State of Grace

«Кавински скептично уставился на Прокопенко, что заёрзал подстреленной птицей, стоило его телефону зазвенеть рингтоном — индивидуальным, не привычным рэпом, а странным голосом русской леди, завывающей строчки, который Кавински не мог инстинктивно перевести. Исключая строчку мой мармеладный.

— Алё! — Донеслось по ту сторону телефона, едва звонок оказался принят. Чужой голос был громким, тягучим и звонким. — Илюша! Илюша, ты слышишь мамочку?

Он закатил глаза.

Раскрасневшийся к чертям Прокопенко вылетел из помещения почти моментально.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Дни, обычно тянущиеся для Кавински слишком долго и мучительно, даже под эффектом наркотиков, пролетали пулей рядом с Габриэлем Найтингейлом. Магия или нет, он не знал. Только понимал, что не успевал уместиться в моменте, как наступал другой. Ноябрь сменился декабрём, декабрь — концом.       Сезон Рождества и всякого дерьма.       И — впервые — Кавински его вроде даже ждал.       Свора, как и всегда, разъехалась. Даже бедолагу Свона пригласили отмечать с семьёй Цзян. В этот раз, правда, в кабину в Альпах, так что, он с Цзяном, наспех сдавшим экзамены, свалили первыми же, напевая дурацкие рождественские песни себе под нос по дороге в аэропорт.       Последним должен был отчаливать Прокопенко, и, честно говоря, выглядел тот не особо радостным этому. На удивление.       На прямую он, само собой, ничего им не сказал. Однако Кавински чувствовал что что-то было не так. Правда, непонятно было ли это сбоем в системе, или у Проко что-то случилось за кулисами о чём он никому не рассказал. Опять.       — И откуда ты находишь эти фильмы? — Немного обречённо простонал Кавински, забрасывая ноги на ручку кресла, на котором полулежал Прокопенко, жующий принесённый с собой попкорн в пакетике: тридцать секунд в микроволновке, и те лопались, обращаясь во что-то волшебное. — Ну вот кто целевая аудитория этого?       Габриэль благополучно избежал участи просмотра старых чёрно-белых фильмов, выглядящих как дорогая попытка республиканцев сделать Штаты прекрасными снова, хотя что-то подсказывало Кавински, что тому бы это дерьмо понравилось. Но вместо этого тот был заточен на тренировке в честь грядущего начала сезона, и не мог даже толком провести с Проко последний день в Генриетте перед отбытием.       — Твоя мамка, — закатил глаза Прокопенко.       Кавински помычал.       — Скорее всего, да. Бля-я. Реально.       Женщина на экране чем-то её и напоминала, хотя Проко не мог этого знать. Завивка Мэрилин Монро, белоснежные бусы на тонкой шее, бархатное платье... Что-то из раннего репертуара его мамаши, до отца.       — Милая, я дома! — Пропел актёр мужской роли, открывая широко двери нараспашку.       Актриса заулыбалась, такая безупречная и яркая, и развернулась к нему лицом, руками указывая на накрытый стол с индейкой и рядом других блюд:       — С возвращением, дорогой!       — Меня сейчас блеванёт, — вздохнул Кавински, потирая глаза.       Прижавшись ладонью к щеке, Кавински попытался представить себе такую картинку в их с Найтингейлом доме, будущем. Само собой, женой пришлось бы быть ему: хоть готовить умел только Найт, очевидно, он так же был единственным рабочим человеком в семье. Кавински отказывался находить себе нормальную скучную работу, да и тот никогда ему ничего подобного не предлагал.       …Может, ему надо было попытаться научиться готовить, в таком случае.       В любом случае, если бы его приветствовал вечером Габриэль этой тупой фразой, про возвращение домой, то это не звучало бы так плохо.       — А чё твоя мама тоже такое смотрит? — Тряхнув головой, Кавински боднул Прокопенко коленом в колено.       — Моя? — Прокопенко насмешливо улыбнулся. — Ну нет, она больше там, по Признания Шопоголика, вся хрень. Она не любит особо такое. Ну, семейное.       Ну, да.       Эвелина Прокопенко такой фигнёй явно не маялась — для этого были кухарки и остальные рабы. Ей подавай чёрные пятницы, недели моды, ногти и всё соответствующее. Хоть кто-то в этой семье ценил себя.       — Класс, обязательно заценю, — сухо протянул он. — Ты с ней чё, поссорился? Впервые не ссышься в штаны от поездки домой?       — Да не ссорюсь я ни с кем, — защитился моментально тот, чем только вызвал больше подозрений. — Нормальные люди с родителями не ссорятся.       Ну...       Ладно, они с Найтом являлись дурным примером, портящим общую статистику. Но тот же Цзян! Вроде, их семья казалась относительно нормальной, и всё равно, те ссорились. Верно?       — Эй, это у вас в доме, видимо, диктатура после Ленина не прошла, — протянул он, легко пожав плечами.       — Да не диктатор он. Это Сталин был, — Прокопенко потёр лицо.       Выглядел он раздражённо, и вряд ли по причине обсуждения вождей родительской родины. Кавински вопросительно вскинул бровь, когда тот на него покосился, и тот вздохнул.       — Да блин. Капают на мозги каждый раз, когда звонят, — он тяжело вздохнул. — Кем я там стану, куда поступаю… Да мне-то откуда знать!       — Так тебе ещё это, два года до выпуска, — напомнил он.       — Им поебать.       Да, неудивительно. Папаша-то был один из этих, выбравшихся из говна в миллионера. Ему лишь бы затереть, что сын у него рос избалованным, а тот в его годы, на заводах впахивал, и в сибирский мороз ползал на работу пешком как миленький...       Впрочем, замешательство друга Кавински разделял. Он даже примерно не знал кем бы мог быть Прокопенко после окончания школы. Учился-то он хорошо, знал много, но что с того? Ему вроде тоже ничего особо не нравилось так сильно — по крайней мере, он не говорил о таком раньше.       — И какие идеи? — Полюбопытствовал Кавински.       Он-то своё будущее уже начинал видеть.       Смешно, что остальные, пока не разобрались.       Цзян так вообще не хотел разбираться никогда — вечная содержанка своих родителей. Возможно, если он очень постарается, ему даже удастся это провернуть. На волне сентиментальности так точно.       — Пулю в висок и поделом, — прыснул Проко, прикрывая глаза.       Кавински болезненно дёрнулся, с размахом вдарив мальчишке по плечу. Тот вскрикнул, начиная потирать ушибленное место.       — Алё!       — Хуйню не неси, — плюнул он, отводя взгляд в сторону.       Прокопенко от неожиданности звонко рассмеялся.       — Вы посмотрите на этого защитника невинных жизней! Курт Кобейн высказался! Один поцелуй от парня и он теперь ноется на шутки про смерть.       Кавински раздражённо заскрипел зубами, почёсывая себя вдоль шее.       Конечно, Прокопенко ничего не знал и не понимал — так и должно было быть. Узнай он, всё бы переломалось и испортилось, стало бы противным и неправильным. А ему сполна хватало мерзости и слякости на улицах Генриетты. Незачем было ещё впутывать этого идиота.       — Да ладно. Наверное, папаша после университета закинет меня к себе секретарём, — он вздохнул, тряся миску в поисках остатков попкорна. — Буду приносить ему кофе и ставить печати на бумажках.       — Ого, бизнес твоего отца легальный, — сухо свистнул Кавински.       — Нет, но бизнес которым он прикрывает свой — да.       Они ухмыльнулись друг другу.       Ненадолго повисла лёгкая тишина. Он покосился на Илью, вернувшегося к просмотру фильма как ни в чем не бывало, и не удержавшись, небрежно бросил:       — Да ты придумаешь ещё что-то. С тебя станется.       — Ав-в, — он ухмыльнулся, подёргав бровями. — Ты такой миленький. Я обязательно должен поцеловать Найта в знак благодарности.       Глаз Кавински дёрнулся.       — Убей себя.       Прокопенко тихо захихикал.       Кавински подумал, что ладно. Ладно. Прокопенко мог нести чушь, угрожать поцеловать его парня, издеваться над ним за его редкие проблески интереса — он мог всё это делать сколько хотел. Главное, чтобы он был живым и здоровым, настоящим. Даже в фальше. Даже так.

***

      На колонке Кавински рубилась во всю громкость песня блондиночки Габриэля — у той недавно вышел новый альбом, и с тех пор, тот никак не мог перестать пытать Свору, спрашивая их мнения и понравившиеся песни — когда он решил предпринять тактическую попытку научиться готовить.       Это должно было быть легко.       Как минимум, потому что он не пытался приготовить ничего сложного: обжарить порезанную на кусочки курицу и сделать картофельное пюре. Что могло пойти не так? Ничего! Вырезка из журнала с рецептом, где поэтапно был описан процесс, выглядела простенько.       Почистить картошку — кинуть вариться. Порезать курицу — пожарить на сковороде.       Раз, два, обчёлся.       Продукты он купил, посуда уже имелась, время — тоже. Кавински прикинул каким довольным будет Габриэль, когда вернётся после работы, и приступил к работе.       …Первая сложность его настигла при очищении картошки.       Чистилась она дерьмово. Он резал больше, чем отдирал кожуру, но он не очень понимал как это исправить. Поэтому смирился. Семь картошин полетели в закипевшую воду.       Потом на арену вышла курица.       Разморозилась она для начала как-то дерьмово, что — он считал — не было его виной, поэтому что он крутил её в микроволновке минут десять. Порезать он её порезал, посолил, швырнул жариться.       …И немного отвлёкся.       Ну да, она немного перегорела. По краям. Но выглядела съедобно. Считай, вышло такое домашнее барбекю, да?       Вскоре сварилась картошка. Кавински вооружился вилкой и начал мять её в кастрюле — размякшая и растоптанная картошка в воде, честно говоря, выглядела не очень. Вода почему-то пропадать отказывалась. Он решил вытрясти пюре через дуршлаг: так стало получше.       Советы в газете твердили, что ещё надо было добавить сливочное масло, но он не понял к чему именно и куда, поэтому шмякнул его внутрь пюре.       И, ужин был готов.       Кавински устал как собака к тому времени, когда это совершилось, а ещё, ясно понял, что готовил он как-то не очень, а приготовленный результат больше напоминал еду в столовой в школе, в Болгарии, что комплиментом не являлось.       Он уже планировал выкинуть это дерьмо греха подальше, и помыть посуду, чтобы не оставлять за собой лишних следов, когда Габриэль, бесшумно вернувшийся домой, застал его врасплох со спины.       — Воу, чем пахнет?       Кавински застыл с миской в руках.       Успел бы он выкинуть её из окна?       Вряд ли.       — Ничем. Ты когда пришёл с работы?       — Только что, — мыча в такт песне блондиночки, приблизился к нему Найтингейл. — Дай посмотрю, что это... Ого!       Габриэль повис через плечо Кавински, разглядывая шедевр года, и лицо его удивлённо вытянулось. Кавински напряжённо вгляделся в его морду, ища признаки, так называемого, отвращения прекрасным, но тот просто поморгал пару раз в удивлении, прежде чем растроганно улыбнуться.       — Это мне?       Он тяжело вздохнул.       — Забей, а. Это херня полная, я щас закажу тебе доставку, и отмою эту хуйню.       — Эй! — Габриэль обиженно нахмурился, выхватывая у него их рук тарелку. — Даже не думай.       — Я серьёзно, — раздражённо клацнул зубами он. — Найт, это дерьмо для собак, не трогай.       Но было поздно — отодвинувшись от него подальше, Габриэль, схватив из стаканчика с приборами вилку, набрал себе немного пюре и кусочка курицы на кончике, втолкнув её в рот. Лицо Кавински скривилось почти машинально.       Уголки губ Габриэля, растянутые до того в улыбке, немного задрожали, норовя спуститься вниз, но он героически выдержал этот удар. Только очень медленно зажевал опробованное.       Кавински притворился, что не заметил как его хватка на тарелке стала до того сильнее, что у него побелели костяшки.       Прикрыв глаза, он, наконец, сглотнул еду.       — Это совсем не плохо, — солгал он, подцепляя вилку снова. — Особенно для первого раза.       — Ты долбоёб? — Не сдерживая красноречивости, выплюнул Кавински. — Выплюнь немедленно и выкинь. Ты себя отравишь. Даже я это жрать не буду.       С его талантами в готовке, ему, наверное, надо было искать работу, и позволить Габриэлю быть домохозяйкой, если честно. Или нанять им слугу. Второе вероятнее первого — Кавински убил бы себя, запри его общество где-то в офисе, ещё и на восемь часов.       — Я доём всё до конца, — упёрто заявил Габриэль, усаживаясь на высокий стульчик. — И мне всё нравится — готовка от тебя, Джозеф, лучшее, что я мог получить. И всё равно на качество.       — Ну, то есть ты подтверждаешь, что качество дерьмовое, — Кавински закатил глаза.       Габриэль спас себя от ответа посредством заталкивания вилки себе в рот. Метод был действенным — от вида на то, как Габриэль жевал, его становилось так жалко, что он не мог его и ругнуть.       — Если ты отравишься, то я не буду за тобой ухаживать, — пообещал Кавински, поворачиваясь назад к раковине, чтобы домыть посуду.       Что было ложью, и они оба это знали.       — Мне всё нравится, — упёрто повторил Габриэль.       Благо, с мытьём посуды Кавински справлялся отлично, поэтому проблем не возникло.       То и дело, он кидал косые взгляды в сторону ужинающего Найта, который периодически останавливался после укусов, чтобы перевести дух — буквально — и надавить себе на горло в явно попытке не вырвать к чертям собачьим. И даже так, он всё равно доел этот откровенный пиздец.       Принеся ему тарелку для мытья, Габриэль поцеловал его в щёку.       — Спасибо за ужин, Джозеф. Я ценю.       — Ой, завали ебало, — Кавински закатил, выдёргивая у того из рук тарелку. — Пиздец. Кретина кусок.       Габриэль рассмеялся, поцеловав его ещё раз, уже в затылок.       — А чего это ты так резко, кстати? Ты же никогда не интересовался готовкой.       Какой деликатный способ поинтересоваться планировала ли рубрика его готовки быть постоянной, и сколько ещё надо было давиться этим дерьмом под названием ужин. Его будущий муж был явно романтиком.       — Хуйни насмотрелся, — Кавински вздохнул. — Больше никогда. Клянусь.       Габриэль перебрал его волосы на затылке, целуя его в край шеи, и Кавински опустил взгляд на тарелку, которую мыл, чтобы сосредоточиться греха подальше.       — Всё было вовсе неплохо, К, клянусь, — заворковал он. — Ну да, может это не пятизвёздочное блюдо, но...       — Да так и скажи, что этим травить только собак на улицах, — обиженно огрызнулся он. — Чего это ты мне смягчаешь здесь всё? Не ребёнок же.       — Я буду кушать всё, что ты мне приготовишь, — очень уверенно и ничуть не шутливо, выпалил Габриэль. — Я серьёзно.       Честно говоря, Кавински вообще не сомневался, что этот долбоёб не шутил. Умел он такой хуйнёй заниматься. Ради любви-то — особенно, как он его называл, своей главной.       — Делай что хочешь, дурак, — Кавински уложил мокрую тарелку на сушку, и смыв остатки пузырьков с рук, закрыл кран, тянясь к висящему у стены полотенцу. — Только ради Бога, попей активированный уголь, а? Я серьёзно.       Габриэль надулся, когда он к нему повернулся.       Кавински выразительно вскинул брови:       — Мне что, пересказать весь процесс своей готовки, чтобы убедить тебя принять активированный уголь?       Габриэль открыл рот. Закрыл.       Чутьё явно ему подсказывало, что услышь он полный рассказ, то его бы вырвало этим ужином прямо на месте, поэтому он примирительно улыбнулся, словно делая ему одолжение:       — Ладно.       Кавински закатил глаза, пропуская его вглубь дома.       М-да.       А всё-таки, тёлки, говорящие, что мужик оставляет их из-за готовки лгали — некоторые из них сожрали бы и цианид на блюдечке!       Он довольно улыбнулся, закинув полотенце к себе на плечо.       Ну или ему так повезло с будущим мужем.       Один вариант краше другого.