State of Grace

«После посадки у Джозефа в голове была всего лишь одна мысль — здесь было слишком шумно.

До перелёта в город, где отец планировал жить в последствии оставались сутки, поэтому им пришлось уместиться всем втроём в одном отельном номере, что не особо-то помогло сложившейся ситуации.

Уместившись на пожарном выходе, Джозеф пытался не вслушиваться в крики родителей, доносящихся из отельного номера. Хуже было только вслушиваться в жужжание Нью-Йорка.

Его уже тошнило от Америки.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Джозеф Кавински ненавидел Чарльза Мондего. Окончательно и бесповоротно.       Несомненно с самого первого взгляда, но в последнее время, причин скапливалось всё больше, а поток раздражающего отношения рос всё сильнее.       Ведь мало ему было того, что этот мужчина являлся странным и кривым отражением его отца, так ещё он и смел отнимать его — его, Кавински! — время с Габриэлем. Вот чем только думал, забирая Найтингейла в Нью-Йорк на все выходные? И кем вообще был, чтобы такое планировать?       Кавински охуеть как не мог с этим смириться.       Но Габриэль весело паковал рюкзак, воодушевлённый первой в своей жизни поездкой за пределы Генриетты — и вот почему о таком желании раньше ничего не растрещал Кавински? Он бы отправил их на лето куда угодно, в любой штат! — попутно переговариваясь по телефону с Ариэль и Томом, которые через трубку звучали не менее радостными такому событию, чем Габриэль, хоть и по совершенно другой причине.       И Кавински просто не мог потрясти его за плечи, и сказать, что ненавидел в этой поездке всё.       Точнее, мог бы, само собой, но тогда бы он просто расстроил Найтингейла, и поехал бы он туда уже задумчивым, расстроенным и потерянным.       Этого Кавински не хотел.       А чего хотел?       Ну, своего парня.       И, может, с его стороны это было неправильно, но—       Но конференция заканчивалась вечером субботы, а днём воскресенья, после коллективного отсыпа, все планировали ехать назад. Ехали они все равно в машине Мондего, так что, сильно разницы дело бы не составляло…       Вот Кавински и поехал в субботу днём в долбанный, мать его, Нью-Йорк.       Это был не первый его визит в этот крупный город — самолёт из Болгарии приземлился первоначально именно здесь — но Кавински почти ничего не помнил со своего единственного визита этой махины, и теперь, ступив на территорию снова, понимал почему.       Нью-Йорк ощущался… Как передоз несколькими наркотиками одновременно. От него кружило голову, ныло в висках, и прожигало глазные яблоки. Бесконечные ряды баров в округе подманивали, время ожидания до конца конференции было до того затяжным, что Кавински попросту не знал чем заняться, а руки у него в последнее время так и чесались взять в рот чего-то запретного, того, от чего он убегал уже давно.       И, может, он сдался.       Это было всего два бокала. И всего пару дорожек. Не больше.       Однако лучше ему от этого не стало, да и вставило как-то криво. Похоже, только хуже.       Так или иначе, игнорируя причитания Прокопенко, заявившего что за такую назойливость, Габриэль с ним расстанется уж точно, Кавински обнаружил себя позади отельного здания, где должна была ночевать его пташка.       Вид из окна — мальчишка отправлял фотографию по приезду — говорил Кавински о том, что к счастью, тот жил где-то на третьем-втором этаже. И судя по короткому и не особо эмоциональному — «в номере.» — которое совершенно точно не нервировало Кавински, вынуждая раздумывать о всяком, тот уже вернулся с конференции.       Большинство номеров были тёмными и непроглядными, и только парочку ещё имели включенными источники света. Кавински сомневался, что бить камнями по окнам было прилично и легально, поэтому решил позвонить Найтингейлу.       Взял тот на третьем гудке.       — Эй.       — Эй, — звучал тот вяло.       Конечно, наверняка он просто устал.       Но Кавински всё равно не мог избавиться от мысли что что-то было не так.       — Можешь выглянуть из окна?       — Что?       — Говорю, соизволишь ли ты высунуть симпатичную бошку из отельного номера?       Габриэль издал неопределённое, немного растерянное мычание. Кавински в реальном времени понаблюдал за тем, как сначала отодвинулась шторка одной из комнат второго этажа, а потом и распахнулось окно, являя ему его парня.       Он рассеянно поморгал, прежде чем наткнуться взглядом на него, стоявшего внизу с довольным выражением лица.       Застыл.       — Хай, — протянул он, сбрасывая звонок.       Выглядел Габриэль дерьмово, но уголки губ его дёрнулись всё же в улыбке, так что, может, он и не возненавидел его за два дня разлуки!       — Твою налево, Джозеф, — бормотнул он растерянно. — Ты как здесь оказался… Подожди!       Кавински без колебаний вскарабркался на находящийся на улице внешний блок кондиционера, и зацепился за окно чужой комнаты. Габриэль испуганно взвизгнул, прежде чем схватить его за запястье и утянуть внутрь, едва не вывихнув ему его.       Уже внутри однотипной комнатки с Библией на прикроватной тумбочке, они синхронно выдохнули.       Да уж, физические тренировки Кавински не видели даже в Аду. Голова у него теперь моталась знатно.       — Ты дурак, — бормотнул Найт, осторожно щупая его на наличие ранений.       — Твой, — напомнил он с ухмылкой, потянувшись за поцелуем.       Габриэль слабо рассмеялся, поцеловав его в губы.       — Твой.       — Но выглядишь ты всё равно дерьмово, — прокашлялся Кавински, отлипая от него. — В чём дело?       Скажи, что ты не разлюбил меня.       Потому что что-то было не так. Кавински чувствовал это всем своим естеством — что-то злое, неправильное бурлило вокруг, что-то грозилось произойти.       И самым худшим исходом было бы лишиться Габриэля. Ведь ничего кошмарнее он и представить себе не мог.       — А в чём дело? — Не очень убедительно повторил Габриэль, усаживаясь прямиком на пол.       Он прижался спиной к тёплой батарее, и Кавински скопировал его позу. Его лицо было немного опухшим, но он не выглядел так, будто норовил расплакаться. Просто казался задумчивым.       Будто решил, что хочет расстаться—       — Найт. Давай мы не будем ходить вокруг до около.       Габриэль хмыкнул, потирая щёку — шрам.       Кавински напрягся пуще прежнего от такого громкого жеста.       — День был тяжёлый, — в конце концов, заявил он. — И размышлений скопилось много. И разговоров. Всё такое.       — О чём?       Габриэль ответил не сразу. Поднялся на ноги, сначала, отстраняясь — невольно? — от Кавински, заходил кругами вокруг комнаты, то и дело поправляя волосы, потёр глаза пару раз, и затем, уселся на небольшое трюмо, забравшись на него ногами.       — Ну, для начала, мы с тренером обсуждали всякую бурду, связанную с национальными и последующими сезонами, — издалека начал Габриэль.       — Иу, — фыркнул Кавински.       Уголки губ Найтингейла дёрнулись вверх.       — Иу, — согласился он, вновь посерьёзнев. — А потом мы начали говорить о команде и о системе тренировок, и… Тренер думает, что мне стоит выстраивать некоторую профессиональную дистанцию с остальными Ястребами. Не пропасть, конечно, просто… Полагаю, из-за того, что они видят во мне друга больше, чем капитана, они не воспринимают меня всерьёз?       Ну, в какой-то степени Кавински, конечно, соглашался — со-командники у него прилично охуели.       Не все, конечно. Та же Ариэль, вроде, была нормальной. И ещё пару всяких, с которыми он регулярно ошивался.       Но имелись ещё и остальные ребята, с которыми Габриэль общался не прям чтобы близко, и они всё равно прилично садились ему на шею. Могли отлинять от тренировок, могли прийти и начать жаловаться на проблемы. А последнего с графиком Найта вообще так было по горлу.       Может, ему правда стоило.       — Ты знаешь, я терпеть не могу твоего тренера, — протянул Кавински.       Габриэль устало вздохнул.       — …Но раз в год и палка стреляет, — поторопился добавить он греха подальше. — В смысле, не думаю, что он ошибается. Оказывается.       — Мне нравится моя команда, — слабо запротестовал Габриэль.       Кавински вообще не понимал за что.       Но и ныться по этому поводу не мог.       В конце концов, вреда этому никому не приносило.       — Но, наверное, это правда, — задумавшись, нехотя кивнул Габриэль, прикрывая глаза. — Тренер прав. Полтора года до выпуска из школы. Времена меняются, я меняюсь, и скоро вся моя жизнь поменяется.       — Ага, — согласился Кавински.       — Не все люди будут со мной по жизни и это нормально. Просто… Главное вовремя понять это, и прервать цикл растраты на это ресурсов.       Кавински застыл.       Комок в его горле противно осел, и он отвёл взгляд от мальчишки, принимаясь играться с цепочкой на ремне, сворованным у Найтингейла.       В ушах нервно загудело.       Относилось ли это к нему тоже?       Понимал ли Габриэль, наконец, что это был конец?       Что его ждала отличная жизнь, а Кавински сколько не выправляй, лучше он не станет? Чувствовал ли он на нём запах сигарет? Немного алкоголя? Ощущал ли последствия— Последствия кокаина? Понимал ли, повторяя в голове чужие слова, что Кавински тоже был в списке таких людей?       — Ну, если ты захочешь избавиться от меня, можешь натравить на меня своего тренера, — нервно хохотнул он, потирая висок. — Совет на будущее.       Габриэль закатил глаза.       — Ага.       Ни нет?       Кавински затошнило.       А потом, Габриэль как ни в чём не бывало, спрыгнул с трюмо, метнувшись к рюкзаку, и начал закидывать в него вещи.       — Что ты делаешь? — Растерянно уточнил он.       — Разве ты не приехал забрать меня домой?       И потом, Габриэль улыбнулся — так ярко, как улыбался всегда. И всё, кажется, стало как обычно.       У них удалась отличная поездка в Генриетту, хоть Мицубиши и разломалась при въезде, и они остались под диким, неугомонным ливнем. Но домой они вернулись счастливые и промокшие, и Найтингейл пел ему на болгарском и пел, и всё было хорошо — так хорошо, что о страхах можно было забыть.       (Кавински был идиотом.       Полным идиотом, раз не догадался, что зря.)