State of Grace

«Кевин прожаловался на свою поездку в Нью-Йорк практически весь завтрак, который они провели вместе, и Габриэль не хотел звучать злобно, но его начинало это раздражать.

— Ты слишком негативно настроен, — в конце концов, перебил он. — Разве это плохо, что ты съездил в Нью-Йорк? Даже если он не понравился тебе, это же всё равно здоровское времяпровождения и опыт.

— Дорога долгая, да и ничего особенного в посещении Нью-Йорка нет, — заканючил Кевин, поправляя волосы.

Ага. Для тебя.

Габриэль вздохнул.

— Что ж, в следующий раз когда тебя заставят поехать в Нью-Йорк, можешь отдать билеты мне.

— О, с удовольствием, Габриэль.»

— Из воспоминаний Габриэля Найтингейла.

***

      Джозеф Кавински обижался.       Даже, вероятно, дулся.       Габриэль заметил лёгкие изменения в своём парне почти сразу. От поцелуя тот ловко увернулся, прикрыв губы Габриэля ладонью, и зафырчав на его насмешливый смешок, в разговор он совершенно не вслушивался, сидя на краю его кровати со сложенными руками на груди, и меланхоличным взглядом, обращённым к стеклу. Признаки были на лицо.       Ему просто пришлось немного поразмыслить прежде чем прийти к выводу почему тот снизошёл до такой тактики игнорирования своего горячо любимого возлюбленного.       А потом вспомнил.       Дело в том, что этот полдень, они со Сворой вновь проводили вместе, в Нино. В обновлённом составе, включающим в себя Блэйка Сковрона.       Само по себе это явление не было причиной — они с Джозефом оба к нему не прижились, и даже, наверное, не особо прятали это от любознательного мальчишки, то и дело, задающего наводящие вопросы касательно их отношений.       Причиной стал разговор Габриэля с ним.       Дело в том, что на дворе стояло начало февраля, и стремительно близился праздник, которого страшились все мальчишки, встречающиеся с девочками — четырнадцатое февраля. Сам Габриэль этот день ни разу не праздновал и как-то не особо интересовался происходящим во внешнем мире, но Сков, у которого — оказывается! — имелась девушка, был страшно заинтересован в этой тематике.       …Хотя стоило заметить, что парень из Скова похоже выходил не очень, раз он при живой девушке, пришёл первоначально в Свору, думая, что Габриэль был девчонкой.       Ну, так или иначе, и эмоциональные изменщики имели чувства стыда и желание отпраздновать что-то романтичное, потому что теперь тот неловко рылся в поисках подарка и идей празднования столь важного дня.       Габриэль, который может ничего и не знал толком, но пересмотрел достаточно фильмов, предложил подчеркнуть тому идеи из ром-комов, и назвал парочку интересных фильмов, способных помочь ему, за что получил душевное спасибо.       Что из этого обидело Джозефа Кавински?       Вероятно, тот факт, что Габриэль в процессе разговора заявил остальным, что впервые он влюбился в мужчину, когда увидел Хита Леджера на своём экране.       — Ну чего ты, — вздохнул немного позабавленно Габриэль, ероша волосы Кавински и без того лежащие гнездом. — Обиделся? Не будешь со мной теперь разговаривать?       — А тебе очень хочется со мной поговорить? — Огрызнулся Кавински, по-прежнему не смотря ему в глаза. — Я же не твой Хит.       Не зная плакать или смеяться, Габриэль зарылся пальцами в тёмные пряди, слегка отчёсывая их назад. Вопреки абсурдности всей сложившейся ситуации, он не мог спрятать дурацкую улыбку, выдающую в нём полного влюблённого дурака, потерянного для этого мира.       — Ну да, не он. Но мне-то нужен ты, Джозеф.       — Ой, даже не знаю, — Кавински закатил глаза. — Как это ты можешь сделать выбор не в пользу самого сексуального мужчину на планете? Чего стоят его глаза, Сков! А улыбка! А ямочки! Я не верю, что кто-то может посмотреть на него и не влюбиться по уши!       От такой пародии на самого себя же, хоть и не совсем правильной, Габриэль безудержно расхохотался. Не удержавшись, он мигом оседлал недовольного Кавински, и сжав его лицо меж своих ладоней, звонко поцеловал его в кончик носа.       — Я от тебя без ума, — выпалил он без преувеличения. — Джозеф. Я тебя люблю. Очень сильно.       Раздражение Кавински, ожидаемо, сменилось лёгким смущением. Кончик его носа загорелся, и явно не от поцелуя, и он фыркнул, прежде чем кинуть косой взгляд в его сторону.       — Что, сильнее своего Хита Леджера?       — Сильнее кого угодно, — пообещал он.       Это быстро смягчило не особо довольного мальчишку. Расслабившись окончательно, он приобнял его в ответ, стукнувшись подбородком об его плечо.       — Ладно.       — Ладно, — поддразнил Габриэль, приобнимая его голову. — Я знаю, что не вовремя, но не хочешь пересмотреть со мной тот фильм?       Все эти разговоры навеяли на него воспоминания о ром-коме Хита Леджера, и ему вдруг вспомнилось сколько раз он пересматривал Десять Причин Моей Ненависти.       Приходил после школы и сразу же вставлял кассету в проигрыватель в гостиной, начиная разглядывать каждую деталь фильма.       Во-первых, по очевидной причине в виде влюблённости в Хита Леджера. А во-вторых—       Возможно, ему казалось, что главная героиня, Кэт, была похоже поведением на Блу Сарджент.       И он совершенно точно не хотел признаваться в этом Кавински — особенно сейчас — но будучи ребёнком с влюблённостью в неё, он нередко представлял их с Блу в таком сюжете.       Очевидно, роль плохого — в кавычках — парня с плохой репутацией занимал он. Даже нарратив немного подходил. Верно? Блу со своим нежеланием взаимодействовать с остальными тоже неплохо бы вписалась в эту роль.       Но этот секрет он грозился унести с собой в могилу, без колебаний.       — Ну, можно, — сдался быстро Кавински, хотя казалось, он особо и не размышлял над вопросом. — А ты будешь пускать слюни на своего любимого актёра?       Хотя его и забавило то, что получалось, в какой-то степени, пока он ждал, что сможет покорить свою Кэт, он стал ею сам. А вот Патриком, пожалуй, мог бы быть и Кавински. Так всё тоже хорошо складывалось.       — Нет, только на тебя, — пообещал торжественно Габриэль.       Кавински удовлетворённо покивал, слегка отстранившись.       — Ну тогда можно, да.       Габриэль сполз с его колен, потому что если они собирались смотреть фильм, то это значило, что они держали путь в театр поместья Кавински, а это значило, что Габриэль мог довезти их на мотоцикле.       Что было всегда приятной новостью, даже и в разгар зимы.       — Возьми себе мою куртку, — попросил он вставшего следом с лёгким пыхтением, Кавински.       Тот, привыкший кататься в машинах, где под жаром обогревателя можно было не слишком уж заморачиваться с верхней одеждой, обречённо простонал, хоть и повиновался. Длинный дутик, который Габриэль не носил ровным счётом ни разу, но не выкидывал греха подальше, смотрелся на низком Кавински смешно.       — Эй, Найт, — позвал его Джозеф, когда он слегка склонился, чтобы взять с прикроватной тумбочки ключи от мотоцикла.       — М?       — А чего мы не празднуем четырнадцатое февраля?       На это Габриэль только растерянно моргнул.       — А ты хочешь?       За полтора года отношений ему и в голову не пришло, что они могли или что им следовало. У них, вроде, каждый день был днём Влюблённых — и в худшие дни, разве нет?       — Если ты хочешь, то мы можем устроить что-то особенное, — торопливо протянул Габриэль, чтобы не спугнуть в лишний раз ненавидящего признаваться в соплях, Кавински. — Я не буду против.       Джозеф сложно на него прищурился.       А потом, как ни в чём не бывало, сморгнул.       — Мне лень, — протянул он.       Что-то в его голосе звучало странным и подозрительным, но Габриэль решил его не донимать — до праздника оставалось тринадцать дней, и если бы тот правда воспылал желанием этим заняться, то определённо либо сказал бы что-то ему лично, либо дал бы понять совершенно очевидным поведением.       — Ладно, — пожал плечами Габриэль, легко улыбнувшись.       — Ладно, — эхом отозвался Кавински.

***

      Габриэлю стоило догадаться, что за два года их знакомства, Кавински в какой-то определённый момент всё же научится скрывать от него вещи поумнее, чем дистанцией и холодным плечом, но он почему-то не подумал об этом… Вообще.       И последствия этого настигли его утром четырнадцатого февраля.       В публичной школе Генриетты.       На уроке физкультуры.       При всех.       Но начиналось то всё даже нормально. Он проснулся, попрощался с канючащим под одеялом Кавински, оставил ему записку на прощание, и вылетел точь-в-точь к моменту, когда подъехал школьный автобус. Первым уроком у него стояла алгебра, которую он героически перетерпел, игнорируя трель одноклассников касательно дня Возлюбленных, а вторым — физкультура.       Физкультура, по мнению Габриэля, являлась самым бесполезным обязательным предметом в их школе, учитывая что половина его одноклассников всё равно отсиживалась на скамьях, попивая смузи, и вкладывался по итогу в это занятие только Габриэль, который и без того представлял честь школы от лица футбольной команды. Но директору было плевать, поэтому он и наворачивал сонные круги по полю вместе с горсткой других одноклассников, которым не повезло не заполучить справку, разрешающую легально не делать ничего.       Круг за кругом, ничего не менялось.       А потом — внезапно — раздался звук разгорающейся музыкальной постановки.       Сначала, Габриэль даже не обратил внимания — у них имелся и школьный хор, и оркестр, поэтому он автоматически предположил, что те решили выйти ни свет, ни заря на репетицию, и продолжал наворачивать круг. А потом все замерли и посыпались смешки, и он всё же притормозил.       На самом верхнем ряду трибун, где обычно рассаживались фанаты на матчах, стоял Кавински.       С микрофоном в руках.       А вокруг него-то, как раз, и оркестр.       Габриэль распахнул рот. Закрыл. Обдумал увиденное снова.       — Это разве не твой, Найтингейл? — Ехидно поинтересовался кто-то из его одноклассников.       Тогда, он окончательно смутился, начиная торопливо кивать.       Да, его. Определённо.       — Всем спасибо за внимание, — крикнул Кавински в микрофон, да так, что и с поля можно было оглохнуть. Стало понятно, что микрофон он держал, вероятно, впервые. — А теперь, без вашего позволения, я спою серенаду самому особенному мальчику этой школы.       Благо, он хоть не назвал его имя.       Не то чтобы и без того не было понятно, само собой, но то было бы просто окончательный уровнем потери остатков самообладания.       — Господи, ну совсем бесстыдные, — бормотнул кто-то позади него.       А потом Кавински запел.       Пел он ровно так же как и готовил — отчаянно, с искренним желанием понравиться публике, запоминающеся и… И совершенно ужасно.       Текст он запомнил, тут надо было отдать должное. Но о существовании нот и всего остального он явно не слыхал, и это было понятно и очевидно совершенно каждому, включая, наверное, самого Кавински, но Габриэль всё равно не сдержал истеричного смешка.       Это было так плохо, что даже хорошо в какой-то степени.       Он не мог не злиться и стыдиться — только звонко смеяться, смотря на чужое выступление.       Правда, пока Кавински скакал вдоль трибун, перепрыгивая через сидения, на поле вернулся физрук, который отходил чёрт знает куда.       — Это ещё что такое? — Рявкнул он, размахивая руками в сторону пляшущего Кавински. — Что за утырок? Это из какого класса вообще?       Габриэль ухмыльнулся.       Так и хотелось сказать, что утырок был его — единственный и неповторимый. Но получать наказание за косвенное участие, когда Кавински норовился отмазаться ровно ничем, было как-то не камильфо, поэтому он промолчал.       Промолчать-то промолчал, но вот у Кавински имелись иные планы.       Не прекращающий голосить, гонимый охранниками, Кавински перепрыгнул через последний ряд трибун, влетев на поле, отвышрнул микрофон, лишившись всякой надежды на завершение фееричного номера, и схватив Габриэля за плечи, быстро поцеловал его в губы, прежде чем пронестись мимо.       — С днём нашей любви, красавчик! — Крикнул он вслед.       Габриэль, не удержавшись, хихикнул.       Горели поцелованные губы — и щёки. Впервые, взгляды посторонних даже не беспокоили, не царапали и не вредили, скользили мимо, безразлично.       Охранники вихрем метнулись следом за Кавински, который определённо уже мотнул к машине припаркованной где-то рядом, и Габриэлю осталось только глуповато крутануть елой вокруг оси, давя смущение.       Физкультура завершилась без происшествий, но Габриэль толком не обращал больше внимание на дальнейшие события — только вздыхал, наматывая взмокший локон на палец.       Он даже не сразу притормозил, когда услышал, что позади его позвал знакомый голос тренера.       — Найтингейл.       Габриэль дёрнулся, резко повернувшись на подтащившего его к себе за шкирку Мондего.       — Добрый день, тренер! — Почти пропел он, потому что день был прекрасным, и настроение у него было превосходным.       Впрочем, сам Мондего выглядел сегодня недовольно — насупленный и раздражённый, он сверлил его взглядом из-под лба. Но Габриэль решил не брать это на свой счет. У того наверняка просто удался загруженный график и ещё невесть что, вот и всё.       — День, — согласился тот. — Найдётся минута?       Габриэль покивал.       — Да, конечно. Что-то случилось?       — У меня к тебе предложение рабочего характера, — сразу же в лоб предупредил Мондего. — На следующей недели, в выходные, мне нужно будет поехать на конференцию в Нью-Йорке. Конференция спортивная. Знаю, тебе такое не по душе, но это пойдёт хорошим плюсом в твоё дело при поступлении. Ты сам понимаешь.       От такого резкого вывала информации, Габриэль невольно застыл.       Честно говоря, он никогда в своей жизни не выезжал из Генриетты — вообще. Ни в соседние города, ни в более далёкие. Он даже не помнил пересекал ли когда-либо, балды ради, границу их города, хотя бы на короткое мгновение.       А тут на — Нью-Йорк!       Шестичасовая дорога, расстояние в десятки километров… Совершенно незнакомый, но такой яркий штат, известный всем.       Это звучало как сказка.       Да и Мондего не ошибался: такая деятельность здорово бы пришлась по душе приёмной комиссии любого университета. Да, спорт это не его стезя, но—       Но здоровье и спорт здорово связаны. Всё такое.       — К тому же, это будет хорошая возможность для тебя рассмотреть университеты, — продолжил Мондего, явно приняв его молчание за сомнение. — Мы поедем в пятницу утром, в субботу пройдёт конференция. В воскресенье вечером будем возвращаться. Я отпрошу тебя со школы на два дня.       Предложение рассмотреть университет его интересовало уже не так сильно — не с мыслью, что лучшим исходом было переехать с Кавински в Европу. Но он не хотел сообщать об этом Мондего пока что. Да и приглядеться к запасному плану лишним не оказалось бы.       — Я могу пригласить пару ребят с нашей команды? — Не задумываясь дважды, попросил Габриэль, слегка ёрзая на месте. — Ариэль и Тома.       Они оба, как и Габриэль, происходили не из таких складных и здоровых семей как остальные. И они оба, в отличие от Габриэля, были заинтересованы в спортивной карьере.       Поэтому не воспользоваться возможностью было бы… Странно.       — Что? — Сухо переспросил Мондего.       — Если стоит вопрос оплаты, то я думаю, мы с ними спокойно скинемся на всякое, — рассудил Габриэль вслух.       Если что, доплатить мог бы ещё и Кавински…       Вряд ли бы ему, конечно, сильно пришлась бы по душе идея платить за незнакомцев, но если бы Габриэль поугрожал бы, что решил потратить на это свои честные накопления, то прокатило бы. Должно было.       — Это то чего ты хочешь?       Мондего раздражённо выдохнул, когда Габриэль кивнул.       — Ладно. Ладно, я займусь этим вопросом.       Габриэль удовлетворённо улыбнулся.       Это была определённая победа.       Возможно, его наконец настигла белая полоса!