State of Grace

«Габриэль постучал слабо по плечу Кевина, рассеянно идущего по коридору.

— Эй. Как всё прошло вчера?

Кевин притормозил, словно только заметил его присутствие рядом — что, вероятно, так и было — и обречённо простонал, замасировав виски.

Вчера, мисс Миллер брала своего сына на их первый урок вождения — в роли учителя выступала она — и Кевин до безумия этого ждал. Получить права было, пожалуй, для него самым интересным соревнованием за последние полгода.

— Думаю, за руль больше не сяду, — когда Габриэль насмешливо хмыкнул, он устало покачал головой. — Нет, без шуток. Я сбил кошку.

Габриэль вздрогнул.

— Чёрт. Она в порядке?

— Мама? Да, с ней всё хорошо.

Кошка, болван.

— Эм, — Габриэль неловко дёрнул плечом. — А что насчёт кота?

— Насмерть, — Кевин виновато отвёл взгляд. — Ну хоть и не человек, на том спасибо. Но с занятиями я решил повременить.

Чужое спокойствие Габриэля удивило.

Неужели жизнь животных стоила меньше людских?

Сбей он ненароком животное, он бы вряд ли так спокойно об этом говорил, вот уж что…»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Ни разу за почти полноценный год охоты, Габриэль Найтингейл не причинил вреда животным.       Кладя руку на сердце, и соглашаясь изначально на предложение тренера охотой заняться вовсе, он заранее осознавал для самого себя, что убивать животных не планировал. Не знал наверняка как предупредить об этом потом тренера, но это в его понимании являлось мелочью.       Суть заключалась в том, что Габриэль вовсе не хотел вредить маленьким созданиям — исключением мог бы стать, разве что, случай смертельной опасности: как если бы на кону стояла чья-то жизнь, а иного исхода попросту не имелось. Никак иначе.       Он всегда безумно любил зверей — даже если те не отвечали взаимностью. Он не знал почему и как так сложилось, но на его память одна лишь Кориандр относилась к нему с терпимостью.       Когда он был совсем маленьким, бродячие коты и собаки, которых он хотел потискать убегали, что несказанно его разочаровывало — особенно, учитывая, что к остальным детям в школе они лезли сами. Птицы вроде голубей тоже отлетали от него стоило ему подобраться близко, даже если он и пытался их откормить.       В школе все твердили ему это потому что он грязный — и животные это чувствуют.       По детской глупости, Габриэлю правда сначала казалось, что в этом дело и заключалась. А потом он вырос, подучил биологию, и понял, что это являлось тем ещё бредом.       Но ответа почему это происходило из раза в раз так и не нашлось.       Он даже уточнял об этом у Мондего — и от него, страшного и угрожающего охотника, не убегали животные, ни дикие, ни домашние — на случай, если существовали объяснения на такие случаи в охоте, но он тоже лишь разводил руками.       Загадка оставалась неразгаданной, а любовь Габриэля к животным росла и росла.       Поэтому, вопреки всем ожиданиям животных от него, убивать он их не хотел. И всё равно—       Что-то пошло не так.       Габриэль целился в мишени во время стрельбы в лесу, когда неожиданно, Мондего коснулся его бедра без предупреждения, и Габриэль, дёрнувшись, выстрелил — пуля слетела вообще куда-то никуда, спрятавшись за густыми кустами. Следом раздался секундный рыдающий вой — и тишина.       — Господи, Найтингейл, осторожнее, — отругал его тренер, слегка щурясь. — В следующий раз прострелишь что-нибудь себе, и что тогда?       — Вы меня напугали! — Возмутился Габриэль, откидывая ружьё в сторону. Он не мог свести взгляда с куста. — Зачем подкрадываться и касаться так—       — Я поправлял твою стойку, — мигом присёк тренер холодно. — На что ты так усердно смотришь?       — Мне кажется я выстрелил в кого-то, — неуверенно протянул он, комкая вспотевшими ладонями футболку. — Вы же слышите это?       Потому что лично он слышал учащённое сердцебиение и странные, приглушённые всхлипы. Почти человеческие.       Это, само собой, вряд ли был человек. Эта часть леса принадлежала исключительно Мондего, и посторонние здесь не ошивались. А заявись они сюда, то, скорее всего, их появление было бы заметным.       Габриэль напрягся.       — Ничего не слышу, — пожал плечом Чарльз, подхватывая откинутое оружие. — Но можешь проверить, если тебя это успокоит.       Проверить надо было — как минимум, чтобы подобрать использованную пулю, и не загрязнять лес.       Давя странный приступ тошноты, Габриэль медленно двинулся вперёд, растаптывая на своём пути листья и ветки. Усевшись на корточки, Габриэль на свой страх и риск начал раздвигать куст откуда доносились звуки.       И замер, издав тихий вздох.       Там, свернувшись калачиком, лежала маленькая, крошечная лиса. И потерянная Габриэлем пуля пробивала местечко чуть ниже горла. Лисёнок выглядел слабым, и дыхание его стремительно замедлялось.       Габриэль в ужасе застыл.       — Тренер! Тренер, нам надо отнести животное к ветеринару!       Послышались не особо торопливые шаги, и он ощутил как позади остановилась внушительная фигура Мондего, который слегка склонился поближе, чтобы рассмотреть раненное животное.       Габриэль повернулся на него в ожидании, но тот лишь пожал плечами:       — Оно сейчас умрёт. Бессмысленно.       — Но…       Но Габриэль понимал это и сам: слышал стук сердца, понимал, что место ранения вышло совершенно невозможным, слишком опасным, слишком болючим. Да и дорога была длинной, сколько не гони, то просто не успеешь ничего предпринять.       Он прикусил нижнюю губу, возвращая взгляд назад на лисёнка.       Перепуганный, но медленно принимающий свою участь, тот окончательно упал на спинку, вздёрнув лапы, и Габриэль издал звук, напоминающий больше скулёж.       — Слишком маленький, — рассеянно прокомментировал тренер, разгибая спину.       Он не ошибался — животное было крошечным.       Ребёнком.       Должно быть, где-то неподалёку лисёнка ждала семья. Может, мать. Отец. Сёстры и братья — он не знал.       Но сердце Габриэля заныло ещё больше от этой мысли.       — Шерсти не стянешь, мясо тоже бесполезное, — пробурчал Мондего. Затем, что-то в его интонации переменилось, и он снова склонился над Габриэлем, сверля его пристальным взглядом. — Найтингейл, ты что, плачешь?       Габриэль часто заморгал.       Его глаза действительно отказывались фокусироваться на погибающем животном из-за влажных пятен в глазах, и он сначала и не понял, что действительно норовил разрыдаться.       Вспомнив, что тренер такое терпеть не мог, он поспешил выпрямиться.       — Извините.       Он знал, что, наверное, выглядел глупо.       Пришёл ведь на охоту, учился охотиться — что теперь? Плакал над животным? Разве не сам вызвался участвовать в происходящем в целом? А?       Да и кого из себя строил Габриэль, в конце концов?       Не он полгода назад учинил сделанное с отцом Джозефа? Совсем не его рука, не зная пощады, наносила вновь и вновь резкие удары, желая большего?       Где были его слёзы и сожаления тогда?       Но животное было невиннее человека — а мистер Кавински даже и человеком-то не был. Ни единожды.       — Господи, Найтингейл, — Мондего потянулся, чтобы небрежно утереть единственную слезинку, стёкшую по его щеке. — Приди в себя. Не размазывай слёзы по ерунде.       С этими словами, Мондего развернулся и двинулся прочь, оставляя его одного на чаще. Габриэль ничуть не удивился — эмоции его тренер обрабатывал с редкой вероятностью успеха. Отчасти, это было даже хорошо, что тот ушёл.       Тяжело вздохнув, Габриэль потёр щёки, вернув уже сфокусированный взгляд на погибшее животное.       Он не мог просто уйти, оставив создание вот так вот, поэтому игнорируя здравый смысл, он склонился, начиная капать землю прямиком так, голыми руками. Это было сложнее, чем лопатой, но земля была мягкой после недавнего дождя и поддавалась складно, давая ему возможность выкопать ямку среднего размера.       Подняв аккуратно зверёнка, Габриэль положил его внутрь.       Когда со своеобразным погребением оказалось покончено, Габриэль прикрыл глаза. Давя неприятный комок в горле, прошептал:       — Прости пожалуйста.       Само собой, ему никто не ответил.       Но деревья слегка зашелестели, хотя погода была достаточно жаркой, и Габриэль правда хотел надеяться, что это было хорошим знаком, и что лес его простил.       Иначе он совсем не знал что с собой делать.

***

      По возвращению домой, Габриэль искренне пытался сделать вид, что находился если уж не в приподнятом, так хотя бы в нейтральном настроении. Потоптался на пороге своего дома, поправил волосы, выдавил улыбку — вошёл.       Правда, едва он скользнул мимо кухни, где на кухонном столе восседал Кавински, яростно расправляющийся с маленьким ведром мороженого, как его тут же словили с поличным.       — Что не так? — Облизывая ложку, вздёрнул брови Джозеф, слегка мотая ногами в воздухе.       Это было… Быстро.       — Я ничего не сказал, — возмутился он, сбрасывая сумку на высокий стул, и разминая затёкшие плечи.       Кавински отвлёкся от выскабливания остатков мороженого по синим стенкам, и осмотрел его сверху-вниз, словно изучал под сканером. Затем отрицательно помотал головой, несогласный с его оценкой ситуации.       — Не пизди. Что-то явно не так. Что?       Ах, его милый Джозеф. Такой внимательный, всё знающий и очаровательно жуткий.       Габриэль смягчился.       — Ты будешь смеяться, — бормотнул он, останавливаясь рядом, и склоняясь над раковиной, чтобы помыть руки.       Не то, чтобы он думал, что Кавински обозлится из-за его сегодняшней слабости — может, они не всегда друг друга понимали в эмоциональном плане, но уж точно не спешили друг друга стыдиться — но он мог посмеяться над иронией ситуацией, что было бы справедливо, и Габриэль бы не смог с этим смириться сегодня, когда его настроение и так было шатким.       — Не буду я, — запротестовал Джозеф, выпрямляясь. — Когда такое было?       Габриэль вздёрнул бровь.       Ему лично очень даже хорошо припоминалось как на первых уроках вождения мотоцикла, Кавински — с умением водить, проспонсированным неизвестными источниками, на минуточку — хохотал над каждым его промахом, большим и не очень.       Само собой, вождение и случайное убийство лиса вещью было разной.       Но всё же.       — Ладно, было, — спустя минуту переглядок, сдался Кавински. — Но в этот раз клянусь, что не буду смеяться. Мамой могу поклясться.       — Ты ею поклянёшься и за пять центов, К, — закатил глаза Габриэль, закручивая кран воды снова, и тянясь к полотенцу.       — Ну, могу твоим отцом…       — Да не надо никем клясться, — фыркнул он.       Кавински закатил глаза. Слизав остатки выскобленного мороженого, и оставив ложку с опустошённым ведёрком в стороне, он поспешил дёрнуть его за рукав клетчатой рубашки.       — Ну скажи.       — Любопытной Варваре, — протянул Габриэль небольшой стишок, который всегда напевал себе под нос Проко.       Конечно, стишок был странным — почему какой-то Варваре оторвали нос на базаре? Кавински так вообще бесило непонимание что за Варвара, с чем Габриэль тоже мог согласиться.       Но Прокопенко говорил, что стих объясняет сам себя, и что его надо прочувствовать.       — Фу, не говори о ней, — Кавински вздохнул. — Лучше расскажи что случилось.       Поразмыслив, Габриэль решил, что хуже, чем расплакаться перед Мондего всё равно ничего быть не может.       Тот, конечно, не припомнил ему произошедшее, когда они воссоединились позже в его Хижине — даже не стал уточнять, почему руки у него были в грязи, только кивнул ему в сторону раковины, чтобы промыть их греха подальше — но его финальное «тебе всё равно когда-нибудь придётся пристрелить лису» не особо помогло внутреннему угнетению Габриэля.       — Ну, произошёл инцидент на охоте, — протянул Габриэль медленно, разглядывая столешницу, где со вчера не вытершим до конца остался округлый, слабый коричневый след от кружки кофе.       — Твой тренер маньяк, — почти с нездоровой надеждой протянул Кавински.       Габриэль закатил глаза.       — Пока такого не слышал. Если услышу, сообщу.       Он ценил обеспокоенность Кавински, но предположения эти были беспочвенными. Даже если бы он и попытался, то Габриэль попросту не нашёл бы к чему в Мондего придраться.       Да и придираться было бы глупо.       От Мондего зависело его место капитана, безопасность в стенах школы — он не делал ничего плохого: наоборот, оберегал. Лишись он этого, то что?       Конец?       Его всё в своей нынешней жизни устраивало.       — Ладно, ладно, — Джозеф примирительно поднял ладони. — Так что случилось? Поранился?       — Я практиковал стрельбу, — начал медленно Габриэль, поджимая губы. — Всё было нормально, а потом я перепугался случайного прикосновения, и выстрелил не туда.       Кавински выжидательно приподнял брови.       Габриэль мог сказать наверняка, что у того так и чесался язык поинтересоваться пристрелил ли он ненарочно Мондего. Но он стойко удержался.       — В кустах был лисёнок, — ещё тише сказал он. — Я убил его. Её. Не знаю.       Некоторое время, Кавински молчал.       Он уже вздохнул, думая отмахнуться — понимал, что проблема была глупой по слишком многим причинам, и он нылся ребёнком — когда он осторожно удержал его за запястье обеими руками.       — Сильно расстроился? — Тихо, почти сосредоточенно уточнил он.       Габриэль смягчился.       — Всплакнул. Это было совсем крошечное животное. И я не хотел— Я не хочу убивать животных.       — Ты же не намеренно, — успокоил его Джозеф, ища его взгляд. — Случайности случайны, ещё и с оружием. Я вообще так в такие штуки попадал со своим пистолетом, хоть себя убивай следом… Шутка! Я ничего такого не планирую!       Он насмешливо фыркнул на торопливую, переполненную лёгкую паникой ремарку.       Не так уж и плохо он реагировал на шутки про суицид, честно…       — Я знаю, что это было случайностью, — согласился Габриэль, придвинувшись ближе. — Но просто… Не знаю. Ты знаешь как я отношусь к животным.       Уместившись в пространстве между ног Кавински, Габриэль, высвободив запястье из его цепкой хватки, приобнял мальчишку за талию, укладывая голову к нему на плечо. Джозеф тихо выдохнул ему в макушку, принимаясь перебирать его волосы, и Габриэль обмяк, немного успокоившись.       — Помнишь я говорил, что никогда особо не интересовался животными? — Заговорил Кавински вновь.       Габриэль помычал в ответ — помнил.       Он помнил всё, связанное с Кавински. Даже если тот сам порой забывал истории, о которых однажды ведал, и потом, когда Габриэль ему их пересказывал, растерянно моргал, не понимая правда ли с ним такое произошло.       — Ну, в общем. Так-то, да, чихать я на них хотел, но и у меня есть похожая история, — Габриэль вновь помычал, слушаю, и тот продолжил: — Балкон в гостиной, короче, был очень близко с балконом соседки. У той там висела кормушка для птиц. Ну и туда постоянно сбирались всякие, пожрать. Смешные были птички. Туповатые, конечно. Но мне они нравились.       — Это были голуби? — Полюбопытствовал Габриэль, прикрывая глаза.       — Ну, они тоже. Да. Не суть. Короче, иногда после обеда, пока бати не было дома, а мама пребывала в Нирване, я с ними стоял — поглядывал. Ну и, один раз, зимой — а зимы у меня на родине были ух, не то что здесь — там одна из пташек осталась на улице. С крылом поломанным. Стучалась носом в окно. Вялая такая. Батя сказал не выёбываться и забить хер.       Габриэль зажмурился.       Он уже представлял развязку этой истории.       — На утро я полез смотреть как она, а она померла, — завершил сухо Кавински. — Мать швырнула её вниз с балкона.       …И всё равно, вздохнул, крепко сжимая Кавински в объятиях.       — Мне жаль, — пробормотал он.       — Ага. Не очень было весело. Я потом пару недель из снов по тупости тащил мёртвых птиц, — Кавински смолк. Габриэль ощутил, как он тряхнул головой слегка, прежде чем продолжить: — Это я к тому что, подобное не на твоей шее. Всё нормально. Бывает.       Затем, Джозеф ласково поцеловал его в волосы, и Габриэль окончательно растаял в его руках, смущаясь, впервые, чему-то столь обычному.       Зря только сомневался, что не стоило поднимать эту тему с Кавински — он ведь так старался его поддерживать, даже если наверняка мысленно и давился отвращением от собственной нежности.       — Я тебя тоже люблю, — протянул он, пряча лицо в его шею, до того как он увидит определённо раскрасневшиеся щёки.       Кавински в ответ вздохнул.       — Я тебя тоже.