Глава семидесятая. Джозеф Кавински
9 ноября 2025 г., 00:00
«Джозеф забарахтался, слепо пытаясь пнуть ногой догнавшего его родителя. Его рука машинально сжала упавшую неподалёку статуэтку, привезённую матерью из Болгарии, и когда отец навис над ним с поднятым вверх ножом, намеренный распороть ему грудь, он с размаху ударил ею об его висок.
Нож выпал из рук мистера Кавински, и его сын едва додумался откатиться, прежде чем тот повалился наземь лицом.
Тяжело дыша, он перехватил упавшее оружие себе в руку, и застыл в ожидании.
Однако, минула минута, и мистер Кавински не спешил подниматься на ноги или издавать звуков.
Джозеф сглотнул.
Дверь спальни открылась, и его мать высунула голову в проём, любопытно рассматривая обстановку в помещении.
— Он сдох? — Уточнила она небрежно.
И лишь тогда, до Джозефа дошла суть произошедшего: его долбанный папаша правда сдох.
Не удержавшись, он нервно рассмеялся.
…Это всегда было так легко?»
— Из воспоминаний Джозефа Кавински.
***
Что могло спровоцировать возвращение дикого, несравненно животного кошмара посередине каникул, заполненных ничем, кроме как лёгким празднеством, Джозеф Кавински не знал. Даже примерно. Но на второе утро наступившего нового года, проснувшись в полном одиночестве внутри своего театра — где был Габриэль? Где был Габриэль? — задыхаясь от увиденного во сне, и от ощущения знакомых ледяных рук на своём горле, Кавински понимал: это случилось снова. Он притащил из своего сна… Кого-то. Торопливо поднявшись на ноги, борясь с лёгкой, ватной координацией, норовящей утянуть его назад в оковы сна, он завертел головой по сторонам, отчаянно пытаясь вглядеться в тени затемнённого помещения. Сердце его тревожно ударялось об грудь, угрожая взорваться с минуты на минуту, а глаза отказывались фокусироваться. И даже так, он увидел его. Своего отца. Мистера Кавински. Человека, которого не должно было быть здесь. Он стоял высокой фигурой у металлической двери, ведущей наружу, и Кавински не видел его выражения слишком хорошо, но не сомневался в выражении на чужом лице: густые брови сведённые на переносице, покривленные тонкие губы, и суженные тёмные глаза. Извечное разочарование на актёре полного безразличия. Предупреждение перед нападением. — Джозеф. Его голос звучал так же, как звучал всегда в детских воспоминаниях, в последний раз, когда он видел его вживую, и во снах, где тот его преследовал годами. И он ненавидел то, как даже спустя все эти годы, этот звук вонзался в его затылок маленькими иголками, стремительно загоняющимися под кожу всё глубже с каждой произнесённой репликой. — Подойди сюда. На секунду, он почти машинально сделал шаг вперёд. А затем, опомнившись, застыл. Его отец пришёл его убить — в этот раз, по настоящему. Чем он думал, решая отыграть привычную роль послушной марионетки? — Подойди, — повторил тот громче. — Ты же не хочешь меня разочаровывать? Джозеф медленно попятился назад, пытаясь вспомнить в каком кармане джинс валялась связка ключей от дома. Те, однако, ощущались предательски пустыми, и лишь ткнувшись спиной в дверь, ведущую наверх, он запоздало осознал, что та была открыта: должно быть, Найт оставил её таковой, когда выходил наружу. — Не начинай эту игру, — предупредил мистер Кавински, двинувшись вперёд. Джозеф не ответил. Резко опрокинув перед собой длинный, незаполненный ещё ничем шкаф, он с размаху распахнул дверь, практически вылетая прочь. Он едва не споткнулся, впечатавшись ладонями об ступени, и даже так не остановился. Не имел права. Позади раздался недовольный рёв отца, сопровождаемый грохотом разбивающегося стекла — Джозеф вылетел наружу, морщась от яркого солнечного света, и торопливо вскочил на ноги, летя дальше по коридору. Его первым инстинктом было влететь в ванную, где была вентиляция, но дверь как назло не поддавалась — он дёрнул ручку трижды, но та, казалась, была запертой. — Мама! — Обессиленно рявкнул он, пытаясь выломать дверь плечом. — Мама! Ничего. Тяжёлые шаги отца послышались уже где-то рядом, в коридоре, и Джозеф сдался, метнувшись на кухню. Окно. Он мог вылезти из окна, скрыться в лесу. Правда, едва он с грохотом поднял ставни, пытаясь выбраться наружу, как Мистер Кавински, всё же, нагнал его — схватил за лодыжку, со всей силой отшвырнув его назад. Джозеф пролетел через всю кухню с болезненным вскриком, вписавшись затылком об стену. Мистер Кавински захлопнул окно, разворачиваясь к нему лицом. Дверь ванной скрипнула. Они почти оба машинально повернулись на вышедшую наружу женщину, поправляющую сползающую ночнушку. Она медленно изучила взглядом картину перед собой. И криво улыбнулась. — Виктор, — просипела она. На минуту, отец отвлёкся. Сглотнув, не желая терять последний шанс, Кавински вновь рванул в сторону. В этот раз в спину ему раздался хохот матери. Его попытка избежать неизбежного быстро провалилась — отец настиг его в одночасье, болезненно наступив подошвой туфлей ему на горло. Джозеф закашлялся, ударяя машинально ладонью по полу, и застыл, уставившись в ужасе на криво улыбающегося мужчину. — Я же сказал, Джозеф. Не разочаровывай отца. Впервые после своего пробуждения, Джозеф распахнул рот, чтобы что-то сказать — может, извиниться и отсрочить тем самым себе время — но запоздало понял, что не мог выдавить ни звука. Как, сука, всегда. Он сжал губы в тонкую полоску. Сдался. Он прожил сносную жизнь. У него было отличное Рождество. Всё было нормально. Когда половицы сзади его отца скрипнули, то Джозефу с досадой подумалось, что его мать решила подобраться ближе: увидеть шоу с первых рядов, посмеяться ещё, стать— Он не ожидал глухого удара, прилетевшего в висок его отца. Как и в первый раз, годы назад. Сила, с которой это произошло, оказалась достаточной, чтобы мистер Кавински лишился сознания, повалившись прямиком на Джозефа, неосознанно вытянувшего руки, чтобы удержать его чуть поодаль от себя. Сердце мужчины всё ещё слабо билось. В удивлении и странном ужасе, он уставился на бессознательного родителя по виску которого начала стекать кровь, а затем, чья-то рука схватила мистера Кавински за шкирку, столкнув его прочь с Джозефа. Тело рухнуло слева от Кавински, на спину. И тогда он впервые осознал, что перед ним возвышался Габриэль. Его Габриэль. — Найт, — просипел он с лёгким облегчением. Но горящие глаза мальчишки сверлили убийственным взглядом мистера Кавински, не его — и прежде чем он успел осознать, Габриэль вновь занёс над собой биту. Следующий удар прилетел мистеру Кавински прямиком по лицу — ещё один, критический. Контрольный. Но на этом Габриэль не успокоился. Вновь и вновь, раз за разом, он заносил биту, нанося шквал однотипных, но резких ударов по лицу его отца. Растерянный, Джозеф наблюдал за тем, как некогда знакомое лицо становится кашей — месивом, неспособным быть распознанным даже родственниками. Кровь то брызгала на него, то на туфли Найтингейла, то растекалась лужей под головой родителя, пачкая светлый линолеум. Где-то неподалёку безудержно хохотала его мама. Джозеф чувствовал себя одновременно пьяным и сонным — нереальным. Но мир вокруг не был выдуманным, а мальчишка, которого он любил, смотрел на искажённый труп перед собой с холодной яростью: ничего не выражающей гримасой, выдающей в нём мстителя только действиями. В какой-то момент, не выдержав напора ударов, бита разломалась надвое. Габриэль с пренебрежением плюнул, швырнув ту в сторону, и склонился над трупом, закатывая рукава. Тогда, опомнившись, Кавински схватил его за руку, болезненно сжав, прежде чем тот решил продолжить начатое. — Он мёртв, — тихо и немного торопливо сказал он. — Достаточно. И, наконец, Габриэль выполз из странного транса. Сморгнув навождение, корку льда, казавшуюся чужой и пугающей, Габриэль смягчился, сжимая лицо Джозефа в своих ладонях. — Ты в порядке? Где-то болит? Он уставился на него почти с замешательством: скачок между Найтингейлом, превратившим его отца в кашу, и его Найтом было таким лёгким, быстрым и моментальным, что он не сразу осознал произошедшее. Джозеф ещё раз покосился на труп мистера Кавински — затем снова на взволнованного Габриэля. И, не удержавшись, расхохотался. Звонко, бесконечно, неверяще — расхохотался так, что его невольно наклонило назад, и он выполз из-под рук Габриэля, упав спиной на пол. Его мать, эта странная женщина, отразила его хохот, где бы она не находилась. И от одной мысли, какой странной была эта картина — двое задыхающихся сумасшедших, окружённых убийцей и убитым убийцей! — стало только смешнее. Джозеф Кавински был жив. Даже если реальность и являлась бредовее его снов.***
В поместье семьи Кавински царила тишина — не напряжённая как обычно, и выдающая в фальшивой роскоши заполненные призраками помещение, а немного… Мёртвая. Такая же окутывала старые апартаменты в Нью Джерси, в день, когда Джозеф убил своего отца. Неудивительно, что она посетила его снова сейчас, пускай в этот раз руки его и были чисты. Вода в ванне, где лежал неподъёмным грузом Кавински, стремительно остывала, но он по-прежнему не мог заставить себя подняться. Его мать давно вернулась восвояси, к себе в комнату. Габриэль, он знал наверняка — выглядывал первые полчаса из окна — занимался тем, что избавлялся от трупа. Теперь же, судя по шуршаниям и шагам в коридоре, должно быть, отмывал пол. Джозеф всё продолжал ждать, когда же он проснётся. Этого не происходило. Руки так и чесались закурить, но он не курил уже полгода, и не очень хотел разрушать свою победу, честную и неподкупную, вмешательством родителя, привыкшим на протяжении всей жизни портить всякое хорошее начало, которое ему приходилось взращивать своими силами. Дверь ванной отворилась. — Джозеф? Голос Габриэля звучал слегка скрипучим. Кавински, не поворачивая головы, покосился в его сторону. Он выглядел так же как и всегда, его мальчик. Более встрёпанный, с пропавшими элементами одежды — куда-то запропастилась клетчатая рубашка, которая была поверх его футболки — и влажными волосами, но всё же, несомненно это был он. Аккуратный в своих попытках защитить, нежный в проявлении любви. — М? И куда делся тот человек, возвышающийся над трупом его отца сегодня? То странное, безразличное, ледяное создание, сотканное из ярости и безжалостности: отражение лица Виктора Кавински, когда тот расправлялся со своими врагами и сыном. Где оно пряталось в обычное время? И подчинялось ли оно ему? — Ты голоден? Или, может хочешь чего-то попить? Он слабо качнул головой. — Присядь лучше, — велел он. Габриэль повиновался. Прикрыв за собой дверь ванной, он подошёл поближе, прежде чем бесшумно усесться на пол перед его ванной, уложив скрещенные руки на бортик. Яркие глаза отказывались переставать изучать его лицо. — Я напугал тебя своим поведением? — Тихо уточнил тот внезапно, поджимая губы. Напугал было не совсем правильным словом: Джозеф в действительности не боялся в этой жизни никого, кроме своего отца. И то, с попеременным успехом — порой он хотел умереть так сильно, что надеялся, что тот его настигнет, навсегда погрузив в отвратительное состояние беспомощности. — Не льсти себе, — просипел он. Но смутил? Вызвал подозрения? Может, чуть-чуть. Да. — Извини, — Габриэль прикрыл глаза. — Я не знаю, что на меня нашло. Просто… Я испугался, что он что-то с тобой сделает, и я— Потом всё было как в тумане. Кавински знал, что зря. Что Габриэль Найтингейл любил его так искренне и неподкупно, как не любил Джозефа Кавински в этом мире совершенно никто. Что всё учинённое им сегодня, кривое, кровавое и уродливое, животное — было сделано в его честь. Что будь тот монстром всегда, монстром по отношению к Кавински, то он бы в порыве злости, накинулся и на него. Но Кавински видел как стоило ему коснуться пылающего мальчишки, как тот сразу же смягчился. Переменился. Сдался. Ему даже не надо было умолять, чтобы это произошло: только коснуться. И это было демонстрацией гораздо более громкой, чем что-либо ещё. — За что ты извиняешься? — Кавински дёрнул уголками губ. — Ты меня спас. Разве это не то, что ты должен делать как мой парень, а? Найтингейл кивнул, заметно расслабившись от его слов. — Всё равно. Картина была немного уродливой. Мне стоило— Если бы я уже начинал что-то такое, — исправился тот резво, — то мне стоило бы сделать это вдали от тебя, не на твоих глазах. — Лишаешь меня моего законного зрелища? — В привычной себе манере, не скрывая откровенной насмешки в голосе, склонил голову набок Кавински, прижимаясь щекой к своему плечу. — Найт, забей. Картина мозгов моего отца, размазанных по полу, будет моей любимой целую вечность. Отчасти, Кавински не шутил. Но по большей степени он имел в виду то, что впервые за всё это время, он ощущал себя так, словно его отец, наконец, перестал быть угрозой. Ведь и появись он теперь снова, вырвись наружу из страшных кошмаров, то что? Чем он был, если не пустым звуком на фоне Габриэля Найтингейла, способного разобраться с ним так легко и без колебаний? Настоящей фальшивкой. Пустым звуком. Ничем. — Фу, — в конце концов, отозвался Габриэль, хотя его уголки губ немного дрогнули вверх. — Лучше скажи мне… Что я могу для тебя сделать? Ты же знаешь, я сделаю всё, что смогу. И всё что не смогу, придумаю как сделать, тоже. Кавински знал. Его первым инстинктом было отмахнуться от предложения, прежде чем его настигла осторожное, нежеланное напоминание. — Есть кое-что, — выдал он нехотя. Подвергать дополнительным беспокойствам и неприятностям Найта не хотелось, но Кавински не мог сделать этого сам, и уж точно не планировал умолять помочь свою мамашу. Сомневалась, что та бы не испортила всё ещё больше. — Да? — Немного обнадеженно уточнил Габриэль, выпрямляясь. — Эта хрень, — выплюнул он, отсылаясь на погибшего родителя, — выползла из моего сна, как ты мог понять. А где-то в Нью Джерси ошивается фальшивка настоящая. Мне нужно, чтобы ты набрал его номер и убедился, что тот жив и функционирует складно. Мне не нужны проблемы. Важно было поддерживать иллюзию, что вытащенный из снов, запрограммированный совсем чуть-чуть отлично от оригинала, Виктор Кавински был жив и здоров. Что продолжал работать, принимать какие-никакие решения, портить всем жизнь своим существованием. Ведь реши весь мир, что тот умер в действительности, то закончилось бы это отвратительно. Слишком много врагов, долгов и выкрутасов имелось на его счету. Такое, при смерти обладателя, всегда и без колебаний, переходило по душу оставшейся в живой семьи. И Кавински совершенно не хотел отбиваться от сотни разъярённых мобстеров, решивших будто ему до них было дело. — Конечно, — Габриэль расслабился. — Очевидно, не говори ему кто ты или зачем звонишь, — добавил Кавински быстро. — И скрой номер перед звонком. Он не удивится, что у кого-то есть его номер — его знает весь Джерси — но ему это может не понравиться, и он может заинтересоваться владельцем номера. Так что, осторожнее. Не сдавай ничего толком: просто убедись, что он жив. Соври, что тебе его дали номер по неправильной причине— — Джозеф, я понял, — успокоил Габриэль, коснувшись слегка его предплечья. — Я всё сделаю. — Я бы позвонил и сам, — уточнил он, почти защищаясь, хотя его ни в чём не обвиняли. — Но сукин сын знает мой голос. — Конечно, — согласился Найт. — Оставь это мне. Я всё сделаю. Нехотя, Кавински продиктовал номер телефона родителя: факт того, что он помнил его наизусть, по-прежнему вызывал чистое, неподкупное отвращение. Габриэль вышел из комнаты, чтобы позвонить, и Кавински, вслушиваясь в короткий и приглушённый диалог, всё же, расслабился достаточно, чтобы задремать прямиком в ванной. Он знал, что когда он откроет глаза в следующий раз, то будет надёжно укутан в одежду и одеяло, и залюблен. Потому что Найтингейл был здесь. И потому что, тот защищал его, несмотря ни на что.
