State of Grace

(48 пропущенных звонков от контакта ричард.)

Голосовое сообщение: Габриэль. Адам сказал, что не стоит звонить тебе так много, пока ты в больнице. Извини. Напиши как сможешь, ладно? Я знаю, что ты в порядке, но я всё равно волнуюсь. Отдыхай…?

(1 пропущенный звонок от контакта линч-средний.)

Непрочитанное сообщение: Давай поговорим?

адам:

Не беспокойся о лишнем. Занимайся, чем нужно.

Вы:

спасибо.

нет новостей по море?

адам:

Иди к Кавински, я серьёзно.

Вы:

лол.

постарайся поспать.

***

      Часы в больничной палате показывали два часа дня, за окном палило беспощадное солнце, прожигающее затылок, а Габриэль Найтингейл провёл в палате Джозефа Кавински не выходя отсюда ни на минуту пятнадцать часов к тому времени, когда пациент впервые закашлялся, выдернув себя из состояния полудрёмы.       Вопреки всем — своим — ожиданиям, Габриэль не подскочил на месте, поторопившись услужить. Его голова слишком раскалывалась, и тело ныло, деря и без того раненые уголки для такого. Поэтому его первой реакцией стало сжатие чужого одеяла. Затем, он всё же устало распахнул глаза.       Он не спал, само собой. Просто лежал головой на коленях Кавински, согнувшись криво на стуле. Не рискнул бы войти в сновидения после произошедшего Четвёртого Июля.       — Найт?       Кавински вновь закашлялся, и тогда, Габриэль, наконец, вынудил себя отлипнуть от него. Он ощущал себя сломанной куклой, когда возвращался в сидящее положение, но ничего не мог поделать с собственным состоянием.       — Джозеф, — протянул он, и уголки губ его машинально дрогнули.       Кавински с перевязанными руками и двумя пластырями на лице не выглядел слишком плохо. Врачи говорили, что ему повезло — что это было самое настоящие чудо, что Кавински не просто не сгорел целиком, а едва пострадал и вовсе.       Габриэль с ними соглашался.       Они должны были — оба.       Но потом Джозеф, этот глупый мальчишка, попытался оттолкнуть его прочь — не следуй за мной, Найт — вынуждая его вцепиться в него лишь сильнее, и волей случая, малейшей ошибкой, они полетели за землю вдвоём.       Оба выжили. Оба были в порядке.       Оба оказались с выданным вторым — третьим? — шансом.       — Блять, — простонал Кавински, сонными глазами проходясь по нескромной палате, оплаченной мальчишками из Своры. Избегая взглядом Габриэля, он оправдался. — Это не то что должно было произойти.       — Правда? — Сухо уточнил Габриэль, подтягивая ему бокал воды.       Кавински подачку принял, начиная неловко рассматривать одеяло, накинутое поверх него.       — Ты злишься.       Габриэлю хотелось бы побыть язвительным. Выдать ещё одно сухое, невпечатлённое — правда?       Но после всего произошедшего за последние недели, он слишком устал для подобного. Он разваливался — буквально — и всё, что он хотел это вернуть себе Джозефа Кавински. То, что у них однажды уже было, и то многое, что должно было быть.       Он хотел домой. Он так страшно хотел домой.       — Скажи мне, что мне сделать, — выпалил Габриэль, дрожащими, перебинтованными руками, хватая свободную ладонь Кавински своими. — Джозеф. Всё, что ты хочешь. Только скажи. Я— Только останься. Пожалуйста.       Джозеф взглянул на него с примесью раздражения и удивления. Будто планировал сказать что-то острое и язвительное, но в последний момент, поймав его взгляд, передумал.       Габриэль поцеловал его ладонь.       Она была такой же холодной как и всегда — горячей только после Четвёртого Июля, после огней. После…       — Найт, ты выглядишь кошмарно, — растерянно протянул Кавински, будто заметив его впервые.       Он оставил стакан воды на прикроватной тумбочке, и его рука потянулась, чтобы осторожно, немного неловко, провести вдоль его растрёпанной макушки. Габриэль вздрогнул, но понурил голову, чтобы тому было легче его касаться.       — Если ты… Если ты всё ещё хочешь… — слово убить себя отказывалось слетать с его языка. — …Закончить это всё, то… Пожалуйста, не делай этого без меня.       Кавински вцепился в его ладонь в ответ, и Габриэль едва успел подавить скулёж — его ладони так и не зажили полностью, как и спина. С отсутствующими слоями кожи, оборванными элементами, это ощущалось так, будто сжимали его нервы, сосуды, и сквозь бинты.       …Он бы лучше чувствовал Кавински на себе так, чем никак и вовсе. Лучше бы его пальцами сдирали его — а не Мондего. Он не возмущался. Не посмел бы больше.       — Я же сказал тебе не следовать за мной, — немного обозлённо напомнил Кавински.       — Тогда, ты долбанный лицемер, Джозеф, — взорвался Габриэль.       Он не хотел снова ссориться. Больше никогда не хотел ругаться с Кавински! И всё равно, ему было больно и обидно, и всё, что он чувствовал последние месяцы в кругу людей являлось осознанием того, что его бросили. И может, Кавински не бросал его тогда, зимой, но он хотел бросить его сейчас, и это ранило сильнее, чем простое расставание.       — Я не…       — Что ты хочешь, чтобы я здесь делал? А? Жил? Кавински, я не буду жить без тебя, — Габриэль вырвал руку из хватки Кавински, и тот вздрогнув, почти напуганно попытался зацепиться за неё вновь, ухватившись в итоге за рукав кофты. — Что ты хочешь, чтобы я делал? Искал долбанного Глэндовера?       Кавински вздохнул, прижавшись рукой к своим глазам. Надавил на них со всей силы, вынудив Габриэля машинально поморщиться.       — Найт, не злись, — бормотнул он.       — Ты меня разлюбил? — Не выдержав, выпалил Габриэль. — В этом дело? Ты больше меня не любишь?       Кавински помотал головой.       — Я тебя люблю, — едва слышно прошептал он. — Габриэль, я очень сильно тебя люблю.       Тогда, он зажмурился тоже.       Возможно, это всё, что он хотел услышать. Что любовь была — осталась.       Ведь если так, то они могли всё исправить. Провалились бы, не будь у Кавински больше к нему ничего, но—       Но всё казалось нормальным. Всё могло исправиться.       — Я тебя тоже, — признался тихо он. — Больше всего на свете.       И Кавински расслабился.       Габриэль выдохнул, услышав приближающиеся шаги к двери. За ней показалась любопытная женщина — лечащий врач Кавински. Габриэль не запомнил её имени, но она постоянно заскакивал проверять состояние их палаты, и он отчасти был благодарен ей за это.       — Мониторы подскочили, и я решила проверить в порядке ли наш пациент… И вот как удачно! — Она приветливо улыбнулась оскалившемуся машинально Кавински. — С пробуждением, мистер Кавински. Как ваше самочувствие?       Он безрадостно хмыкнул.       — Великолепно. Давно так и не отдыхал.       — Очень позитивный настрой, одобряю, — проигнорировав чужой очевидный сарказм, промычала женщина, черкнув что-то на бумажках. — Надеюсь, после произошедшего, вы подумаете дважды, прежде чем кидаться пьяным в подожжённые огни, да?       Потому что, конечно, Генриетта не знала, что произошло. Потому что, конечно, для них это была глупая вечеринка, пошедшая не так. Потому что, конечно.       — Я уже мысленно закодировался, — закатил глаза Кавински.       Габриэль беспомощно рассмеялся.       Не то чтобы ему было смешно. Но он скучал по Кавински — по его шуткам. По всему такому глупому, язвительному, честному.       — Что ж, тогда вы очень обрадовали своего… жениха, — прокашлялась женщина, покосившись на Габриэля.       Кавински бросил насмешливый взгляд на него, и он дёрнул плечом.       Никого, кроме родственников внутрь не пускали, потому и Свору выпнули из помещения, едва они попытались пихнуться внутрь. Но Габриэлю не составило труда убедить всех, что они были — почти — замужем. Фальшивый документ, подтверждающий их расписку, который Кавински от балды в прошлом году вытащил из снов, и которую Габриэль таскал с собой в кошельке ещё с тех пор. И это сработало. Поразительно.       — Мистер Кавински, вам повезло отделаться небольшими ожогами и ушибами. Считайте, родились в рубашке. Однако у вас серьёзный дефицит витаминов и железа, истощение тела… И вам бы набрать немного веса. Вы побудете под наблюдением еще три дня перед выпиской. Ладно?       Кавински открыл рот, чтобы возмутиться, но Габриэль торопливо кивнул вместо него.       — Спасибо. Мы всем займёмся.       — Отлично, — она помычала, черкнув что-то на своих листочках. — Ваши повязки, мистер Кавински, мы поменяем после ужина… Мистер Найтингейл, что насчёт вас? Вы хорошо себя чувствуете? Хотите, чтобы я сменила повязки на вашей спине и руках?       Кавински моментально уставился на него с непониманием, плескающимся в тёмных глазах. Он покосился на перебинтованные ладони Габриэля, потом — на его тело, спрятанное за длинной, удушливой футболкой.       Открыл рот.       Габриэль перебил:       — Я управлюсь сам. Спасибо, — натянув улыбку, он пожал плечом. — Одного лучше не подпускать к кострам, второго к горам. Всё нормально.       Она рассмеялась, прежде чем развернуться и уйти.       Пациентом Габриэль не числился — конечно, не мог — но эта женщина заметила его состояние, когда он приволок себя к Джозефу. Пришлось солгать, что неделю назад он упал в горах. Та пожала плечами, оставив ему кучу бинтов, и ушла, чем несказанно его обрадовала.       — Какого черта? — Прошипел Кавински, стоило им остаться наедине.       — Не слышал? — Сухо хмыкнул Габриэль, поднимаясь на ноги. — Упал в горах.       Кавински вознаградил его убийственным взглядом, лишённым сострадания.       Когда Габриэль слабо размялся, игнорируя стяжку кожи и ноющие конечности, Кавински вдруг осел на койке, начиная сползать за ним, и сдёргивая себя с монитора, наблюдающего за активностью его сердца.       — Я в туалет, — опешил Габриэль, кивнув на дверь внутри палаты.       — Ладно, — пожал плечами Кавински. — Я с тобой.       Габриэль беспомощно рассмеялся.       В ванном помещении, Габриэль встал у раковины с лежащей на ней коробкой бинтов, и покосился на опирающегося об косяк двери Кавински в больничной пижаме.       Тот выжидательно вздёрнул брови.       Откладывать смену бинтов больше Габриэль не мог — он чувствовал, что некоторые из тех, что обвивали его спину, пропитались кровью — поэтому стиснув челюсть, стянул футболку, вешая её на крючок неподалёку. Кавински мигом застыл.       — Что это?       Габриэль и не знал что сказать, если честно.       — Всё закончилось, — попытался обрадовать он, медленно сдёргивая узел, сдерживающий бинты на руках. Те поддались, начиная медленно отслаиваться. — Я всё… Я всё исправил.       — Найт, — Кавински в ужасе уставился на его ободранные ладони.       Когда Габриэль начал избавляться от бесконечного ряда бинтов на спине, Джозеф издал неопределённый, тихий звук. Он выглядел так, будто хотел вырвать, но не мог.       Он никогда не видел его таким… Напуганным. Даже после столкновения со своим родителем.       Почему-то его не удивило, что столь сильные эмоции в нём вызвали ранения на его теле.       — Блять, какого… Что случилось? — Беспомощно протянул он, сжимая горло.       — Всё хорошо, — сквозь сжатые зубы, выдохнул Габриэль, прикрывая глаза. — Мондего больше нет.       — Мондего? — Голос Кавински предательски дрогнул.       Габриэль тихо выдохнул, склоняясь над раковиной. Упёрся локтями об края — потому что ладонями не мог — и выдохнул, пытаясь игнорировать кривое, неправильное ощущение своего собственного тела.       Мерзость.       Чистая мерзость.       И заживи кожа, разве он когда-нибудь избавиться от этого странного ощущения?       — Ты не знаешь о том что произошло? — Хрипло уточнил Габриэль, прикрывая глаза.       Он не знал почему решил, что тот должен был.       Потому что Ронан провёл с ним всю эту неделю?       Но ведь Ронан бы не стал — и давись отвращением к ситуации Габриэля — делиться чужими секретами. Так что, конечно, Кавински не знал.       Может, в глубине души, Габриэль и не хотел, чтобы он узнавал.       Но и скрывать он такое не мог. Не стал бы.       — Найт, — он ощущал метания в воздухе руки Кавински где-то рядом, над плечом, но та его так и не коснулась. Просто застыла. — Какого хуя? Что произошло? Нет— Дай сюда.       Последнее он прошипел, когда Габриэль слепо потянулся подобрать свёрток бинтов. Не успел и коснуться, как Кавински отобрал их, вставая у него за спиной, готовый перевязывать ранения сам.       Габриэль выпрямился, чтобы тому было удобнее, и начал рассказывать всё с самого начала.       Его удивило то, как пусто он звучал, пересказывая произошедшее. Как сухо и коротко разносились по помещению его предложения. Как не пролилась ни одна слезинка — как если бы произошедшее и ничего не значило.       Да, Мондего оказался бывшим клиентом моей мамы. Да, он поцеловал меня. Да, меня, вероятно, накачали чем-то нескладным. Да, я выкарабкался из ямы. Да, я застрелил его дважды. Да, да, да, да.       В какой-то степени — Габриэль с неприязнью осознавал — произошедшее с Мондего всегда должно было произойти с ним. Это было чудом, что с его репутацией в городе этого не случилось раньше.       И может он и не удивлялся случившемуся. Только разочарован был тем, что тот кто наконец дорвался, чтобы оторвать его крылья, носил лицо того же человека, которого Габриэль думал в будущем назвать отцом.       — Прости, — в конце концов, слабо протянул Габриэль.       Его глаза всё ещё оставались закрытыми. Кавински успешно забинтовал его спину, подвязывая аккуратный бант, и теперь, юркнув к нему под руку, начал бинтовать и их. Молчал. Сквозь весь рассказ — и сейчас тоже.       — Прости, — повторил он глупо, как заевшая пластинка. — Это нормально, если тебе противно. Или если ты меня больше не захочешь. Оно гр… Я грязный. Теперь уж точно.       Может, он не помнил, что именно с ним сделал Мондего, когда его сознание полыхало расплывчатыми озёрами, и он не мог понять потом, потому что всё его тело болело одинаково, одинаково сильно, но ему казалось, что тот его непременно запятнал, даже косвенно.       Габриэль ненавидел это.       Но он никогда бы не признался в этом никому.       Никому, кроме Джозефа, само собой.       Перед ним одним, ему было за это стыдно. Прикосновения его одного он боялся испачкать, разреши он коснуться его к себе.       Будь у него остальные любовники, он бы не сильно об этом задумывался. Но Кавински? Его первая — самая настоящая и главная — любовь? Его первый поцелуй? Его… Жених?       — Габриэль, — позвал хрипло тот.       Когда он наконец распахнул глаза, то стоящий перед ним Кавински нашёлся плачущим. Это были не истеричные всхлипы, коснувшиеся его после смерти Проко, а тихие, беззвучные полоски слёз, стекающие по щекам.       Габриэль растерялся.       Кавински плакал так редко, но заплакал сейчас? Из-за него?       — Джозеф…       — Мой бедный Габриэль, — пробормотал он тихо, прежде чем потянуться, чтобы приобнять его голову, и уложить её к себе на плечо.       Габриэль вздрогнул. И выдохнул.       Впервые после произошедшего, после поцелуя Ноа и Блу, прикосновения к нему казались—       Правильными. Ласковыми. Нежными.       Влюблёнными, может.       Он мог бы заплакать тоже: только от одного осознания, что ни в прикосновениях, ни в голосе Кавински не слышалось раздражения, перемешанного с отвращением. Или страха. Его жалость была симпатией. Слёзы — любовью.       Он мог бы разрыдаться как малое дитя, но не стал.       Он был хорошим мальчиком—       Он слишком устал.       — Ты не злишься? — Уточнил он тихо, ладонями цепляясь за ткань его одежды. — Джозеф, я…       — Заткнись, — бормотнул тот, но злого в его интонации было мало.       Отчасти, Габриэль думал, что…       Что заслужил произошедшее, потому что не доверился мнению Кавински сразу. Когда он бормотал ему о том, что Мондего был странным и страшным, копией его отца, у Габриэля в голове не зазвенели тревожные колокола, хотя должны были. Что это всё произошло, потому что он проигнорировал любовь своей жизни в пользу—       Обманщика. Монстра. Не человека.       Когда он думал о произошедшем так, то он чувствовал себя по-странному хорошо. Будто он отплатил долг, будто они с Кавински были квиты, будто он мог бы порадоваться этому вместе с ним.       Но Джозеф не казался позабавленным.       И где это оставляло его теперь?       Если произошедшее не было кармой, то чем оно было?       Почему произошло с Габриэлем? За что?       — Блять, Найт. Всё. Мы… Мы вместе, да?       Кавински слегка отстранил его от себя, чтобы взглянуть ему в глаза, и Габриэль не знал насколько сильно его тяготило отсутствие прикосновений к его шраму, пока Джозеф машинально не мазнул подушечкой вдоль него.       — Да, — торопливо выпалил он, кивая.       — Да, — повторил Кавински, сглатывая. Его губы дёрнулись в знакомом подобие оскала. — Так что. Всё теперь будет лучше. Я тебя больше не оставлю одного.       — И я тебя тоже, — пообещал Габриэль, стараясь отразить его полуухмылку. — Ни на минуту.       Глаза Кавински метнулись к его губам.       — Я могу?       И, кажется, словно снова настало Четвёртое Июля, то самое, и небо горело фейерверками, и Кавински улыбался так же нервно, и—       И Габриэль забыл как дышать.       — Да. Пожалуйста.       Может, в этот раз губы Кавински были на вкус не сигаретами и клубничной жвачкой, но это было не страшно. Главное, что они касались его, снова касались его, и Габриэль не мог не насладиться этим мгновением.       Всё было прекрасно, всё было волшебно, и—       — Я люблю тебя, — прошептал Кавински на испанском.       — Я люблю тебя тоже, — бормотнул он на болгарском.       …И, чёрт возьми, Габриэль забыл позвать внутрь спящую в коридоре Свору.