State of Grace

Генриетта, 2010

      По жизни, Цзян привык считать себя себя крайне удачливым человеком.       По гороскопу, родился он под счастливым созвездием и в нумерологический приятный год, родители у него являлись выдающимися людьми, способными легко содержать троих сыновей, старший брат — хоть и был гнидой — но всё же научил его многому полезному, братишка помладше, в котором он души не чаял, выздоровел, у него имелись отличные друзья под рукой, и с недавних пор, даже парень.       Парень, который прямо сейчас охотно расцеловывал шею Цзяну, лапая его под помятой футболкой.       — Не останавливайся, — заканючил Цзян, когда Генри раздражённо выдохнул, услышав трель мобильного телефона, оставленного где-то на рабочем столе. Его пальцы зацепились за край его спальных штанов в попытке притянуть его назад. — Никто не умрёт, если ты не ответишь прямо сейчас, обещаю.       Генри упёрто помотал головой.       — Это рингтон моей мамы. Не могу.       В качестве извинения, он поцеловал Цзяна в уголок губ, прежде чем сползти с его колен и торопливо метнуться к телефону. Ему оставалось только раздражённо вздохнуть, откинувшись на мягкие, светло-голубые подушки, и уставиться на плакат Ли Тэмина.       Генри Чэн был превосходным парнем, исключая одно маленькое но в виде его помешанности на том, чтобы заискивать перед своей мамашей, что нередко завершалось тем, что тот спонтанно отменял все их совместные планы, вопреки договорённостям.       Сначала, Цзян находил это очаровательным — имелся особенный шарм у поциков, которые любили матерей больше отцов — взять, вон, Проко. А потом его начало это раздражать. И обижать.       Вот и сейчас, покосившись на Генри, со сложным лицом обменивающимся с матерью торопливым корейским, который Цзян не понимал от слова совсем, хоть его мама и работала постоянно с жителями Северной, он отвёл взгляд к окну, пытаясь припрятать раздражение.       О чём вообще эти двое могли постоянно балакать, а?       За десять минут, что они гундели без перерыва, Цзян едва не задремал прямиком так.       — Что в этот раз? — Уточнил он, когда Генри вздохнул завершившемуся звонку, хотя вопрос этот казался совершенно бесполезным.       — Да так, — извечно лёгким тоном протянул тот. — Семейный бизнес.       Так Генри отвечал ему всегда.       И никогда толком не пояснял о каких делах шла речь, чем занималась его мама, как поживали его брат и сестра — он в семье тоже был средним дитём — или хоть отец. Цзян понимал, что для многих эти темы не были лёгкими, но хотелось бы иногда… Ну… Доверия. От своего-то парня-то! Он и о Кавински знал больше, а тот вообще ничего им не рассказывал! Настолько всё было плохо!       — Ясно.       — Не дуйся, — Генри плюхнулся назад на край кровати, одаривая его весёлой улыбкой. — Я же здесь.       — Спасибо твоей маме за такую щедрость, — фыркнул Цзян.       Лицо Генри тут же переменилось. Улыбка сделалась натянутее, хоть и не пропала полностью, и он отвёл взгляд от его лица на прикроватный будильник.       — Давай не будем о моей маме.       — Тебя самого это не утомляет? — Не удержавшись, всё же, спросил Цзян. — Ты всегда у неё как мальчик на побегушках, а она даже не может поздравить тебя с днём рождения.       Конечно, Генри умело притворялся, что его никак не задел тот факт, что его мама забыла про день, когда его родила в этом году — возможно, и в прошлые — но Цзян-то видел его мордашку в тот день! Понимал, что за терпением скрывалось что-то поглубже, важнее.       Ему за Генри уж точно было неприятно — так почему, блять, самому Генри было терпимо?       — Ты ничего не знаешь о моей семье, — окончательно нахмурившись, махнул на него рукой Генри, поднимаясь на ноги. — Не лезь, пожалуйста.       И вот снова — защитная стена. Наигранная вежливость.       Цзяна раздражало, когда Генри был в таком настроении даже сильнее, чем когда тот таскался за своей мамочкой.       — И чья это вина? — Поднявшись на локтях, бросил ему он. — Ты мне ничего не рассказываешь. Я едва выудил из тебя имена твоих родителей, Чэн.       — Чушь какая, — бормотнул тот, подбирая сброшенную с него Цзяном футболку с пола; потёртое изображение с лицом Гвен Стефани. — Цзян, ты ведёшь себя как ребёнок.       В этом мире было не очень много фраз, которые могли выбесить из себя Цзяна моментально, но эта определённо находилась в списке пяти первых, которые доводили его до белого каления.       По совместительству, это была та же фраза, которой разбрасывался его старший брат, когда мнения Цзяна ему начинало не нравиться, хотя и являлось совершенно логичным и очевидным в отличие от его собственного.       — О, ну конечно. Это я веду себя как ребёнок, — он тоже подскочил с кровати. — Это ты относишься ко всему несерьёзно. Ко всему, кроме своей мамы, прости.       — Хватит её приплетать! — Голос Чэна на секунду повысился, непривычно для него подскочив. Потом снова потух. — У тебя какие-то проблемы с твоей мамой? Тебе непривычно видеть, что родители поддерживают прямой контакт со своими детьми? Тебе обидно, что твоя мама холодная и сухая? Что она не выберет тебя, если перед ней поставят выбор?       Цзян отшатнулся от его слов как от удара.       Он редко рассказывал кому-то о своём недовольстве своей мамой. Это всегда была для него болезненная, немного нежеланная тема.       Его мама являлась отличной женщиной, хоть и сухой на эмоции. В любимчики она выбирала своего старшего сына, хоть от того и вела себя с ним строже. Всю нежность она копила, чтобы дарить её младшему дитю — тот несомненно заслуживал всего самого лучшего, в отличие от сворачивающего постоянно не туда старшего сына или бездельника Цзяна.       Но если роли казались предопределены для других его братьев, то с Цзяном у них отношения складывались сложнее. Просто потому что он служил напоминанием о единственной ошибкой сделанной ею — эмоциональной дурости, обычно ей неприсущей, и понесшей за собой такие тяжёлые, большие последствия.       Она старалась не показывать этого при нём, но Цзян чувствовал её предвзятость едва ли не с пелёнок. Когда та, наконец, рассказала свой секрет, он не чувствовал себя удивлённым, хотя никогда не задумывался о подобном раньше.       Папа принимал его без проблем, не злился — на него, точно нет, он не знал как он ощущал себя по отношению к своей изменившей жене — и любил так же сильно, как остальных. Но мама справлялась сложнее.       И он понимал это.       Поэтому и говорил об этом редко. С ней — совсем никогда.       Он рассказал об этом только Генри, когда чувствовал себя не очень, и хотел показать, что доверяет ему свои личные проблемы — что тот может тоже поделиться чем-то таким, не идеальным и кривым, может даже болезненным.       А теперь тот взял и использовал это против него?       — Ты…       Цзян запнулся об начатое продолжение.       Он даже не знал чем его закончить! Ему просто было до смерти обидно!       Он сжал кулаки. Поправил на себе одежду. Генри наблюдал за его движениями пристально, как орёл за своей жертвой — когда Цзян пододвинулся к нему вплотную, нависнув сверху, тот едва ощутимо напрягся, вцепившись руками в рабочий стол за своей спиной.       — Ты ничем не лучше Кавински в таком состоянии, — начал он.       Генри поморщил нос.       — Ты сравниваешь меня со своим…       — Да, моя мама не лучшая женщина в мире, вот уж скандал. Но у меня есть семья, которая меня поддержит в любой момент, знаешь? — Когда ответа не последовало, он, собрав мысленно всё скопившееся раздражение, выпалил на одном дыхание: — И раз уж на то пошло, то мне жаль, что мама недолюбила тебя, Генри. Правда жаль. Но ты не исправишь это своим самопожертвованием. Она не полюбит тебя сильнее от того, что ты таскаешься за ней побитой собакой. И мне жаль, что тебе легче закрыть на это глаза, чем принять — и мне жаль, что с такой хуйнёй в мозгах, ты и в тридцать будешь за ней таскаться, боясь сказать, что ты правда думаешь.       Генри неверяще распахнул глаза. Будто Цзяну нельзя было это говорить — будто так делать мог только Генри Чэн.       Его лицо обратилось камнем — сухой маской, лишённой всяких эмоций.       — Проваливай, — процедил он, отодвинувшись от него в сторону.       Цзян тоже сделал шаг назад.       — Что?       — Я хочу, чтобы ты ушёл, — отрезал Генри. — И больше никогда не возвращался.       От неожиданности, он рассмеялся, хотя логичнее было проявить любую другую эмоцию.       — Ты расстаешься со мной?       Это был обыкновенный скандал. Обычный разговор, который мог произойти с кем угодно, и который часто происходил у членов Своры между собой.       И Генри, поклявшийся в любви, бросал его из-за этого?       Ха!       — Да, Цзян. Я с тобой расстаюсь.       Он мог бы извиниться. Поумолять об обратном.       Но люди вроде Чэнов только этого и хотели — верных собак у своих ног. И Цзян отказывался подыгрывать — у него была гордость! Он не планировал подстилаться под такие замашки Генри, под его маму. Даже если он искренне любил его — первого в своей жизни любил.       — Нет, Чэн. Это я с тобой расстаюсь. Понял?       Генри снисходительно рассмеялся, слегка покачав головой.       — Считай как тебе легче спится, Цзян. Только уходи отсюда. И не возвращайся на коленях просить прощения.       Цзян схватил куртку ключи, оставленные на рабочем столе Чэна, и пронёсся мимо к двери.       — Ты ещё припомнишь мои слова, когда останешься один, — крикнул он через плечо. — Ублюдок.       Всю обратную дорогу он проклинал Генри, и его странную, странную семью.       Для себя он решил, что он ненавидел его. Бесповоротно. И даже приди к нему на коленях Генри сам, пожертвовав остатками гордости, то Цзян бы и бровью не дёрнул!       Да. Вот так.       У него было достаточно друзей и ребят в округе. По чем ему был он?

***

      Свон редко лез не в свои дела, хоть своих дел у него, заведомо, и не имелось.       Так уж повелось, что для него совершенно естественно было знать больше того, что ему дозволялось знать, и что чаще всего, ничего полезного с этим он сделать попросту не мог.       Закопанными лежали секреты его создателя, неразрешённые быть произнесёнными. Ещё меньше значили его собственные.       Когда ты являлся всего лишь фальшивкой, созданной для временного развлечения и удовлетворения падкого одиночества, которое возвращалось и в компании верных псов, у тебя имелось не так много опций для развлечения.       …По крайней мере, у Свона их совсем не было, пока в его жизни не появился Цзян.       Немного наивный и искренний, Цзян разглядел в нём что-то, чего никто больше в Своне обычно не разглядывал — реального человека. Один он в компании предпочитал не холодного Кавински с истеричными перебоями настроения, а его, более спокойного Свона. И одному ему он рассказывал свои секреты, о которых не знали остальные — о своей семье, проблемах… Или, например, о расставании с Генри Чэном!       Свон сомневался, что завтра Цзян расскажет остальной Своре и половину подлинной причины почему те разошлись — соврёт о чём-то поверхностном, и всё — но ему, вернувшись сегодня едва ли не в обиженных слезах, он рассказал всё. Жаловался на перебой, пока слова не закончились, и припоминал каждую обиду, пока Свон не рухнул перед ним на колени, чтобы расстегнуть ширинку и отвлечь его от такого глупого непонимания между двумя мальчишками.       Теперь, Цзян спал где-то у себя, отходя от тяжёлого дня.       А Свон?       Что ж, Свон сыскал Генри Чэна.       Это не было сложным заданием. Генри со своими ручными мальчиками не убегали от вечеринок, и порой их можно было найти в клубе Генриетты, на втором этаже у винтажной лестницы, в вип-зоне, куда они заваливались, чтобы посплетничать о чём-то за не особо сильными напитками. Этот раз исключением не стал.       Зачем Свон его искал?       Это был хороший вопрос.       Причинно-следственная связь всегда хромала в голове Свона — подарок его создателя — но он думал, ему страшно хотелось поговорить с Генри Чэном честно и без приувелечений.       Так, как с ним, наверное, никто не говорил.       — Привет, — махнул рукой Свон, плюхаясь на диванчик слева от Генри, оставленного своими копиями, которые ушли на танцпол развлекать девочек. — Не против небольшой компании?       Генри — безупречный Генри без трещин, мелькающих в рассказе Цзяна, подобравшегося слишком близко, чтобы тот мог оставить его рядом — весело улыбнулся, покачав головой.       — Привет, Свон! Вовсе нет! Как ты поживаешь?       Они виделись за всю жизнь трижды. Может, даже дважды.       Их отношения не представляли из себя ровным счётом ничего, кроме любопытных переглядок, но Свон знал наверняка, что метясь в круг приближённых Кавински, ища информацию для своей мамы, Генри сначала рассматривал его. Потом к ним присоединился Цзян, и задача стала легче — ближе к дому.       В какой-то степени, Свону было жаль, что Генри не попытался полезть тогда к нему.       Это было бы весело. Ещё и Кавински бы переволновался, не понимая, что Свон всё прекрасно понимал и знал.       — Чудно, — он слегка раскинул ноги, откинув голову назад, чтобы лучше видеть мальчишку. — Как переживается расставание с Цзяном? Всё хорошо?       — Ах, да это так, мелочь. Расстаться из-за чего-то такого глупого и несерьёзного, это Цзян умеет, — кто-то уже придумал историю для публичного освещения. Даже ту, которой Цзян не попытается возражать, учитывая, что зачинщиком скандала он выставил его, а не себя, а тому будет стыдно признать обратное. Похвально. — Неужели он тебе уже всё поведал?       Свон многозначительно склонил голову.       — Мне не нужен Цзян, чтобы знать всё.       — Всё! — Генри почти снисходительно хихикнул, хлопнув его по колену. — Никто не может знать всё.       — Нет? — С естественной себе почти наивной забавой уточнил он.       — Нет, глупыш.       — Что ж, тогда я знаю достаточно, — сделав глоток пива в стаканчике, который он сжимал в руке, отозвался Свон.       Генри помычал. Свон чувствовал на себе его любопытные глаза — попытку просчитать настолько хорошо Свон понимал о чём говорил, и не было ли это всего лишь бредом мозга наркомана и алкаша, созданного для того, чтобы Кавински мог называть себя не алкоголиком, а душой компании.       Свону стало только скучно от такой банальности.       — Ты не устал? — Поинтересовался он у Генри будто между делом.       — Я? — Перекрикивая музыку, удивился тот. — От чего?       — Не знаю, — Свон протянул ему свой стаканчик пива. Генри принял его, но не отпил, хотя там оставалось совсем ничего. — От чёрных рынков? Секретов? От своей мамы?       Улыбка, застывшая на лице Чэна, треснула по краям. Не пропала — он бы не простил себе такое завершение карьеры актёра — но её немного повело. Свон подумал, что это было очень хорошей реакцией. Горячей, даже.       — Кавински рассказал тебе об этом?       Кавински!       Кавински даже не мог рассказать ему о том, что Свон не являлся человеком. Он в нём такого не видел — вряд ли бы вообще когда-то начал.       — Если так, то твой сновидец не рассказал тебе самого главного, — продолжил Генри, принимая возможность попробовать добраться до него в ответ.       Свон только рассмеялся.       Цзян был прав — Генри стоило обидеть хоть немного, задеть за живое, касающееся династии Чэн, и он тут же жалил в ответ.       Милый мальчик. Очень милый.       — Что я — создание снов? — Свон прищурился от яркого освещения клубных софитов, которые добрались до их балкончика. — Генри. Смирись. Ты не всегда самый умный человек в комнате. И это нормально.       К его удивлению, Генри только тихо рассмеялся, мягко покачав головой. Наконец, приняв полноценно сжатый в руках стаканчик, он сделал последний глоток пива, слегка морщась от ржаного вкуса.       Он больше не выглядел злым — может, потому что в отличие от Цзяна Свон не пытался его ужалить, а просто говорил о чём шла речь, а может потому что он устал, он только вздохнул:       — Все сегодня так и норовят обсудить со мной мою маму.       Свон рассмеялся, закинув руку на спинку дивана за головой Генри. Склонился поближе, прижимаясь губами к мочке его проколотого уха.       — Я не хочу обсуждать с тобой твою маму, Чэн. Я спрашивал о другом.       Ты устал?       Генри облизнул губы, покосившись на него. Стаканчик с тихим ударом упал на землю, опустошённый.       — Может быть, — понизил голос он, возвращая ладонь к нему на колено, и в этот раз, задерживая её здесь, ведя большим пальцем вдоль плотной ткани джинсов. — Что ты будешь с этим делать, Свон?       Насколько сумасшедшей была идея переспать с Генри Чэном, Свон не знал. Зато понимал, что хотел её опробовать — даже если потом ему прилетит по первое число от Цзяна, если тот узнает. Но узнает ли? Это был другой вопрос.       Генри бы ему об этом не сказал — слишком высоки риски. Свон тоже не стал бы.       — Всё, что необходимо, — убедил он. — И тебе это понравится.       Генри тихо рассмеялся. Когда рука Свона переползла на его затылок, слегка сжав, его смешок стал чуть более удушенным — почти стоном.       — Какие-то правила, босс? — Протянул он, и щёки его забагровели.       Свон притворился, что не видел то, как Генри от собственного выданного прозвища завёлся с пол-оборота. Кто-то явно давно мечтал о том, чего не мог дать послушный, мягкий Цзян. Но мог он. Конечно, мог.       — Только одно, — убедил Свон, подталкивая мальчика к себе. — Не забывай кто здесь главный.       Когда Свон помог ему оседлать себя, Генри, схватившийся за воротник его футболки, издал такой звонкий, чувствительный стон, что тот едва смог потонуть в громе клубной музыки.       Свону подумалось, что он был очень — очень — милосердным человеком, раз он помогал обоим расставшимся отдохнуть после всего произошедшего с ними.       И это совершенно ничего не имело общего с тем, насколько сильно ему нравился кулак Цзяна в своих волосах, и мольбы Генри, сдирающего кожу на его спине.       Совсем.       А если и имело… То, что ж.       Все вопросы стоило адресовать его второму создателю. Верно?