State of Grace

«Джозеф дискомфортно поёжился, ощутив приближение его одноклассников.

Они были не особо неприятными, но он их всех всё равно недолюбливал: они никогда не звали его играть вместе с ними.

— Эй, Джозеф, — один из мальчишек ткнул его в плечо. — А одолжи мелок, а? Нам классики нарисовать. А ты всё равно ничего не делаешь.

Он покосился на погрызанный мелок в руке, который нашёл на улице. Сам. Потом на разглядывающих его одноклассников, один из которых вытягивал выжидающе руку. Стало понятно, что получить ответ нет они не планировали. И, честно говоря, и не получили бы — он не собирался лезть в ссоры в лишний раз. Не хватало схлопотать ещё вызов родителей в школу.

— Ага, — буркнул он, подбрасывая мелок, хотя ему очень даже хотелось порисовать на асфальте. — Берите.

— Супер! Всё, давай.

Джозеф раздражённо покосился вслед убегающим детям, прозывая их различными именами — в его глаза они обращались и в петухов, и в дураков и в ишаков — но вслух он, конечно, ничего не сказал. Только если тихое придурки, потонувшее в бесконечной трели детского смеха, раздающегося позади.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Кавински лениво зевнул, щурясь под излишне приглушённым, алым освещением.       Подвальное помещение, в котором Найт обычно проявлял фотографии, было просторным и в меру прохладным, хоть его парень, являющейся живой печкой с ручками и ножками, от которой так и шёл пар — это помогало зимой, но во всё остальное время, как сейчас, служило ночной пыткой — продолжал активно жаловаться на духоту, проклиная Генриетту за то, как легко она прогревалась в конце апреля.       Со сброшенной на свободный стул ещё в начале кожанкой, и скинутой клетчатой рубашкой в ту же гору чуть позже, Кавински, благодаря вмешательству короткого топа, украденного у него же, и джинсах на низкой посадке, открывался непозволительно прекрасный вид на его же творение — на татуировку на пояснице Найтингейла.       Под угрожающим освещением, она выглядела ещё лучше, чем в более натуральном. По крайней мере, так ему казалось.       Скучающе подобравшись ближе к Габриэлю, сосредоточенного на снимках, заточённых под слоем воды и растворов, Кавински мягко коснулся изгибов тату, обводя кончиком пальца чернильные линии. Габриэль тихо промычал. В отличие от самого Кавински, засранец не был щекотлив от слова совсем — только самую малость и в конкретных местах. Поясница ею не являлась.       — Устал ждать? — Поинтересовался тот, не сводя глаз с рабочего стола.       Кавински дёрнул плечом.       — Без разницы.       Не то чтобы у него могли иметься дела поважнее, чем времяпровождения с Габриэлем.       Да и будь у него сто тысяч искренних забот и интересов, он бы всё равно никогда не променял время с Найтом на что-то ещё.       — Можешь подождать в машине, если хочешь. Я скоро закончу и вернусь к тебе, — предложил Габриэль, слегка разминая определённо затёкшую шею. — Эта фигня монотонная, я понимаю.       Вместо того, чтобы принять предложение всерьёз, Кавински медленно сполз на пол, упираясь коленями в каменную подкладку. Поравнявшись лицом с татуировкой, он не без несколько собственнического удовлетворения сначала вновь провёл по ней большим пальцем — преимущественно по рисунку ястреба, не вороны — а затем, прижался к ней сухими губами в странном, неестественном себе благоговении.       Габриэль издал что-то отдалённо напоминающее на писк.       Возможно, даже покраснел — Кавински жалел, что с новой позиции не мог в этом убедиться лично.       — Что, наслаждаешься своим искусством? — Поддразнил тот, явно стараясь казаться незатронутым небольшой игрой. — Может, всё-таки раздумываешь о карьере тату-мастера?       Кавински закатил глаза.       Может, его физическое состояние начинало ощущаться чуть менее сдавливающим с понижением градуса его вечеринок, но он не надеялся, что когда-то сможет полностью его наладить, чтобы лезть в подобное.       Да и работа тату-мастера подразумевала в себе, ну, контакт с толпой незнакомых людей и их телами.       Кавински не пылал желанием.       Работать, в целом, конечно.       — Если ты обеспокоен нашим будущим семейным бюджетом, то что что, а деньги-то я в казну принести смогу, ты не волнуйся, — ткнувшись носом в поясницу Найтингейла, пробормотал он.       Габриэль скандально охнул, будто Кавински влепил ему звонкую пощёчину.       — Фу, Джозеф. Мне не нужны твои деньги. Можешь вообще не приносить их мне, вот что я тебе скажу.       Ну начиналось.       По крайней мере, Кавински теперь разрешали платить за Габриэля во время каких-то мероприятий и прогулок в городе без сопутствующего возвращения денег в его карманы тайком.       Маленькие победы — больше шаги, верно?       — Я просто хочу, чтобы ты делал то, что тебе нравится, и не беспокоился о лишнем.       — Может, я хочу делать надгробные плиты всю жизнь, — пошутил Кавински, стукнувшись лбом об поясницу Габриэля. — Как тебе такая работа?       — А что, — запротестовал он с нескрываемой забавой в голосе. — Здорово. Я буду рассекать трупы, а ты потом им же выделывать плиты. Семейный бизнес.       Не удержавшись, Кавински многозначительно улыбнулся.       Приобняв Найтингейла за живот, он прижался к татуировке щекой, прикрывая глаза. Притёрся чуть ближе. В ответ ему досталось лёгкое, мурчание избалованного кота, требующего большего.       Кавински хотел, чтобы тот свернулся клубком у него на коленях и никогда больше ни о чём в своей жизни не беспокоился. Как и заслуживал.       Пока получалось только терпеть чужое загруженное расписание и встречать его тёплыми ванными и всеми возможными способами облегчить чужую ношу.       — А трупы в морг будут поступать случайно не от рук загадочного красноволосого маньяка, Найт?       — Ха-ха, — Кавински был почти со стопроцентной вероятностью убеждён, что Габриэль закатил глаза. — Смешно и очень оригинально.       — М, не злись. Это был комплимент.              Шутки про убийства Габриэлю не нравились, хотя до произошедшего в особняке, он нередко им подыгрывал.       Кавински не сказал бы, что тот боролся с невообразимыми муками совести от таких перемен. Честно говоря, всё в Габриэле Найтингейле так и кричало, что в его понимании, Виктор Кавински заслуживал ещё худшего, и что он не являлся человеком от слова совсем — и вовсе не потому что был созданием снов, а не оригинальной своей версией.       Но шутки его всё равно немного напрягали.       Может, всё дело было в том, что Габриэлю в глубине души понравилось случившееся?       Кавински был без малейшего понятия.       Но—       Но его это не волновало.       Он и сам не являлся оплотом адекватности. Да и обратись Найт впоследствии действительно серийный убийцей, то он бы только легко пожал плечами.       С кем не бывает?       — Цзян у меня недавно спросил сделаем ли мы его крёстным наших детей, — поменял тему Габриэль с насмешливым вздохом. — Я не уверен, что он в курсе, что у нас их быть не может.       Кавински невольно хохотнул.       — Ой, а будто бы будь такая возможность, мы бы его назначили крёстным, — он невпечатлённо дёрнул плечом. — Прокопенко ещё ладно. Этот со Своном? Неа. Я бы даже ребёнка, которого хотел бы абортнуть не поручил бы Цзяну, я тебе так скажу.       Хотя, конечно, ему сложно было представить их родителями потенциального дитя.       Габриэля ещё временами да — он складно коммуницировал с малолетками. По крайней мере, Кавински как-то обнаружил его помогающему младшекласснику из школы с велосипедом. Ворковал тот с ним знатно, почти как с птенцом, и ребёнок явно пребывал в восторге.       Но терпение Найта было не вечным, а сам Кавински никогда толком не управлялся с ношей ответственности за кого-либо вообще — особенно за нервных и рыдающих детей.       — Я бы не стал крестить ребёнка, — возмутился Габриэль вместо этого. — Но, пожалуй, лучше-ка сосредоточимся на том, что у нас их не будет. Эта мысль меня успокаивает.       Кавински открыл рот, чтобы пошутить о детях из его снов, и тут же захлопнул варежку.       Во-первых, потому что он, очевидно, так и не рассказал Габриэлю о появлении его миниатюрной версии, которая с недавних пор то и дело недовольно пыхтела на Кавински. А во-вторых, потому что он осознал только сейчас, что забыл об этих двоих на некоторое время — не проверял их пару недель уж точно.       Их не то чтобы нельзя было оставлять без присмотра, но Кавински всё равно считал, что ему стоило проверять их состояние почаще, греха подальше.       Он обречённо вздохнул себе под нос.       Похоже, он знал чем он планировал заняться в ближайшее время.

***

      Когда Кавински вновь очутился на машинной парковке, то та показалась ему пустой и тихой.       Справедливости ради, такой она являлась всегда — мелкаши были слишком коротконогими, чтобы их удавалось заметно в бесконечном ряду посверкивающих Мицу. А ещё, они были очень зашуганными, и от того, тихими. Вот и находить их приходилось окольными путями или сквозь своеобразные вскрики и кричалки, призванные обратить на него внимание.       Вздохнув, он посвистел пару раз, прежде чем двинуться вдоль машин.       Он не знал сколько времени прошло, прежде чем перед ним внезапно с размаху открылась дверца машины — да так, что она попросту вмазалась ему по лицу со всей силы, вынудив его попятиться назад.       — Ай, блять, — пробормотал он, прижимаясь ладонью к лицу. — Осторожнее. С-сука.       Было больно.       Выпрыгнувший с заднего сидения открытой двери машины рыжик, однако, выглядел очень довольным случившимся. Уперев ладонями по бокам, он совершенно по-ублюдски улыбнулся, вскинув голову вверх.       — Так смотри куда прёшь! — Объявил он с немного язвительной ухмылкой.       Кавински болезненно зафырчал, окинув дитя усталым взглядом.       — Ты что, специально это сделал?       Маленький Принц резво закивал, и лицо его мигом скривилось в раздражении, что выглядело забавно, учитывая что его внешний вид и крошечное телосложение — будто небесная кара постигла его в образе садового гнома.       — Да! Потому что ты козёл!       Кавински скандально охнул, хватаясь за сердце.       — А я то чё сделал?       Мелкий осадил его раздражённым взглядом, полным пренебрежения, и Кавински вздохнул, припомнив невольно своё последнее посещение детского сада.       Он не так часто к ним заходил — и в последний раз это перепало на период после Нового Года.       Отчасти, тогда это вышло случайно. Но как-то так получилось, что через несколько часов после обнаружения своего родителя в доме — и всего этому сопутствующего — Кавински очутился здесь, с детьми. Настроение у него не было ахти каким, и он поцапался с болгарским мошенником с ростом с пипетку, прежде чем вернуться в реальность.       Наверное, это и разозлило рыжего.       В отличие от реального Габриэля Найтингейла, его маленькая копия Кавински терпеть не могла. Уж слишком помешанный на безопасности своего драгоценного Китти, он то и дело косился недовольно на Кавински, и плевался ему в след.       Буквально.       И — честно говоря — это сильно ударяло но самооценке Кавински.       Ведь уж ладно недолюбливать себя мелкого, кому какое дело? Но чтобы тебя недолюбливала детская версия твоего реального парня?       Это было хуже удара по лицу дверью Мицу.       А ведь Кавински, между прочим, правда старался мальчишке понравиться! Искренне занимался продвижением их отношений, носил ему подарки и всякую чушь — всё соответствующее.       Но нет! Рыжий решил, что он был, видите ли, врагом номер один. И менять своего мнения он не пытался, сколько бы под него не прогибались.       — Ну погорячился прошлый раз, — нехотя согласился Кавински, складывая руки на груди. — Но ты не можешь просто брать и пиздить меня за это.       Маленький Принц насмешливо хихикнул.       — Могу, конечно. Кто запретит?       Нет, а всё-таки маленький Найтингейл был тем ещё дикарём в детстве!       Пока Кавински вежливо улыбался взрослым и никому не капал на мозги, эта коротышка явно уже тогда лезла в драки и фырчала на взрослых — за первоначальным испугом, проявленным при появлении дитём, явно прятался тиран!       — Слушай, алло, я тоже человек, — попытался донести до него Кавински, переминаясь с одной ноги на другую. — И так уж вышло, что люди, короче, твари эмоциональные. Попадётся им кто-нибудь под горячую руку, и вот, пожалуйста, ссора или драка. Ты сам всё смекаешь. Не глупый же.       — Ой, только не надо мне вот этих… — Мальчик застыл ища, правильное слово. Сведя брови на переносице, выпалил: — Увяданий!       — Оправданий, — поправил его Кавински со вздохом.       У Маленького Принца была какая-то странная тяга говорить сложные слова, которыми первоклассники явно не разбрасывались. Правда знал он при этом их с попеременным успехом. Запоминал обрывки, и в итоге склеивал их с другими, похожими словами, из-за чего получалось что-то такое.       — Не важно! — Махнул ручкой тот, ударяя ногой по земле. — И вообще, ты тут сказки мне не рассказывай! Ты и под холодную руку всегда ругаешь Китти!       — Ой, а ты-то так хорошо понимаешь болгарский, — закатил глаза он, складывая руки на груди.       Хотя, тот не ошибался.       Кавински с трудом вспоминались разы, когда у них с мелким были отношения нормального характера, а не ссоры. Лучшие проявления их командой солидарности и какие-никакие отголоски любви перепадали на времена, когда им приходилось переживать совместные кошмары об отце.       Всё остальное время Кавински его своим нытьём и лицом иммигранта-беженки, оставшимся с талончиками хлеба в одиночестве, напрягал и бесил.       — Я понимаю его достаточно, чтобы сказать тебе — пошёл к чёрту!       От неожиданности, Кавински рассмеялся, уставившись на пыхтящего ребёнка.       Конечно, обучение этого Габриэля болгарскому было необратимо — ну не могли они продолжать общаться через жесты и рисунками гвоздями по Мицу — но он что-то вообще не ожидал, что начнёт этот малой так заряжено.       — Ну суть языка ты понял, — согласился он, дёрнув уголком губ.       Маленький Принц попытки подлизаться вовсе не оценил. Хлопнул его ладошкой по ноге, хотя это больше ощущалось как укус комара — самого маленького комара в мире.       — Хватит убегать от ответов! Почему ты доканываешь Китти?!       Кавински простонал, вскидывая голову вверх.       — Да не знаю я, слушай.       И он правда не знал!       Как-то так исторически сложилось, ещё с их первой встречи, что Кавински при виде этой кнопки с ушами, хотел отвернуться и прогнать его куда подальше. Никаких складных объяснений этого феномена у него не имелось.       — Ты его обругал и напугал, — продолжил обвинять его Маленький Принц. — А ему нельзя грустить! Козёл!       Кавински хмыкнул.       — Как это нельзя? Всем можно.       — А я сказал нельзя! — Метая в него молнии, зафырчало дитя.       Не удержавшись, он мягко улыбнулся. С восторгом протянул:       — Диктатор.       Маленький Габриэль поморщил кончик носа. Чуть погодя, уточнил:       — Кто?       Слово диктатор, наверное, в первом классе правда не проходили, поэтому Кавински, не задумываясь, солгал.       — Прирождённый лидер, короче.       — А. Ну да, я это знал, — Маленький Принц с умным видом покивал, хотя было ясно, что ни черта он не знал. — В общем, я требую, чтобы ты извинился, и перестал вести себя как полная жаба!       — Ещё пожелания, моё Высочество?       Но выбора у Кавински правда было никакого.       Он не очень хотел ругаться с малолетней версией своего парня, и он хотел сюда ещё периодически заглядывать. А откажись он, то без сомнений, тот бы попросту начал бы его игнорировать и убегать в поля, не оставляя возможности переговорить.       — Ну и где он? — Уточнил Кавински. — Чтобы я извинился?       — Сначала ты будешь рисовать ему приглашение на извинение, — запротестовал Маленький Принц, карабкаясь, чтобы достать из салона машины пару листов и карандаши. — Во дурачок! Я бы тебя сразу к нему не пустил.       Кавински в ужасе посмотрел на снисходительную мордочку маленькой лисы.       И послушно взял карандаши.       Не отказывать же ребёнку?