Глава семьдесят вторая. Джозеф Кавински
23 ноября 2025 г., 00:00
«Мама неторопливо вошла в кухню. Столкнувшись лицом к лицу с Джозефом, который стоял, склонившись у раковины, оттирая кровь с рук — небольшой подарок от отца — она неодобрительно покачала головой, поцокав пару раз.
— Хоть бы раз затреснул ему в ответ.
Он невпечатлённо вздёрнул брови.
Как он, в три раза ниже родителя и очевидно слабее, должен был вообще дотянуться до лица отца, чтобы как-нибудь ему вмазать, он понимал не сильно. Не говоря уже о том, что за такого рода тявканье, ему бы просто прилетела пуля в лоб.
Но отвечать он не решился — его мама едва соображала. Смысл?
— Вот как будто бы ждёшь, что за тебя кто-нибудь заступится. А кому ты с таким сдался, а?»
— Из воспоминаний Джозефа Кавински.
***
Честно говоря, Джозеф Кавински чихать хотел на футбол. Да и кладя руку на сердце, на любой существующий вид спорта, начиная от гребли столь нежно любимой их академией, и заканчивая бальными танцами, которыми — оказывается — Прокопенко занимался в детстве, пока его папаша не прознал, что мамка записала его на что-то такое бабское, что все его давно почившие родственники прокрутились шашлыком в Аду. Но любить Габриэля Найтингейла означало сидеть на всех его футбольных матчах, и, честно говоря, он не то чтобы возражал. Ведь кого волновал шум на трибунах, визги фанаток и микроскопические мячи, когда можно было бесплатно поглазеть на своего парня, такого потного и сильного? Кавински — точно нет. Тем более, было что-то в Найте на поле такое, что редко проявлялось в обычное время. Что-то дикое, что мелькало на его лице при нападении на его отца. Или при драке на парковке школы. Что-то неестественное, почти потустороннее. Что-то, что Кавински манило каждый раз, как зачарованного. Поэтому-то, дважды уговаривать его посидеть на матче не приходилось. — Какие-то эти ребятки ебанутые, — бормотнул Свон, жуя попкорн. В отличие от Прокопенко, Цзяна и самого Кавински, мало заинтересованного в игре, Свон всегда как-то умудрялся в процесс включаться — запоминал ребяток, с которыми Габриэль гонял мячи, неотрывно следил за каждой секундой происходящего на поле, до жути эмоционально на всё реагировал, и словно вот-вот и намеревался полезть в кабину комментаторов, чтобы занять их место. Что уж таить, если бы не он, то они бы, наверное, вообще не разобрались в сути футбола. — Какие? — Нахмурился Цзян, щурясь. — Ну против которых мы играем, — вздохнул Свон. — Не видишь? Они диковатые. Ну, тут можно было и не спорить: противоположная команда, разодетая в фиолетовую форму, то и дело и при этом очень очевидно нарывалась на драку с Ястребами. Задевала плечами там, где можно было спокойно проскользнуть мимо, толкала ладонями со всей силы, подставляла подножки. Пару раз их останавливали, чтобы дать лёгкие предупреждения, но должного эффекта это не производило — игра продолжалась, а игроки, ответственные за бесчинство, не менялись. — Въебать бы им, реально, — раскручивая крышку от бутылки Колы, пожаловался Прокопенко. Тут, Кавински чуть от него отодвинулся, потому что у того была привычка не ждать, пока пена у газировок осядет, а открывать прям так, проливая половину вокруг и на себя. — А когда красную карточку пропишут, не знаешь? — Красная же это крайнее? — Вздохнул Кавински. — Оставляют на пиздец. — Это понятно, — влез Цзян. — А что в их понимании этот пиздец? Убийство, что ли? — Ну, видимо, да. Вновь прогудел предупреждающий свисток, вынудивший матч приостановиться — один из фиолетовых телепузиков вынудил коротковласую эмо девочку Габриэля пролететь кубарём вдоль поля, и та теперь придерживала ладонь у окровавленного подбородка, яростно глазея на соперника. — Ну пиздец! — Крикнул Свон, да так, что уши завяли в ближайшем радиусе вообще у всех. Девчонки, сидящие рядом ниже их от неожиданности выронили свой попкорн. — Дайте красную ублюдку! Алло! — Успокойся ты, — зашипел Кавински, дёрнув его за край куртки. Найт подлетел к своей сокоманднице, проверяя её состояние. Та тут же что-то ему затараторила, яростно размахивая руками, и он, выслушав её, двинулся к капитану второй команды, который лениво, и не очень-то обеспокоенно объяснялся перед жюри. Вопреки всему недовольству, отпечатанному на вспотевшем лице, Габриэль держался спокойно. Между капитанами произошёл обмен слов. Однако и со стороны казалось понятным то, что темноволосый мальчишка говорил что-то неприятное — рыжие брови Габриэля окончательно сошлись на переносице, а губы подогнулись в ярко выраженной неприязни. Горячо. Мальчишка напротив удовлетворённо ухмыльнулся своей собственной реплике, и Габриэль, закатив глаза, развернулся к нему спиной. Он явно планировал проигнорировать его и вернуться к команде, чтобы возобновить дурацкую игру, когда его соперник кинул ему в спину что-то ещё. Тогда, Габриэль замер, и плечи его моментально напряглись. — У-у, — присвистнул Проко. — Плохо дело. — Кто-нибудь начните снимать, я чую драку. Кавински закатил глаза, когда Цзян потянулся к телефону, и раздражённо вырвал его из рук, подаваясь вперёд. Если Габриэль обозлился на чью-то реплику настолько, значит, речь касалась его матери. А это было совсем не весело. — А Габриэлю не прилетит красная карточка, если он начнёт драку? — Уточнил рассеянно Проко. Но вопрос оказался задан запоздало — драка уже началась. Как и все сражения Габриэля Найтингейла, всё завертелось после того как он снёс с ног оппонента — жест до того знакомый, что Кавински почти криво ухмыльнулся. Это тут же вызвало шкалу вздохов, вскриков и ещё более звонкого свиста от жюри. Ученики школы Генриетты довольно улюкали, явно самолично желающие прописать по первое число чужому капитану, пока остальные, пришедшие поболеть за соперников, кричали, чтобы мальчиков разняли поскорее. Однако, противоположная команда на помощь своему капитану не спешила: кажется, они невольно растерялись от поведения Найтингейла. Оседлав мальчишку, он одной рукой впился в тёмные волосы, удерживая ёрзающего мальчика на месте, а второй занёс кулак. Он вмазал ему по лицу трижды, когда Ястребы вместе со своим тренером, подлетели разнимать драку. Трое мальчишек Габриэля предприняли стратегическую попытку отодрать его от соперника, но тот поддался не сразу: напоследок царапнул ногтями по щекам капитана, и плюнул ему прямиком в распахнутый рот. Исключительно потом, длинноволосый мальчишка, занимающий у Ястребов позицию вратаря — Том? — умудрился буквально поднять Габриэля над землёй в плотном захвате рук. Ноги Найта задрыгались в воздухе, пытаясь вырваться из хватки, но безуспешно. Жест этот, правда, был почти котячьим. Ну, если игнорировать кровь на его руках и недовольное выражение лица. В конце концов, оттащенный куда подальше, Габриэль успокоился. Пострадавшего мигом оттащили собственные члены команды, а на поле поторопился выйти врач. Жюри, впервые за весь вечер, вытянул красную карточку прямиком перед лицом недовольного Габриэля, попутно показывая пальцами число три — запрет на три матча! Катастрофа! — но тот лишь хмыкнул ему в лицо, прежде чем отвести взгляд. Кавински издал вздох. То была смесь сочувствия и неподкупного желания. — Ну пиздец, — вынес вердикт Прокопенко, рассматривая попытки уборщиков смыть бутылками воды кровавую лужу на подстриженной траве. — Ну Найт, ну наш, — не без восторга завздыхал Цзян. Кавински прикусил губу. Найта после небольшого разговора в кругу своей команды, где его подружка, Ари, тщательно умыла его лицо от крови, попутно хлестая его влажной тряпкой в раздражении, поманил за собой мрачный тренер. На поле вышел другой мальчишка, являющийся заменой ушедшему капитану, и игра продолжилась, вынуждая интерес толпы поугаснуть. — Пойду покраулю у раздевалки, — поднявшись на ноги, кинул Кавински предупреждающе Своре. — Если отпустят Найта, то пойдём отсюда нахуй пораньше. — Но я хочу досмотреть, — возмутился Свон. — Ну значит ты досмотришь, а мы с Найтом пойдём отсюда нахуй пораньше, — просовываясь через раздвинутые широко ноги Цзяна, прошипел он. — Это если они не потрахаются в раздевалке, — весело заметил тот. Прокопенко закатил глаза. — Не лезь к нему в штаны, ради всего святого. У него там друг умер. Кавински закатил глаза. Он и не планировал.***
Когда Кавински чудом умудрился проскользнуть чуть ближе к раздевалке, то дверь её была слегка приоткрыта, а изнутри доносились голоса — знакомый и немного раздражённый Габриэля, и второй, более глубокий и чуть менее эмоциональный. Должно быть, тренера. — Мне следует понять что… — Ничего не произошло, — перебил Габриэль, и судя по настойчивому звуку глухих ритмичных ударов, он никак не мог перестать постукивать ногой по полу. — Мальчик неудачно выбрал реплику для разговора, а я погорячился. Я принесу свои извинения потом. Что-то подсказывало Кавински, что извиняться его мальчик не планировал. Что бы ему не прилетело в лицо от соперника, это вряд ли было всего лишь неудачной репликой или ошибкой, вызванной его собственным приступом гнева: дело обстояло глубже. Но тренер, явно учуяв, что давить на капитана в лишний раз не стоит, только примирительно вздохнул. Несколько мгновений, Кавински вслушивался в абсолютную тишину. А затем, вот так вот резко, без предупреждений или звуков шагов, дверь окончательно распахнулась, являя перед ним тренера команды, прожигающего его недовольным взглядом. Он машинально выпрямился. Забавно, но вопреки посещениям всего сезона Найтингейла в прошлом году, и пару первых матчей от этого, Кавински никак не мог запомнить кем являлся тренер Багровый Ястребов. Он слышал его имя. Громкое, предупреждающее, известное многим, хоть и не ему. Но вопреки всему, тот, будто призрак, постоянно ускользал из общего поля зрения, оставаясь незамеченным посторонним — будто хотел слиться с фоном, исчезнуть за спиной своих подопечных, и оказаться забытым обществом. Теперь, оказавшись лицом к лицу с ним, Кавински не мог избавиться от странного, гнетущего отношения, словно что-то было не так. Словно тот был опасным. Высокий и непозволительно собранный, Мондего представлял из себя глыбу невозмутимости и откровенной недостачи интереса. Его светлые, по-лисьи суженные глаза, прожигали Кавински насквозь, и что-то в них — утопающие чёрты, заслонённые размытыми кругами — так и кричало, что может Кавински о нём и ничего не знал, но Мондего? Мондего знал о нём всё. Даже то, что не мог знать он сам. Может, потому что воспоминания в его голове были всё ещё свежие, а может, потому что это было правдой, Кавински не мог избавиться от ассоциации, что в последний раз на него так смотрел всего лишь один человек: его отец. И если уж кто-то мог повторить взгляд на лице Виктора Кавински, то значит и хорошего от него ждать ничего не стоило. — Я к Найт— ингейлу, — сглотнув, выпалил в конце концов, он. Мондего невпечатлённо вздёрнул бровь. Его голова слабо накоренилась в сторону, и Кавински мог поклясться, что на его лице мелькнуло издевательская снисходительность — будто тот говорил, что, правда? Однако дальше эти переглядки не зашли. Сзади послышался оглушительный треск закрывающегося шкафчика, и у него за спиной, над плечом, мелькнула фигура Габриэля. Его лицо мигом посветлело. — Джозеф! — С облегчением протянул тот. — Тренер, это мой… Друг. Слово друг из уст Габриэля было произнесено с особым подтекстом. Стало ясно, что этот человек прекрасно знал, кем они друг другу являлись в действительности. И всё равно смотрел на Кавински так? — Конечно, я помню, — сухо заявил тот, кивнув головой. — Приятно познакомиться с вами, наконец, лично, Джозеф Кавински. Непривыкший к смущению, Кавински поймал себя на мысли, что он казался зачарованным в самом непонятном, склизком понимании этого слова. Под острым взглядом, он не мог ни сдвинуться на сантиметр, ни пошевелить языком. Его глаза еле как оказались отведены в сторону, но не больше — он ощущал себя закованным. Напуганным. Будто отец снова направлял на него пушку. Будто ошибиться значило умереть. — Что ж, я оставлю вас, — в конце концов, заявил Мондего, протиснувшись мимо Кавински как ни в чём не бывало. — Не задерживайтесь здесь слишком долго. Стоило ему покинуть местность, как Кавински почувствовал как его отпустило. Не заметивший ничего странного Найтингейл, затянул его внутрь помещения, предварительно прикрыв за ними дверь. — Эй, — ласково поздоровался он, поправляя вспотевшие кудри волос. Кавински окончательно сморгнул странное наваждение. — Твой тренер ебанутый извращенец, — не задумываясь, выпалил он, вцепляясь пальцами в собственный воротник, хотя поправлять здесь было вовсе нечего. Габриэль растерянно заморгал от такого внезапного объявления, и тогда Кавински предпринял стратегическую попытку донести свою точку зрения снова с чуть большей убеждённостью: — Он странный. И страшный. Найт, стрёмный просто пиздец какой. — Ну, — Найтингейл тихо прокашлялся, всё ещё отходя от его внезапной декларации. Поправил его воротник за него, остановившись пальцами в области затылка, чтобы слегка пощекотать. — Он часто напрягает людей своим присутствием. — И? — И я никогда не замечал за ним ничего странного, — пожал плечами он, разворачиваясь, чтобы вернуться к скамье, где запечатанной лежала горка пластиковых бутылок с водой. — Я же с ним и на охоту хожу. Ну, странный, да. Папа у него бывший военный, думаю, тоже не особо помогает делу. Но он вроде ничего такого пока не делал. Почему-то, Кавински это совершенно не облегчило душевную ношу. Он доверял Габриэлю, конечно — его парень являлся самым умным мальчишкой в городе, и чуйка его обычно не подводила: всем охотникам охотник. Но и у лучших людей бывали ошибки в исчислениях, особенно, если имелось предвзятое мнение. Правда, настаивать казалось дурным решением — вряд ли бы Габриэль прислушался всерьёз, только разозлился в лишний раз. Так что, отгоняя прочь странную скованность в конечностях, Кавински вынудил себя присечь дурные мысли. До поры до времени, по крайней мере. — Так что там? С мальчиком? Габриэль обречённо простонал. — Да ничего. Забей. — Будешь извиняться? — Широко ухмыльнувшись, поддразнил Кавински, намеренно задевая его плечом. — Ага, щас, — Габриэль звонко фыркнул. Сделав перерыв на большой глоток, выплюнул: — Скажу ему пару ласковых, чтобы больше рта не открывал. Придурок. Что и требовалось доказать! Кавински рассмеялся, и когда тот плюхнулся на скамью, чтобы склониться и протереть кровь на белых кроссовках, воспользовался возможностью, чтобы сжать его плечо. — Ну туда. Нехуй было про мам рот открывать. Тебе бы на него это, закинуть жалобу, что ли. Ну, за такое. — На маму? — Удивился Габриэль. — Ну да, — кивнул он медленно. — Он же вякнул на Габриэллу? Ты поэтому так взъелся? Найтингейл растерянно замер от его предположения. Уголки его губ приподнялись в лёгкой улыбке. — Ничего он про маму не говорил. — А что он такого сказал, что ты взъелся? — Не понял он. Ему сложно было представить, чтобы Габриэль Найтингейл лишился своего самообладания настолько, чтобы испортить свою прекрасную репутацию на поле. Не говоря уже о том, что каждый отыгранный матч, завершённый победой, в котором ученик принимал участие, добавлял к стандартной стипендии надбавку. — Сказал, что у тебя венееричка, и что тебя по кругу пускали всем городом, — вздохнул он. — Ну я и влепил ему. Влепил было очень милосердным словом. — И в рот ему плюнул. Сказал, чтобы сходил проверился, раз думает, что венееричка. Кавински открыл рот. И не удержавшись, расхохотался. В груди мигом потеплело от осознания, что Габриэль Найтингейл сделал это ради него — ради его проёбанной и прожённой добровольно чести — и он, не удержавшись, полез к нему в объятия. — Ну долбоёб, — востороженно присвистнул он Габриэлю на ухо. Габриэль отмахнулся, хоть щёки его зарделись. День мигом стал лучше. И даже косой взгляд Мондего, обращённый в их сторону в конце игры, никак не мог этого изменить.
