что-то нездоровое, совершенно болезненное и ненормальное, и Кавински хотелось сказать нет. Что Найтингейл не должен был умирать следом, что он должен был жить — но разве Кавински не хотел, чтобы все ушли вместе с ним? Разве его первой любовью не была смерть? Тогда в чём была проблема разделить её на двоих?       — Я не… — Он запнулся, прикрывая глаза.       Не умру? Не хочу, чтобы умирал ты?       — …Я люблю тебя, — в конце концов, торопливо выпалил он на испанском.       Габриэль взял его ладони в свои — они оба предательски дрожали.       — Я люблю тебя тоже, — вторил тот ему, уже на болгарском. — Только не оставляй меня. Пожалуйста.       Кавински подумалось, что он умрёт, но никак точно не отлипнет от этого мальчишки — пока он желанный здесь, как он может уйти куда-то прочь?       — Не оставлю.       Найтингейл поочерёдно поцеловал его ладони, прижимаясь к ним лбом. Кавински, наконец, позволил себе успокоиться.       Всё было хорошо.       — …Бля, я сейчас замёрзну, Найт, — заканючил он, слегка ёжась.       — Прости, — рассмеялся тот, смаргивая слёзы. — Домой?       Домой.       Кавински не знал о какой локации тот говорил — о поместье семьи Кавински или о своём месте в трейлер-парке.       По его мнению, однако, они уже были дома — со сцепленными руками так точно.