Крик в никуда

Это было их первое совместное утро. Прям… не как тогда, а в одной кровати. Лали от слабости уснула довольно рано, но всю ночь чувствовала, как Давид ее обнимал, прижимал к себе… и как вздрогнул, когда она, проснувшись на мгновение, над ним очень плохо пошутила, когда, не открывая глаз, аж на минуту задержала дыхание. Он бухтел просто страшно, а она только рассмеялась. И на самом деле… было очевидно, что сам Деймур не спал всю ночь, уснув лишь под утро. Контролировал, чтобы с ней все было в порядке, чтобы жива была, чтобы не тошнило, потому что многие наркоманы так и умирали — рахлебывались собственной рвотой во сне. Чертова сцена с Кристен Риттер в сериале «Во Все Тяжкие»… А вот сама Лали проснулась за пятнадцать минут до будильника. Давид все ещё ее обнимал, лежа на спине, и она очень аккуратно поменяла положение так, чтобы остаться в его руках, но мочь видеть его лицо. И… снова в улыбке растекается. Да, вчера между ними ничего не было… но лишь физически. Вообще-то они признались друг другу в любви, и как будто это оказалось даже важнее. Ради такого Лали готова хоть весь флакон блядского бутирата выпить, если понадобится. И сейчас она медленно-медленно, чтобы не разбудить, целует его в колючую линию челюсти, кончиками пальцев скулу гладит… Не удержалась просто. Вообще-то она все равно лежит в его кровати почти голая. На ней нет ничего, кроме его футболки. А после убойного сна после, судя по всему, первого и, хотелось верить, последнего настоящего передоза, она очнулась в максимально преисполненном настроении. Словно вчера умерла, а потом воскресла. Жизнь обновилась. И теперь мягкие цвета в комнате кажутся ярче, Давид — ещё прекраснее, хотя это как будто было невозможно, ведь лучше него никого и ничего нет… На улице было ещё темно. В конце октября светлело поздно. А Лали словно даже в темноте видеть научилась, потому что каждую черточку в своем любимом учителе рассматривала. Любовалась. И вдруг Давид и сам сонно разлепляет веки. — Ой, солнышко, ты чего… — ласково-ласково шепчет она, вновь улыбаясь. — Ты поспи ещё немного, время есть… Все равно Лали встает раньше. Вчера Давид ей ещё и макияж бережно стер, и перед новым школьным днем она собиралась нанести новый. Наверное… немного странно все равно туда идти, несмотря на случившееся, но уроки никто не отменял ни ему, ни ей. Потому… Стоило привести себя в порядок. Может, приготовить завтрак, заварить кофе, а потом уже будить этого невероятного мужчину… Но у Давида к этому моменту сон отшибает окончательно. Состояние было такое, как будто его весь день ебашили ногами. На телефоне его ожидал уже целый ворох сообщений от Сергея Анатольевича Кулика, общий смысл которых сводился к тому, что он тоже считает сына конченным, но, мол, давайте замнем. Нихуя Давид заминать не собирался. Но это будут дела уже будущего Давида, который хотя бы выпьет кофе, а сейчас… На нынешнего Деймура воспоминания о вчерашнем вечере накатывают потоком. О том, какой беззащитной выглядела Лали, какой смертельно бледной она ему казалась, особенно в интерьере ванной, сколько раз ее вырвало за вчера, как он потом боялся даже на секунду закрыть глаза, чутко прислушиваясь к каждому вдоху… Даже не помнил ведь, как отрубился в итоге. Последнее связное воспоминание — это как его едва не хватил сердечный приступ, когда он перестал слышать ее дыхание. Дыхание своей любимой девушки. Девушки. Он правда смог ее добиться?.. И сейчас Деймур расплывается в самой лукавой улыбке, а уже через секунду… он ее, чуть приподнявшуюся, без предупреждения утягивает обратно к себе, прижимает крепко и игриво пробегается по боку, щекоча. Вот так ему нравилось гораздо больше. Слышать ее смех. Чувствовать запах. Обнимать. И целовать, целовать, целовать, целовать так, чтобы аж самому задыхаться от абсолютного восторга и тоже… счастья. Правда, самого настоящего счастья. — Сон сосатб, — на манер своих пиздюков объявляет Давид, пока в итоге почти баюкает ее в своих руках, ласково целуя в макушку. — Я не хочу тратить наше время на какой-то там сон. И все равно, даже пока ее щекотал, касался ее исключительно через ткань футболки. Ведь… — Ты мне лучше вот что скажи, — продолжает Деймур уже гораздо серьезнее. — Как себя чувствуешь? Не тошнит? Все хорошо? Я имею в виду, и физически… и морально. Ему было очень важно знать. А она, оказавшись практически лежащей на нем сверху… да, Лали прям в жар бросает. — Как заново родилась, — бодро заявляет Лапина. — Нет, серьезно, я — лучше всех. И все потому, что со мной тут самый лучший мужчина. Самый красивый, самый заботливый, такой… невероятный и самый… Она не договаривает только потому, что случайно сползает немного ниже, упираясь в… кое-что, что уже недавно в подобном положении чувствовала. Ах, да… утренние стояки… Лали наслышана от Русика и Симы, что по утрам их приходится игнорировать, пока члены сами не соизволят упасть, но зачем вот конкретно этому падать, если тут есть Лали… …которая намерена доказать ебучему Депо и всему миру, что она предназначена одному-единственному мужчине и никому другому. — Самый желанный, — наконец договаривает она. — У нас опять глобальная проблема, да, Давид Игоревич?.. И теперь Лали уже куда смелее проникает к его шее, губами по ней мажет, языком по тату треугольника проводит, тут же влажную кожу горячим дыханием опаляя. Она сразу учитывает, что он говорил и о физическом состоянии, и о моральном, потому, так и пыхтя ему куда-то с сгиб шеи, уведомляет: — Чтоб ты знал, ни один урод не заставит меня перестать тебя очень-очень сильно хотеть. Поэтому, если не хочешь меня расстроить… То знай, что сейчас тебя тиранить буду я. Пусть не мешает и позволит ей разобраться с их общей проблемой. Хотя… если ему это проблема, то ей… Пока она спала в его футболке, Давид спал в боксерах. И сейчас Лали буквально дуреет, когда спускается поцелуями ниже и ниже — по груди до самой тату с «2002». И тут она поднимает на него лукавейший взгляд, чтобы, не разрывая зрительного контакта, провести всей поверхностью языка по каждой из цифр. А что?.. У них шрифт жирный такой… Кончика языка бы не хватило… И в это же время прикладывает ладонь к стояку и… сама же аж вздрагивает. Ее и без того темные глаза окончательно чернеют. Русик вот ее просвещал в то, что обычно член по утрам не встает до конца прям, а у Давида такой… твердый ощущается… Как каменный… — Он такой… большой… Ох уж этот преисполненный шепот, выражающий невероятное изумление, который тут же сменяется таким же твердым, как кое-что ещё в этой комнате, и не терпящим возражений: — Я хочу. В голове Давида сидит та самая обезьянка с барабанными дисками, которая в них долбит, долбит, а он сам при этом ничего не понимает. То есть, как бы, все было более чем ясно, но его в такой жар бросает, что мысли опять утекают гораздо ниже мозга. И Лали получает самое красноречивое подтверждение этому — выпуклость в боксерах становится… заметно более очевидной. Он ведь, на самом деле, не думал. Уверен был, что вот сейчас точно стоит подождать, пока не забудется то, что произошло вчера. И поэтому сейчас… может, он все-таки… неправильно понял?.. — Чего хочешь?.. — переспрашивает Деймур совсем глупенько. И ведь не осознает же, как едва заметно подается ближе к ее ладони, чтобы почувствовать прикосновение ярче… А она вновь смеется вот этого тона, а потом… — Я сегодня уточню на уроке у Юлии Васильевны произношение, конечно, но у меня есть один вопрос… Voulez-vous coucher? И прям наслаждается этим его ещё более озадаченным видом, чем до этого. Что, законтрила учителя русского французским, а? Вот так связывайся с отличницами… Отличницей одной конкретной, которая сейчас просто скидывает с них обоих одеяло аж на пол, а сама ползет все ниже и ниже, теперь берясь за резинку боксеров, чтобы… — Приподнимись-ка, — сладко-сладко, прямо-таки нараспев просит Лали. И когда он послушно поднимает бёдра, она тащит белье вниз, в итоге вообще снимая. И тогда… — Нет, я была не права, когда подбирала интонацию… — аж захлебывается воздухом Лапина, ощущая, как у самой жарко между ног становится. — Он… ТАКОЙ… большой… Интересно, а она сможет вообще?.. Не-е-ет, блять, сможет ещё как!.. Никакие универские сучки из тройки его бывших не будут лучше Лали!.. И потому сейчас она ласково сначала водит рукой по всей длине, аж довольно пища, когда член в ответ на ее прикосновения слегка подергивается. Насколько она понимает… Ну, в порнухе всякой обычно смазки использовали или хотя бы слюну, да и Серафим своим опытом делился… Но Лали приходит в голову идея ещё лучше. Она демонстративно запускает ладонь себе между ног. Проводит по складкам пальцами совсем поверхностно, но этот вздох, сорвавшийся с губ, в конце едва не переходящий в тоненький всхлип… И теперь она, блять, этой же ладонью принимается наглаживать член Давида. Скользит, блять, идеально. А потом Лали и вовсе встает на кровати на колени, опускается на локти, оказываясь лицом слишком близко к члену, а задницей кверху… И в таком положении свободная футболка Давида на ней сползает с бедер, задираясь аж до груди… А она словно и не замечает, уже дразняще водя раскрывшейся головкой по своим пухлым губам. Языком пока не касается, зато… облизывает свои же губы, когда всего на мгновение отстраняется. И все это, не разрывая, блять, зрительного контакта с Давидом. Давидом, который сейчас, кажется, отлетел окончательно на какие-то небеса. Теперь уже ему кажется, что каким-то неведомым образом он сам успел умереть. Ведь иных объяснений тому, как его самая сладкая фантазия могла исполниться, у Давида просто не было. Он ведь… так часто представлял себе этот момент. Пока листал ее фотки в инсте. Головной болью стали купальники, которые не скрывали… вообще ничего, блять. Пока смотрел на нее в школе во всех этих обтягивающих платьицах и очень коротких юбках. Когда слушал ее тоненький голосок, представляя, как она может стонать. Или когда она нагибалась к нему или перед ним, демонстрируя декольте. Он конченный учитель, да? Самый отвратительный, самый мерзкий, самый ужасный на свете, но… Ему так поебать, блять. И сейчас Давид запускает ладонь в ее волосы, убирая их от лица, чтобы не мешались. Не отталкивает. Не скрывает вообще, насколько сильно хочет. Он искренне переживал, что произошедшее вчера оставит на Лали след, но сейчас, когда она тоже… хотела… Он и в мыслях не допускал, что должен ее остановить. — Когда-нибудь… — сбивчиво начинает Давид. — Когда-нибудь я тебе красочно… в подробностях… расскажу… сколько всяких непотребств о тебе думал… А потом цепляется взглядом на безнадежно сползшую футболку, только сейчас вспоминая, что на ней нет белья. И теперь Давиду приходится в кровь закусить нижнюю губу, чтобы еще немного удержаться от особенно громкого стона. Он расскажет, да. Но сейчас… непотребства будут происходить в реальной жизни. — Когда-нибудь?.. — театрально оскорбляется Лали, аж член из руки выпуская, оставляя его забавно болтаться без опоры. Давид едва не мычит протестующе, пока она самым менторским, словно учительница тут она, добивает: — Ты будешь это делать всю жизнь, львеночек. И начнешь очень скоро. Ладно. Она не жестока. Просто у самой в низу живота аж… припекает… А когда она намеренно немного двигает бедрами, между ними призывно хлюпает. Но пока Давид не заплакал, Лапина вновь обхватывает член всей ладонью, немного массируя по всей длине… Слава друзьям-пацанам, что она оказалась благодаря общению с ними достаточно раскрепощена, чтобы слушать их рассказы про минеты и дрочку, и чтобы самой смотреть порно. Из категории «учитель и ученица», блять. В белых фартучках. Сейчас она старается, блять, что пиздец. Потому что это — ее блядская эротическая мечта. Просто видеть, как Давид млеет от нее, и самой так хочется… почувствовать его вкус… И теперь она опускается ниже, чтобы обвести головку языком по кругу. Она делает так несколько раз, а когда Давид, кажется, и сам не понимает, что толкается ей навстречу, она воспринимает это за нормальный такой намек… — Ты мог попросить меня взять в рот словами, любимый, — мурлычет она. — Или… ой… что, не получается?.. Конечно, ведь она сама дуреет от этого его сбившегося хриплого дыхания… Но слышать она хочет стоны. Потому теперь впускает головку в рот, но губы размыкает медленно и плотно, чтобы… блять, чувствовалось сильнее. Данечка, вот, говорил, что любит, когда Русик так делает… Не друзья? а порно-методичка. Зубы Лали предусмотрительно прячет за пухлыми губами, чтобы не причинить дискомфорта, и сама… Руку опускает ниже — к самым яйцам. Это же тоже вроде парням нравится?.. А сама очень, очень медленно опускается ниже и ниже… На самом деле, даже вчера Давид вызывал у нее рвоту с трудом — у Лали с рефлексом проблемы были. Его… практически не было. И она, конечно, не прям математик, но все еще отличница, у которой неплохо с измерениями… Тут сантиметров девятнадцать, да?.. А Давид-то явно не ожидает, что она сможет так с первого раза… А ей похуй — она старается. Комплекс отличницы. Лучшей быть хочет. Вот и отводит язык дальше и дальше, чтобы… головка дотянулась до горла… И когда это происходит, Лали и сама от внутреннего удовлетворения собой… торжественно стонет. А вот что стонами можно создать настоящую вибрацию, она и не знала… Но в эту секунду она получает еще более красноречивую реакцию — Давид, откидываясь на подушки почти до хруста в шее, громко стонет. Отдаваясь этому жаркому удовольствию, он не понимает сейчас и то, что сжимает ее волосы чуть сильнее, оттягивая их у корней, но… Лали вряд ли была против. Вот эта восхитительная вибрация по всему члену… И то, что она сразу взяла до горла… И вообще, просто… Она. Вот он видел эти мемы в тик-токе, мол, «SHE», и сейчас Давид готов был вот так же кричать про Лали буквально на весь мир. И все равно, блять, даже если бы глотку сорвал… вот как сейчас, в стонах… это не передало бы и самого мизера чувств, которые Давид испытывал к своей самой невероятной девушке на свете. К ее губам. Языку. Просто… к ее сути, и, блять, он… он… — Ла-а-аль… — полузадушенно хрипит Давид. И сейчас буквально черные точки перед глазами пляшут, грозясь в любой момент разорваться фейерверками… Розовыми фейерверками. В сердечках. Розовыми, блять, сердечками… — Я же сейчас… блять, Лали… Ты… ты самая невероятная, ты просто… У него язык заплетается, а бедра, блять, двигаются навстречу ее слишком горячему рту, и Деймур буквально умирает, чтобы воскреснуть заново. Сейчас сердце из груди выпрыгнет. И не только сердце. — Я, блять… я… клянусь… Женюсь… А Лали в этот момент ему в член протестующе мычит, создавая еще одну дополнительную вибрацию, тем самым… его и доводя. Она прекрасно слышала, что он сказал, что вот сейчас… сделает. И она продолжает намеренно, чтобы до пика его и довести, хоть кое-какая претензия у нее и имелась. Но точно не про то, как он оттянул ей волосы. Это ей прям… понравилось. Как и этот вкус, когда ее рот наполняет сперма. Лали выпускает член изо рта с пиздецки пошлым чмокающим звуком, тут же подползая к Давиду ближе, чтобы проглотить прямо у него на глазах, находясь почти лицом к лицу. Она так и не поправила ужасно задравшуюся футболку, намеренно… седлая его бедро так, чтобы испачкать его в своей смазке. Пусть чувствует… жар этот. И вот тогда… выясняется, что заставило ее так протестовать. — Ты только сейчас решил, что женился бы на мне?.. — канючит Лали, вновь облизывая губы, чтобы собрать остатки, блять. — Ты у меня давно как будущий муж записан. А ты решил… Вот только после того, как я тебя удовлетворила, а ты меня нет?.. Ей ведь больше всего хотелось… Чтобы не она себя касалась, представляя его, а чтобы все те абсолютно сумасшедшие вещи, что она воображала всю четверть… действительно делал он. И женился, блять, да. — Так, блять! — в моменте праведно возмущается Давид. Между прочим, если он произнес это вслух только сейчас, не значило, что он не планировал этого давно. Не прямо с первого сентября, но возможно… со второго? — Это… я сейчас…! У него у самого было ощущение, что он в последние три дня болтался где-то буквально в шаге от срывного нерва, потому что слишком много всего навалилось разом за ограниченный промежуток времени, но сейчас вот… Именно перспектива срывного нерва при вот таких вот обстоятельствах ощущалась очень даже приятно. С ней. Констанция Альбертовна Деймур, определенно, гордилась бы любимым внуком, если бы видела, каким восхитительным… каблуком, блять, он вырос. Но, в отличие от собственного отца, каблучил Давид в исключительно хорошем плане и по принципу… Желание женщины — закон. И сейчас он с ней, страсть какой довольной, местами меняется, теперь уже Лали под себя подминая. В моменте от таких активных передвижений Давид сам ловит знатный вертолет, потому что это был слишком головокружительный оргазм, но он быстро приходит в чувство, когда касается губ Лали своими, буквально заново заряжая батарейки. А одновременно с этим Деймур, уже не испытывая никакой неловкости, тянет собственную футболку с Лали, чтобы полностью открыть ее тело. На секунду он зависает, засматриваясь снова, ведь та фотка ни в какое сравнение не шла с тем, чтобы иметь возможность видеть и касаться в живую. А потом… — Вот это тебе больше не понадобится, — страшно грозится Деймур. — Не в ближайшее время точно. У него, вообще-то, не менее глобальные планы на нее. Ведь с губ Давид опускается к шее, а от нее — к груди, чтобы поочередно обхватить оба соска, обводя их языком. И… Он не может сдержаться от небольшой мести, когда слышит первый ее сладкий стон. От груди отстраняется, тем не менее, не переставая ласкать большими пальцами, размазывая собственную слюну, чтобы потом целый табун мурашек по телу вызвать, когда влажную кожу дыханием обжигает. И тогда он… ладно, немножечко мстит: — О, ты могла просто попросить меня словами… Но очевидно, что Давид превосходит все ее ожидания. Ведь от груди он прокладывает дорожку неторопливых сладких поцелуев ниже по животу. И еще ниже. И еще… Бедра ее ладонями обхватывает, не давая свести ноги. И вот тогда медленно-медленно проходится самым кончиком языка по клитору, собирая обильно выделившуюся смазку… Ладно. Вот этого она никак не ожидала. Вот… вообще не так. Думала, что там, максимум, пальцами… А сейчас по итогу Лали буквально кричит. Давид на мгновение аж поднимает голову, должно быть, не ожидая настолько бурной реакции и желая проверить, все ли в порядке, ведь это нехорошо, если женщина кричит… Но Лапина теперь уже сама зарывается пальцами в его волосы, по сути, обратно между своих ног его и толкая, блять. — Продолжай, ещё… — выстанывает она и, все же намеренно немного поддаваясь, выдаёт: — Прошу. Ведь это сейчас… ощущает намного ярче, чем Лапина вообще могла себе представить. И представляла. Очень-очень много раз вообще-то… Но так-то в такие моменты приходилось трогать себя самой, а теперь… Когда его язык скользит меж мокрых складок, когда он отводит клитор… Это же ее учитель, блять!.. Учитель, на которого Лали постоянно смотрела, как самый голодный котенок на упаковку сметаны. Она хотела его. Она любила его. В том необъяснимом и необъятном чувстве, что вызывал в ней Давид, всегда граничили бесконечная нежность и ничуть не уступающая ей похоть. И теперь ее посещает та же мысль, что ранее и его. Она его добилась. И вряд ли бы Лали была с кем-то столь же раскрепощенной, как с ним сейчас, в свой, сука, первый раз. А это они ещё не добрались конкретно до проникновения… Иначе обоим точно не успеть на первый урок. Есть мнение, что, возможно, даже на последний… А снова прогулять будет очень нехорошо. Очень. Ее-то пусть директор хуярит, а вот Давида… Угроза про кабачок в очко Нюбергу ещё в силе. А пока она реально голосок свой высокий срывает. Но не может удержаться от… продолжения их игры даже в самом разгаре… — Хорошо ты, конечно, с теми тремя бабами ко мне… готовился… — продолжает стонать Лали. — Им же тоже… так… делал, да?.. А сосали лучше они или я?.. А то она же каждую у него в соцсетях выследит и убьет. А между ног-то, блять, Тем временем все не просто соками истекает, но и аж пульсирует, так чутко реагируя на каждое движение языка… И, между прочим, она коварно украла его давно запланированную шутку про то, что все его отношения до Лали были не отношениями как таковыми, а вот именно способом подготовиться ко встрече с ней, потому что перед своей принцессой Давид страшно не хотел быть неопытным. И ему все еще никто и никогда в жизни не делал минет лучше, чем она… впервые в жизни увидевшая член?.. И не будет. Вот про женитьбу — это совсем не шутка, надо сказать. Он не хотел никакую другую девушку. Вообще. Никогда. Всеми фибрами души не понимал, как до этого в принципе жил без Лали. И на мгновение его так и подворачивает вредненько остановиться и пуститься в долгие рассуждения об их отношениях. Но вместо этого Давид выбирает… очевидно, более приятный способ поговорить. А что? Он все еще использует здесь язык. А она — губы. Совсем не важно, что не те. Едва ощутимые и легкие движения языка он чередует с более сильным нажимом. Иногда проходится всей поверхностью языка, буквально, блять, как очень большой кот, который дорвался до сметаны. Лали ведь буквально… сладкая везде. Иногда он обхватывает клитор губами, иногда — все-таки касается и пальцами, а потом… В голову приходит совершенно гениальная идея. И в этот момент Давид даже поднимает взгляд на мечущуюся по подушкам Лали, не отрывая его до последнего, пока медленно-медленно, самым кончиком языка выписывает по ее пульсирующему клитору блядское сердечко. Даже если она не почувствовала, что именно это было, Давид обязательно уточнит, ведь… Она особенно сильно сжимает его волосы в момент, когда достигает пика. И голосок свой тоненький аж срывает, когда все мышцы сокращаются, чтобы потом резко расслабиться… Для Давида вот это буквально музыка. И он едва не мурлычет, когда, не спеша подниматься, целует ее внутреннюю сторону бедра, объявляя: — Вот теперь точно доброе утро… Лали дышит тяжело, что пиздец. Ведь действительно… когда она изъявила вот это свое желание… пососатб, как говорится, она не ожидала, что получит такой мощный ответ. Аж перед глазами искрит и в ушах звенит… А ноги так и мурашит в тех местах, где их касаются его губы. И сердечко Лали тоже почувствовала, блять. — Когда я доберусь до твоего хуя в следующий раз, — со сбившимся дыханием угрожает она. — Я ему ебать какой День Святого Валентина устрою, клянусь… Весь сердечками усыплет. А пока… пока отличница Лапина тянет своего любимого учителя на себя из собственных широко разведенных бедер, блять. Целует совсем развязно, прям засасывает, ощущая… как вот их вкусы смешиваются между собой. Языки слетаются, и взбудораженная и произошедшим, и тем, что ещё будет, Лали даже прикусывает Давида за кончик, а потом, пока осознать не успел, ещё и за нижнюю губу. — Действительно доброе утро… — жарко выдыхает она, и вот тут-то… ее озаряет ещё одна мысль: — Я согласна только при тебе ходить абсолютно голой буквально всегда, но… Мне слишком завайбило носить твои вещи. И я официально заявляю… что на сегодня пизжу ту твою белую рубашку, с которой каждый раз коматоз ловлю… Она же именно в ней его первого сентября и увидела. Сам был как школьник — в белой рубашке и черных брюках. А потом на линейке так удачно пошел небольшой дождь, и намокшая светлая ткань облепила тело… Тогда-то Лали официально и закончилась. Да, она передала Давиду шоппер с некоторыми своими вещами, но сейчас из них она решает воспользоваться лишь новым комплектом белья, чулками, блять, и черной юбкой. А в качестве верха повяжет его рубашку… ну вот так, чтобы толком не застегивать, а именно завязать на узелок. Может, и галстук его спиздит — чисто как аксессуар не завязанный… Чтобы весь день им пахнуть. И от одной мысли об этом на ее губах такая блаженная и мечтательная улыбка появляется… — Я люблю тебя, Давид, — уже окончательно осознанно повторяет Лали. — Больше, чем вообще саму жизнь. Потому что ты — мой смысл. Ведь он наверняка не догадывается, что не просто вчера ее спас именно физически… Но сделал это и в психологическом смысле, когда полюбил в ответ. — И все-таки, я позволю себе возразить… — заговорщически начинает Давид, аж понижая голос до этого низкого и утробного шепота. — Ты можешь забрать мою рубашку, вообще все, что угодно, даже жизнь, тем более, что сердце уже у тебя, ведь… Барабанная дробь. — Я люблю тебя сильнее! И все для того, чтобы позволить ей едва ли на себя не накинуться с самыми страшными угрозами, прерываемыми сладкими поцелуями. Действительно доброе утро. *** Вечер продолжился все еще слезами, только, к удивлению Серафима, рыдала теть Надя, обнимая его. Она очень долго не выпускала его из своих рук, извинялась за то, что накричала, хотя на деле вообще голос не повысила, заверяла, что он самый хороший мальчик, что они со всем разберутся… Россказни Андрюши про искусственную кровь и тупой розыгрыш ее убедили окончательно, а еще она даже погладила Серафима по голове, когда ее любимый пирожочек плел про то, что все получилось так убедительно, что испугался даже сам Плакса. А потом был ужин. Ну вот этот вот, ламповый семейный ужин, которых у Серафима в жизни не было, и он даже хвастался тем, как блистал на физике, умолчав про то, что ценой его геройства станет поход на рейв… На то, как многозначительно на них смотрела теть Надя, Серафим внимания и не обратил. Не подумал даже, насколько слышно было его оры и что любящий материнский взгляд прекрасно увидел распухшую от укуса губу сына. Сам Плакса все креп в мысли, что нихуя, блять. Даже если на него обратил внимание какой-нибудь реальный психопат, хуй там, он никуда не сбежит из дома, а наоборот. В конце концов, как бы на него вчера не нарычал Андрюша, очевидно ведь, кто тут самая страшная цепная псина? Кстати, про это. Мысль про то, что псих, порезавший птицу, может отравить и собаку, засела в голове, поэтому перед сном Серафим лично затащил Анубиса в дом. И сейчас, когда они выползли на завтрак, пес очень старательно вилял ему хвостом с облюбованного дивана. Серафим ему отсалютовал. И сначала они просто… ели. К этому моменту отец семейства уже отбыл на работу, так что завтракали они с мамой. И Серафим снова ее пристального взгляда не замечал. Нахватавшись всего подряд, он был занят тем, что ненавязчиво так сполз рукой под стол, чтобы сжать бедро совсем обалдевшего Андрюши. И руку-то убирать не собирался вообще, потому что под столом точно не видно, а он все равно уже поел. И вот тогда… — Андрюшенька, — самым аккуратным тоном начинает вдруг Надежда Сергеевна, — а как там поживает Виола?.. Не то что бы ей нравилась эта девочка в роли будущей невестки, но Надежда Сергеевна всегда была из тех матерей, кто безоговорочно примет любой выбор своего ребенка. Она ведь не могла знать, что сделан он совсем не добровольно. Зато прекрасно видела, каким несчастным постоянно был ее пирожочек, но все никак не могла подступиться, не могла начать разговор… И как вдруг ее Андрюшенька расцвел… Буквально в тот же день, когда на пороге их дома появился избитый Серафим. Сила воли никогда не была сильной стороной Плаксы, и поэтому сейчас он заржал. И тогда бросает самым ангельским голоском, даже не понимая, к чему это все идет, продолжая под столом гладить его бедро: — Да, Андрюш, как там Виола? Представляете, теть Надь, я вот в самую последнюю очередь узнал, что у моего лучшего друга появилась девушка!.. — Я… ну… — а бедный Федорович аж краснеет. Нет, его мама действительно всегда принимала его любым. И он был уверен, что и с этой его стороной… даже главенствующей, можно сказать… тоже бы смирилась. Да и отец тоже. Игорь Борисович вообще был таким… Типичный отец с густой щеткой усов и в очках. Немного грузный, но не полный, скорее просто здоровый, из-за чего было непонятно, как его сын-то дрыщем уродился… Но он был мягким. Ему тоже важнее всего было, чтобы Андрюша счастлив был. У него и это домашнее прозвище… пирожочек, блять… появилось, когда он в двенадцать лет взял ник Пирокинезис в Доте. С Серафимом, между прочим, и играл. Родители по-доброму смеялись, а он пыхтел страшно, когда они, услышав сокращение Пиро, переделали великого и ужасного Пирокинезиса в доброго и слащавого пирожочка. А теперь… Как вот маму посвятить-то правильно?.. — Мы расстались, мам, — выдыхает он, старательно ковыряя ложкой овсянку с земляникой и бананами. — Но пока ты не начала меня жалеть, я скажу, что я сам этого хотел. Серафим помог. Она была отвратительной девушкой. Постоянно давила на меня, и мне… было плохо в этих отношениях. Вот. Конечно, ведь он всегда хотел совсем других отношений… Он хотел те, в которые вступил сейчас. И как… Как сказать-то, блять?.. Андрей пытается решиться. Даже открывает рот… Но вместо того, чтобы сказать хоть что-то, кладет в него ложку каши. Сердце пиздец долбит. Родители им в одной кровати-то спать разрешат?.. — Ой, а я давно Серафимом опять стал? — максимально озадаченно интересуется Плакса, с трудом сдерживая улыбку. — Между прочим, мне Симой быть больше нравится. Так-то, вообще, он свое полное имя терпеть не мог. Серафим родился двадцать шестого июля, а тридцатого июля родился иеромонах Саровского монастыря, основатель и покровитель Дивеевской женской обители, прославленный в лике преподобного Серафим Саровский — вот так, блять, его и назвали. И поэтому он страшно рычал на всех в школе в началке, соглашаясь, чтобы его даже по не менее блядской фамилии звали, но только не Серафимом. И сначала сдался под Лалькой. Сначала это «Сима» вызвало типичное мальчишечье фырканье, но она же девочка, он ее трогать не мог, потом привык. А первым пацаном, кому было разрешено звать его так, оказался именно Андрюша. — О, — понимающе протягивает Надежда Сергеевна. — Значит, все хорошо, что хорошо кончается? — Естессна, теть Надь, — беззаботно откликается Серафим. — Я ей сказал, что теперь забираю Андрюшу к себе, и она мгновенно отвалилась. А я ж вам сказал, я его никому в обиду не дам. О вчерашней недоистерике, когда он собирался уходить и всех от себя спасать, Плакса предпочел забыть. Но жизнь, определенно, стало гораздо приятнее, когда он — не без помощи Андрюши, тут факт — доковырялся до заглушки в айфоне. Как говорится, хуй теперь маньячелла ебанный еще до него доковыряется. Хотя было немного волнительно, что он продолжит общаться кровавыми валентинками… — Вот об этом я и хотела поговорить, — внезапно объявляет Надежда Сергеевна. Она нервно сглатывает и сама смущается страшно — это видно. И вот тут подвисает и Серафим. С губ срывается понимающее «а-а-а», когда до него все-таки доходит, что вчерашнюю сцену было очень даже слышно. А значит… — Мальчики… — продолжает самая прекрасная Андрюшина мама. — Я хочу сказать… Я ни в коем случае не осуждаю, и для меня главное, чтобы вы оба были счастливы… И если вам обоим действительно… комфортно… Надежда Сергеевна ведь была лучшей подругой Тамары Евгеньевны Кашиной — мамы Данечки. А мама Данечки уже год состоит в отношениях с майором полиции Сергеем Валерьевичем Тушенцовым — папой Русика. И самым восхитительным во всей этой истории было то, что их свели собственные дети, которые к тому моменту… тоже уже встречались. И подсознательно Надежда Сергеевна ужк давно готова была к этому разговору, ведь не мог ее самый прекрасный пирожочек в почти восемнадцать совсем не интересоваться девочками!.. И тогда появилась Виола, но, к счастью, так же быстро исчезла. А теперь… И вот она, взрослая женщина, теряется, не зная, как подобрать правильные слова. И тогда Серафим вдруг мягко объявляет: — Теть Надь, да все хорошо. Мы встречаемся. И я очень люблю вашего прекрасного пирожочка. Я ему, правда, почему-то все еще просто нравлюсь, но я считаю, что это дело поправимое. И типа… ну правда, не переживайте вы так! Андрею дурно. Мало того, что он обсуждает свою ориентацию со своей мамой, так что и прям отношения с конкретным мальчиком, который сейчас его байтит, как на в себя, и Федорович просто… Да, он сидит красный, как помидор. В момент аж хлопает по руке Серафима на своем бедре, но не чтобы сбросить, а, напротив, от нервов плотнее прижимая, а когда ещё понимает, что теперь мама этот жест видит… — Да люблю я тебя тоже, боже! — и даже голос у него совсем-совсем высоким становится от волнения. — В десятом классе ещё осознал! Все! Успокойся! А кому тут успокаиваться-то надо?.. Разве что самому Андрею… И потому, когда он заговаривает уже с мамой, то звучит почти шепотом, пристыженно пялясь в тарелку: — Мам, прости, что не сказал сразу сам, я не знал, как вы отреагируете с папой… Ну, в общем… Да, девочки — это прям что-то вообще не мое, ну и… Мальчики — в основном, тоже, мне только один нравится… Да боже, или я его люблю!.. Короче, ты поняла, мы встречаемся, и поэтому я все буду только с Симой, вот… Можно он у нас до конца года останется?.. А потом вместе поступим… Что? Хоть что-то же он в этих отношениях решать должен… — Конечно-конечно, мальчики! — всплескивает руками Надежда Сергеевна, в глубине души искренне радуясь, что разговор прошел гораздо легче, чем она ожидала. И теперь материнское сердце было по-настоящему спокойно. — Я и сама хотела предложить! Папа тоже не против будет! Она всегда считала, что Серафим — очень хороший мальчик. Ну да, эмоциональный, но с такой семьей этого и следовало ожидать. Но за счет этого они с Андрюшей очень хорошо друг друга уравновешивали, а она теперь могла не переживать, что ее пирожочка в школе кто-нибудь будет обижать. — Спасибо большое, теть Надь, — не без облегчения выдыхает Серафим. Вот это прям… очень хорошо было. — И простите еще раз за вчерашнее, я очень постараюсь, чтобы таких приколдесов больше не было! Он все еще не очень верил в перспективу того, что у него получится сдать ЕГЭ и прям поступить в Москве, на что явно нужно дохера баллов для бюджета, потому что платить за учебу нечем, но зато вот верил Андрюша. И про поступление вместе тоже он порешал. Серафим уже предвкушал, в каком восторге будет Сергей Олегович, когда он скажет, что будет сдавать физику. А как обоссытся ебанный Замай, потому что профильную математику тоже надо! Но, как говорится, раз Андрюша порешал, то кто он такой, чтобы спорить… — Не переживай, родной, я все понимаю! — хлопочет Надежда Сергеевна. — Если надо будет, мы потратимся на камеры у двери, чтобы ты больше не переживал! Серафим аж… теряется опять. И теперь вот, пока теть Надя порхает по кухне, собирая посуду, можно спокойненько придвинуться поближе, устраивая подбородок на остром плече Андрюши, и шутливо проворчать: — Ну вот так бы сразу… А то «нравишься», «влюблен»… Не, нихуя, я полумер не признаю, сам знаешь. И… И вот тогда случается ульта. — Самое главное — не забывайте предохраняться! — внезапно грозит им пальцем Надежда Сергеевна, явно чувствуя себя гораздо больше в своей тарелке. Теперь-то можно было хлопотать над сыночкой, будучи уверенной, что у него все хорошо. — Конечно, дети вам не грозят, но разные инфекции!.. О, это че, догадалась, что Серафим все прелести секса познал уже давненько?.. Не, естественно, позаражать Андрюшеньку чем-то он не мог, но так-то все по фактам… — И если надо, я могу… — Теть Надь, да я сам могу презервативы купить, ну емае! — И теперь Серафиму и самому даже чуточку неловко, но при этом смешно, что пиздец. — Ваш пирожочек мне все равно не дастся! А че думал, что Серафим не догадывается, куда он так резво скачет с самого утра, как только глаза открывает?.. Утренний стояк такой утренний стояк… Про Виолочку там ненаглядную думает, наверное… — Прекратите!.. — едва не взвизгивает Андрей, пряча лицо в ладонях. Его доебывала Виола очень долго вот… с этой темой сексов. И, разумеется, Серафим — не Виола совсем, слава богу, блять. И он соврет, если скажет, что на Плаксу никогда не, ну… наяривал, да… Особенно вот когда он взялся все лето носить те свои майки. Белая, черная… Ещё была серая — Андрей точно помнил, но куда она исчезла, история умалчивала… Но не при маме же такое говорить, блин!.. Он только открылся с отношениями, с ориентацией, но это другое… Это же ебля!.. И сейчас Федорович аж из-за стола подрывается, так и бросая кашу наполовину недоеденной. Все равно у них в школе просто ебейшая столовка — и мясо по-французски, и фрикадельки, и курочка там всякая, гарниры на любой вкус, десерты… Господи, храни родителей Лали, вложивших, наверное, больше половины бюджета Южного Порта в школу и больницу… Потому что сейчас Андрей с аж горящими щеками несется в прихожую, по пути неуклюже хватая рюкзак, чтобы начать так спешно обуваться, что аж пальцы в шнурках путаются… А там временем… до выхода в школу оставалось ещё почти полчаса… — Ну Андрюш, ну епт! — едва не верещит Серафим. Поймать-то успел его чудом, потому что не ожидал, что настолько занервничает. — Да подожди хоть меня, ебнврт! А вот прямо затормозить Андрюшу было тем еще квестом, поэтому Плакса не придумывает ничего умнее, чем сам перед ним нагнуться и начать завязывать ему шнурки. И перед этим пришлось развязать еще те узлы, которые он наплел сам, а Серафим, между прочим, блядский СДВГшник, у него на такую хуйню никогда терпения не было… Но тут постарался. Очень. И только после этого собирается обуться сам… чтобы в последний момент понять, что зря дал ему эти секунды форы, потому что, когда Плакса выпрямился, Федоровича уже не было. Пришлось, даже не попрощавшись с его ставшей еще более охуенной мамой, схватить свой рюкзак и лететь догонять… И словил уже за забором дома. Отрастил, блять, ноги себе! Но против традиционных слишком крепких объятий Серафима контры придумано еще не было, так что Плакса его ловит, буквально привлекая к себе. Вылезет какая-нибудь бабуля-соседка на улицу сейчас… ну, это будут исключительно ее проблемы. У них тут важный разговор. — Андрюш, ну ты че? — насколько умеет мягко начинает Серафим. — Я типа просто подхватил тему… Не буду я тебя насильно трогать, пока сам не захочешь, не боись. Я ж не Виола твоя какая-нибудь. Это ж надо было, блять, так накрутить несчастного пирожочка, что он от одних только разговоров о сексе чуть ли не в истерике из дома сбегает. Теперь Серафим был искренне уверен, что, если бы все получилось, она бы просто откусила Андрюше голову и была бы такова. Или не только голову… — Ну типа я тебе экспертно могу сказать, что ебаться — это вообще не страшно… — продолжает Плакса, очень надеясь, что не обсирается сейчас еще сильнее. Но по спине все равно гладит. А то вдруг заплачет… — И я не буду пиздеть, что вот после того перформанса у Нюберга я тебе готов был отсосать вот прям там… Но я все еще ни к чему не принуждаю! Так-то сексом заниматься надо добровольно… Вот сейчас Андрей аж взвыл и вырвался, отворачиваясь и вопрошая едва ли не у самого пасмурного неба: — Да зачем об этом разговаривать?! Ебля, отсосы!!! Сколько можно?!.. И да. Как раз в этот момент из-за соседнего забора выходит именно бабуля с той-терьером на поводочке. Эта гангстерша держала в страхе весь их мирный и милый район среднего класса — однажды даже укусила за нос их Анубиса, когда тот просто хотел познакомиться и понюхаться. Гретта и сейчас поднимает тоненький лай, бьющий по ушам, но Серафим гавкает на нее в ответ, и тут… надо признать, ахуела даже Гретта. И Федорович тоже. Мила Константиновна хватает свою собачку на ручки, не слушая извинения Андрея, крестится и убирается обратно на участок. Но явно ухом к забору прикладывается, чтобы послушать дальше. А в ее времена на мужеложество можно было целый донос написать… Тем не менее, сейчас поебать и Андрею. Серафим снова ловит его, на этот раз со спины, но он и не противится — о таких вещах ему проще говорить, не видя лица собеседника… — Зачем об этом говорить, если можно… там, не знаю… просто делать… Хотя, блять, я не гарантирую, что и тогда в обморок не упаду… А вдруг он будет нервничать настолько, что у него упадет?.. А если… от тех же переживаний он себя так настроит на провал, что даже… и не встанет?.. — Так я поэтому и пизжу, — резонно парирует Серафим. И как бы вроде ему и прямым текстом сказали завалить ебало, но как будто бы это тот самый случай, когда, наоборот, надо бы все равно проговорить… — Ну типа, ебать, ты че думаешь, у меня ни разу хуй не падал в самый интересный момент? А бывало, что даже и не вставал. Лали называла это актом саморазрушения и умоляла быть аккуратнее. Просто… когда их с Глебом отношения закончились, Серафим пошел во все тяжкие. Прям вот с первого сентября и начал, и вот так вот полтора месяца. Везло, если хотя бы был в трезвом сознании. Еще больше — если помнил хотя бы лицо. Имена — это вообще праздник. Но так… Если не боишься окраин, где частенько ошивались приезжие или просто любители поэкспериментировать, то жизнь становится еще увлекательнее. Зато на гандоны всех разводил профессионально. Потому что да, теть Надя сегодня правильную фишку сказала, что цепануть какой-нибудь ВИЧ или что там еще есть было бы охуеть как неприятно. — Типа… Ну я пиздец много раз за эти полтора месяца давал, хотя не хотел, врать не буду. А иногда натурой прям платил, блять. Ну, вот за татуху, например, — даже слишком легко продолжает Плакса, тыча пальцем в свою шею. Загадочная луноликая девушка с мертвым цветком вместо глаз была набита одной из последних. Место болючее, денег нихуя нет, а татуху-то захотелось. Ну и… Как ж повезло, блять, что в задрипанском тату-салоне, принадлежащем «Южным Змеям», работал один очень дружелюбный татуировщик! — Ну и вот, я тогда и понял, что если и заниматься сексом, то только по обоюдному желанию. Естессна, в первый раз прям даже обязано быть неловко, но типа я ж не буду тебя насильно трогать, Андрюш. Типа чтоб ты запереживал, хлопнулся в обморок, а потом словил психотравму на тему секса? Ну нахуй, я хороший парень, вообще-то. Я могу и подождать. А типа… Сам на секунду осекся, когда в моменте вспомнил собственную истерику, что ждать до второго пришествия не пойми чего не собирается. — Короче, я имею в виду, что всякие неловкости — это нормально, а я насильно ниче делать не буду, пока сам прям не захочешь. Да и типа, со мной проще, чем с какой-нибудь Виолой. Тип ты думаешь че, я не в курсе, как письки работают?.. — Да-да, хорошо, я тебя понял… — все ещё чмонно соглашается Андрей. — Но дело ведь не в том, что я не хочу, а просто… вот именно… В том, что Серафим сказал про неловкость и… падающие письки, блять. Ну и как бы… Вот сейчас Федорович прям озадачился. Нет, блять, чертовы гандоны он купит сам. Ибо нехуй. Должен же тоже что-то делать для их… отношений. Раз о них теперь знают и родители, то это… новый уровень прям. И… в пизду его нервы, да. Хотя правильнее было бы сказать… нахуй. Андрея и самого будоражит от одной мысли, и потому он вновь оборачивается в руках Плаксы, чтобы снова оказаться лицом к лицу. — Ладно, пойдем в школу, — чересчур шумно выдыхает он. — Раз раньше вышли, в магаз успеем за энергосами заскочить. В их захолустье есть Пятерочка, между прочим. И даже не одна. А ещё два Дикси и даже Перекресток, который вовсе работал круглосуточно. И помимо Калифорнии ещё Ростикс. Бристоль для бичей и Винлаб для богатых. И снова храни Господь родителей Лали… И тот факт, что Серафиму уже есть восемнадцать, и ему продают энергетики. *** Лали и Давид спокойно идут в школу вместе — все знают, что они живут в одном районе, и если бы они случайно встретились по пути, ни у кого бы вопросов не возникло. Довольная Лапина действительно щеголяла в его рубашке, и как раз на подходе к зданию они пересекаются с Андреем и Серафимом, держащими в руках по энергетику — «Горилла» у Федоровича и апельсиновый «Адреналин», который он звал спидами, у Плаксы. И тогда Лали… — Ребят, вы можете просто сказать мне, и я куплю вам по «Монстру», — смеется ахуеть какая сияющая она. И глазки, подведенные стрелочками, у нее горят, и щеки с таким нежным розовым румянцем, который явно был натуральным, а не косметическим эффектом… И губы прям от поцелуев припухли. — Да че нам ждать было, — неловко потирает затылок Андрей. — Перед физрой хотелось взбодриться… И вот тут-то Лали перестает быть такой довольно, утыкаясь лбом в плечо Давида, и страдальчески тянет: — Не-е-ет, физра-а-а, я забыла… Там же ебучий Машнов со своими растяжками для девочек… И, как назло, как хорошая девочка, Лали хранила спортивную форму прямо в раздевалке и сказать, что ее просто забыла, не могла… А меж тем запах секса в воздухе витал. У Серафима на это уже чуйка вылезла. Может, блять, реально недотрах сказывался, но типа… И да, он был уверен, что если бы произошло прям все, Лали бы вряд ли не выдала это прям с порога… Но! Кто он такой, чтобы немножко не помочь своей любимой подружке? — Машнов — это пиздец, — как бы между делом объявляет Плакса. — Я в такие моменты очень радуюсь, что я не девочка. И успевает даже подмигнуть Лали, пока чуть ли не за пару глотков всасывает остатки энергетика. Животворящие баночки обычно ощущались просто как лимонад — может, сказывалось то, что год-два назад Серафим только на них и жил и организм отказывался воспринимать кофеин с таурином, но вот «Адреналин» родимый ни разу не подводил. Вштыривало так, что если уснет сегодня — это прям нонсенс будет. Ну, собственно, это будет уже проблема Серафима, который обещал быть ждуном… — Да че там на вашей физре происходит? — ворчит Давид. Оглядевшись по сторонам, он убеждается в том, что никого, кто счел бы их шушуканья подозрительными, во дворе нет, и продолжает: — Я знаю, что Слава кончелыга, но вы мне так толком ничего и не рассказывали. — Так там песня, Давид Игоревич! — охотно восклицает Серафим. Во, повелся. Как их классным руководителем, оказывается, легко манипулировать… — Наш Славик-пидорасик очень любит растягивать девочек. Начинает стоя, чтобы у всех жопы заценить, а потом шпагаты. Чтобы прям полапать. А то все же недостаточно тянутся… Давид бледнеет. — Очень любит он козла. Естественно, чудесным образом чаще всех его сдают Лали и Мальвинка, потому что Славику-пидорасику не очень вкатывает смотреть, как прыгает, дай боже, единичка Виолы. Славик-пидорасик у нас ценитель. Потом краснеет. Серафим прекрасно видит, что Деймур аж кулаки сжимает, но продолжает добивать: — А самый мед — это канат. Он подсаживает вообще всех девочек. Есть мнение, кстати, что он больше по жопам, но, сами понимаете, это исключительно гейский взгляд лучшего друга, что у Лали жопа тоже имеется. А при условии, что мы все проебали понедельник… Секунда. Во дворе в этот момент никого нет. Они стоят под камерой, но эта нерабочая — уже проверено. И заботливый Серафим немного отступает в сторону, чтобы из ближайших окон точно не было видно, как коротко, но очень страстно и смачно Давид засасывает Лали в губы. — Моя, — резюмирует Деймур очевидное. И рука-то с талии сползает ниже, на задницу, чтобы подтвердить, что буквально… все части тела — его. — И если он… Приходится разлепиться тогда, когда из-за поворота выворачивает какой-то щекастый первоклассник с мамой. Когда и они заходят в здание школы, явно встревоженный Давид интересуется у Серафима: — Я могу на тебя рассчитывать? Если после того, что произошло вчера, Слава посмеет даже мазнуть сальным взглядом по Лали, Деймур за себя не отвечает. — Естессна, Давид Игорич, — лучезарно улыбается Серафим в ответ. — Лалька под моей надежной защитой. Всем пиздов раздам. Вы б знали, как я гавкать умею… Это Давида устраивает, хотя тревога все равно не отступает. На прощание они с Лали обмениваются еще парой коротких поцелуйчиков перед тем, как Деймур всё-таки упархивает в школу. Он бы проебал, честно. Бросил бы утренних шестиклассников, чтобы остаться с Лали. Но при условии, что он и без того уже на карандаше у Нюберга, а ему… нужно остаться в школе хотя бы на время, пока они не выпустятся… Но когда за Давидом закрывается дверь в школу, Серафим с самым серьезным видом заявляет: — Как ответственный за девичью честь, я заявляю, что хоть один комментарий от Славика-пидорасика, и мы съебываем с физры. Идет? Или Лалька таки уже… ну… бесчестная?.. — Идет на все сто, — выдыхает она в ответ. — Давид вряд ли будет сильно доволен, но… поймет. После вчерашнего и… сегодняшнего — это уж точно. Школа у них была новая. До десятого класса все учились в другом здании, гораздо более старом, пока этот корпус строился. Сейчас старое здание — просто заброшка, которую планируют снести, чтобы построить на ее месте что-то новое, а все школьники оказались в этом замечательном месте, в котором на первом этаже имелся огромный спортзал, являющийся заодно и актовым залом со сценой и выдвижными трибунами, как в американских школах, бассейн и даже новенькое футбольное поле, на котором проходили занятия физкультурой в первой и последней четвертях в хорошую погоду. И теперь Лали, Серафим и Андрей направляются именно к раздевалкам у спортзала, чтобы переодеться в форму и отправиться заниматься именно на улицу. — Короче, — не выдерживает Лали, когда они заходят внутрь школы, прикладывают пропуска и идут к коридору. — Мальчики, это пиздец!.. Андрюш, прости, но теперь тебе тоже придется это слушать… — Я смиряюсь, — усмехается Федорович, собственнически закинув руку Плаксе на плечи. Альфа-самца из себя строит?.. — Это правильно, — продолжает Лапина. — Потому что я должна поделиться тем, как встречала сегодняшнее утро. Вчера кое-что случилось, но об этом позже. На перемене лучше. Но короче… Я сосала!.. А он мне отлизал. И это было просто пиздец как ахуенно. В обе стороны. Я… — Или не смиряюсь… — немедленно выдыхает Андрей, аж краснея. Весь самоуверенный запал мигом растерял… А Лали добивает, продолжая: — Короче, Сим, все советы пиздецки пригодились, так что я ахуеть как благодарна тебе и Русику. Если вам понадобится, я буду покупать самые дорогие и лучшие презервативы вам обоим до конца учебного года, клянусь. Потому что я как хуй увидела, думала, что растеряюсь, а я прям… знала, что делать надо. И даже в горловой смогла, хотя вы не представляете… У Давида хуй-то сантиметров под двадцать точно. И красивый такой, просто прям… с венами этими… шедевр, произведений искусства, лучшее божье творение… — Это не то, что я хотел бы знать… — тихо вмешивает несчастный Андрюха, который хуел до сих пор от утренних слов Серафима про то, как он уходил во все тяжкие и давал во все стороны, так ещё и явно не хотел знать ничего про внешний вид члена своего учителя, но Лали было уже не остановить: — А потом он меня перевернул, за бёдра так ухватил, прям ух, и давай лизать, аж причмокивая… Столько всего сделал, довел меня до оргазма, близкого к ебанному сквирту. Серьезно, я не знаю, как держалась. Это было прям… очень хорошо. Я даже охрипла и в себя пришла только после кофе. Правда, мы так и не позавтракали, я только накраситься успела… Но рубашку заценили, а? А вот это — его галстук… И как раз в этот момент они приходили мимо… тренерской, в которой вместе оказались и физрук, и математик. Два самых мерзких учителя школы, постоянно рассматривающие девочек совсем… не по-хорошему. И к Лали у обоих было… внимание самое повышенное, блять… И есть мнение, что часть рассказала про кунилингус они слышали. Искра. Буря. Безумие. Со стороны можно было подумать, что на Лали просто белая рубашка и просто чужой галстук, но два додика прекрасно знали, кому принадлежит все это добро, потому что каждый раз очень пристально рассматривали Давида Игоревича в учительской. Завидовали. У него-то даже рубашка — брендовая, а что один, что второй могли позволить себе лишь растянутые майки и костюмы из секонда… И прямо сейчас, никого не стесняясь, Славик-пидорасик, сально облизывая губешки, в упор смотрит на Лали и… делает пару весьма красноречивых движений бедрами. Замай рядом с ним сыплется, делая в ответ что-то такое, как если бы нагибал сейчас кого-то над учительским столом, и потом они ржут вместе, и… Естественно, Серафим прекрасно понимал, что избиение учителей для него ничем хорошим не закончится, хотя иногда страшно хотелось. Но если начать сейчас махать кулаками, его с большой вероятностью попрут со школы, а весенний призыв-то, блять, уже ближе, чем кажется. Но Славику-пидорасику и его преданному жополизу не повезло, что сегодня у Серафима было откровенно байтящее настроение. И именно поэтому он сейчас откровенно громко, чтобы два пидораса их точно услышали, восклицает: — Ну нихуя себе, Лаль! Прям все двадцать пять сантиметров всосала?! Ебать моя школа, ну красотка! Ну, приукрасил чутка, но как бы вообще чутка, потому что выяснилось, что Давиду Игоревичу и так есть, чем похвастаться. А вот то, как переменились в лицах математик и физрук, было бесценным. Славик-пидорасик и вовсе сразу опустил взгляд ко своей весьма маленькой выпуклости в дырявых спортивных штанах. А это у него, между прочим, на уроках еще перманентно стоял… Ибо нехуй. Серафим как бы и сам пидор, но вот именно пидорасов терпеть не мог. И вот тут-то сыплется и Лали. До Давида она привыкла, что большая часть мужчин воспринимает ее телом, поэтому было так пиздато дружить с двумя парочками геев и Викой. И раньше ее триггерило с вот этих вот пошлых движений Машнова, с сальных взглядов Замая и их одной ниточке слюны на двоих, а вот сейчас, даже несмотря на то, что было вчера… Сегодняшнее утро пиздец как подняло ей самооценку. И потому, что сама сделала хорошо любимому мужчине, и потому, что он сотворил с ней в ответ, и потому, что… — А ещё я сказала ему, что люблю его, — уверенно и достаточно громко продолжает Лали. — И он не просто ответил, а прям заколебал меня, что вот он меня любит сильнее. Слава и Замаю в жизни настоящая любовь не светит. Секс тоже вряд ли, разве что со спидозными проститутками с трассы, потому что только на таких учительской зарплаты и хватит. А вот что такое доставлять удовольствие тому, кого любишь… И знать, что и для тебя все делают с любовью… Им такого просто не видать. Андрей в это время аж подвисает. Нет, он неимоверно горд тем, как забайтил извращенцев его парень, доволен, что вроде как Лали к нему оттаяла, потому что раньше они практически не общались, и его расстраивало, что его не принимают друзья Серафима, но… Секс. Всюду говорят о сексе. С самого утра. И тема не заканчивается. Даже не собирается. Ещё Лалька про презервативы сказала, а это нехорошо, он сам ведь хотел… И теперь вот загрузился и озадачился. Весьма прям. Со стороны он выглядел, должно быть, как в том меме с математическими уравнениями вокруг головы, а ему ведь еще профиль сдавать… И вот тут-то из раздевалки выруливают товарищи Кашенцовы, как их единогласно прозвала вся школа, включая учителей. Судя по горящим глазам Русика, он услышал и про двадцать пять сантиметров, и про любовь… Лали ему прямо про чувства к Давиду не говорила. Но… И Тушенцову, и Кашину доверять можно. Они зайки. Потому, пока их личный бычара ещё не успел и рта открыть, она хватает их обоих под руки, попутно кивая и Серафиму с Андрюхой, чтобы все следовали за ней подальше от тренерской. — Прогуляем?.. — заговорщически предлагает она. А что? Симочка сказал, что они ливнут в случае любого мерзкого комментария… А Лали согласилась. Кто она такая, чтобы нарушать договор? — Да вы че… — растерянно протягивает Данечка. — Прогуляем, этот пидорас еще всем распиздит, нехорошо будет… Данечка — золотой мальчик. Отличник, умничка, солнышко. После школы он собирался поступать в медицинский, поэтому для него учеба была особенно важна. В идеале хотел на хирурга, но, в принципе, не исключал и варианта, в котором становится просто медбратом. Данечке очень хотелось помогать людям. А еще Данечка сам по себе — страшно стеснительный и вечно смущающийся, но… — Двадцать пять сантиметров, Данила Владимирович! — громогласно объявляет Русик. — Учеба подождет! — Вообще-то, двадцать, — невозмутимо поправляет Серафим, — я просто байтил. — Двадцать сантиметров, Данила Владимирович! — немедленно поправляется и Тушенцов. — Все, блять, родной, пошли, иначе я тебя силой утащу! Испортил Данечку Русик. Он, конечно, всегда уделял Кашину особое внимание, но в десятом классе началось безобразие. Тушенцов просто не давал ему проходу, засыпая подарками, комплиментами и очень настойчивыми ухаживаниями. Пока девочки с девятого вздыхали по рыжему стесняшке, Тушенцов ротвейлером на всех рычал, что это его прелесть, а все остальные пусть идут нахуй. Продлилось это как раз до прошлогоднего Хэллоуина. Тридцать первого Русик потащил его на свидание. Первого Данечка сдался, соглашаясь с тем, что они встречаются. Но Серафим вот лично охуевал даже не с этого, а с их родителей. Мама Русика умерла, рожая его. Может, из-за вот этих сложных родов у него и поставили не так давно не менее сложный диагноз — синдром Туретта, из-за которого Тушенцова иногда корежило тиками. С этой хуйней обычно уходят на домашнее обучение, но Русик уперся — не пойдет и все, останется со своими. Сам он до сих пор вот помнил один момент… Обычно тики проходили быстро, но один раз его разобрало на матане. И Замай, мразь ебливая, взялся издеваться, а он ни слова сказать не мог. И тогда… Данечка пытается его успокоить, Лали собой закрывает, чтобы ебливый математик не смотрел, а Серафим ему ебальник затыкает таким рычанием, что аж жутко стало. Как же этих двоих Русик, блять, обожал. Папа Данечки разбился в аварии за неделю до срока, когда они ждали его появления на свет. И когда Русик и Данечка начали встречаться… У них было двое одинаково прекрасных, но одиноких родителя. Майор полиции и медсестра в больнице. Так почему бы и нет?.. И сработало ведь. По итогу сложились две прекрасные парочки. Серафим, правда, нихуя не мог сдерживаться от шуток о том, что если их родаки поженятся, Кашенцовы станут друг другу братьями… По итогу великим и ужасным хуем Давида Игоревича соблазнили даже Данечку. Но со звонком им все равно пришлось дождаться, когда съебется Замай. Серафим ему вслед показал средний палец. Русик, которому вообще было поебать, сразу два. А в момент, когда Машнов выползает из тренерской, замечая этих пятерых, явно даже не собирающихся переодеваться… — Там Мальвина голая! — восклицает Русик, тыча пальцем за спину физрука. Тот аж в лице меняется, поворачивается, озирается… А когда разворачивается снова, никого из прогульщиков на месте уже не было. Через охранника они пролетают легко и непринужденно стараниями Лали и ее очаровательной улыбки. И вот тогда, когда они уже оказываются на улице, Русик предлагает: — А вы куда-то собирались? Если не, пошлите в «Калифорнию». Мне Арменчик обещал халявный хавчик, а я считаю, что первый Лалькин отсос надо праздновать. Хозяином «Калифорнии» был легендарный Арменчик — отец их одноклассницы Алины. Русик считал, что она — это он, если бы родился без члена, поэтому с этой боевой девулей у них было исключительное взаимопонимание. А халявная еда перепала Тушенцову потому, что он обыграл ее батю в карты… — Она нам еще обещала за это гандоны аж до конца года, — не может не объявить Серафим. — Но бля, да, погнали праздновать. Не каждый день Лалька вступает в клуб сасалок… — О, гандоны! — А у Плаксы с Тушенцовым тоже частенько была одна извилина на двоих. — Бля, Лаль, рил, оч надо, ты не представляешь, как меня тут кое-кто заебал, я с ним скоро разорюсь… — Сегодня же обычная среда… Пошто… — едва ли не канючит тот в ответ. — Что за приколы… почему сегодня… До «Калифорнии» тут было весьма близко — знаменитая закусочная располагалась практически у въезда в Южный Порт. С утра здесь можно было встретить лишь неуспевших позавтракать дома работяг, которым на работу к девяти. Никаких других школьников. Когда ребята входят, и на дверце звякает колокольчик, их встречает управляющий лично — Арменчик никогда не стеснялся самолично стоять за прилавком в смешном белом костюме с колпачком, чтобы не утруждать официанток в желтых ретро-платьишках. Разумеется, старик Мкртчян пожурил их за очевидный прогул… Но больше для виду. Наслышан от дочки про их физрука. Благо, что Алину Слава боялся. А как же Арменчик тяжело вздыхает, что ему придется сейчас бесплатно кормить не только Русика, но и ещё четверых человек… Лали предлагает заплатить за всех, но благородный армянин заявляет, что это — дело чести. В карты же проиграл… И вот они усаживаются за один из самых больших столов — Лали, как новая звезда отсосов, сидит даже между Кашенцовыми, а Серафим и Андрюха — напротив. Они заказывают традиционные бургеры, которые здесь были намного пизже, чем во всех «Ростиксах» и «Вкусно и точках» вместе взятых, и, разумеется, к ним — картошку фри и молочные коктейли. Лалечка — клубничный, Андрюша, Симочка и Данечка — ванильные, а Русик — шоколадный. Первыми подают именно картошку и напитки, и Лапина, потягивая через трубочку свой, не может не пошутить: — Кое-что, что я вот так же сосала сегодня, было слаще… И Федорович ожидаемо давится картохой, пока Лали продолжает добивать, теперь цепляясь за засахаренную вишенку на взбитых сливках: — Знаете фичу, когда веточку от вот таких вишенок языком в узелок заплетают?.. Зуб даю, что мой так могет. Вы бы знали, что он своим языком вытворяет… Андрей сейчас заплачет. А Лали тут же понимает, что нужно спохватиться по уже немного иному поводу и кричит через весь неоновый зал: — Арменчик, можно ещё заказ?.. То же самое, что сделают мне, пусть с собой упакуют!.. — и потом поясняет уже Дане и Русику: — Давид-то тоже голодный. Как вы уже поняли, мы с утра занимались совсем не завтраком. И если я хоть белок получила… — Лали-и-и!.. — а Андрюха аж взвыл, с такой силой ударяясь лбом о плечо Серафима, что аж стук было слышно. Плакса сыплется в голос, но по спине его все равно гладит заботливо. Между прочим, обещание он свое сдержал и еще ни разу не сказал каких-нибудь особенных неприличностей, хотя что-то ему подсказывало, что продержится он еще недолго. У них с Лали была буквально одна извилина на двоих, и настроения друг друга они подхватывали очень легко. Но когда с ними оказывался еще и Русик… — Ебанный рот, Лаль! — аж присвистывает Тушенцов. — Мы, блять, скока, дня два нормально не общались, а у тебя уже тако-о-ое? Прям твой? Бля, ну знаешь, я считаю, что если мужик не стремается засунуть свой рот в твою письку, это прям пиздец какой показатель любви! Ладно, вот тут Серафим едва не задыхается от смеха. Но Русик переключается на возмущения: — И ты мне не говорила!.. — Я тебе говорил, — фыркает Данечка. — Еще на русском. Видно же было, что что-то происходит. Данечка определенно не хотел знать, что именно происходило в этот момент. — Бля, ну если мужик бегает со стоящим хуем от красивой девочки, это еще не значит, что он тут же захочет ей лизать, — философски парирует Тушенцов. — Я экспертно считаю, что это показатель всей серьезности чувств. Но я не уверен, что смогу смотреть на Давида Игоревича как раньше, зная, что за анаконду он скрывает в своих штанах. Это ж прям… — Она ща заревнует, — предупредительно бросает Серафим, уже по одним Лалькиным глазам видя, что за мысли роются у нее в голове. И тогда Русик мгновенно исправляется: — Лаль, ну ты же знаешь, что меня интересует только одна анаконда!.. Вот тут давится уже Данечка. А где-то в школе тем временем неожиданно начинает икать Давид Игоревич, который даже не представляет, какое внимание сейчас уделяется одной конкретной части его тела… — Не, ну а вообще, серьезно, я пиздец как рад. Тайну унесу в могилу, клянусь, — продолжает Русик. — Так, а че, это… Я надеюсь, вы мне до восемнадцатилетия все подарок сделаете? Я давно говорю, что когда выпровожу вас из клуба девственников, можно и помирать спокойно. И если с Лалечкой все понятно, — он ставил, ну, на завтра максимум, раз она уже такое вытворяла, то как бы… — то… И выразительный взгляд перемещается на несчастного Андрюху. Так-то Русик и его любил. Другое дело, что иногда слишком настойчивый Тушенцов своим желанием дружиться чмонящегося Федоровича явно пугал. Но раз уж теперь все так… — Фу, не смущайте мне Андрюшу тут, — смеется Серафим, качая головой. — Я не дам моему Андрюше помереть девственником, не ссы. — Ладно, пикантные истории про то, как ты ебался с двумя, я приберегу на попозже, — благородно решает Русик. — Так че еще расскажете? А то как будто не два дня не общались толком, а два года. Вот тут Серафим даже вздыхает, потому что как будто бы стало… неловко. Русик не со зла, а Плакса и не злился, но тему все равно переводит: — Мне тут на днях звонил какой-то уеба и страстно дышал в трубку. А потом нам к двери подкинули расчлененного ворона. А теперь охуел даже Русик. И только один Андрей, посвященный во всю эту историю, думает о другом. С двумя, блять. И кто это были? А если знакомые? А даже если незнакомые… Серафиму понравилось? А если с одним неопытным Федоровичем… не понравится?.. Есть мнение, что только что он словил очередную психотравму. А вот Лали от темы писек отвлечь удается филигранно. Ну, хотя бы временно. Хотя бы до четвертого урока, которым снова будет русский. Или пока она не принесла голодному Давиду его завтрак… Но сейчас она не знает, что ее пугает больше — то, что у какой-то твари поднялась рука расчленить несчастную птичку, или то, что… — Мне тоже звонили, — аж упавшим голоском признается она. — Позавчера. Когда мы с тобой переписывались. Андрюша вчера об этом сказал на физике, но я напрочь забыла тоже сказать, что… Получается, нам звонили в одно время?.. Вот этим голосом, как у Духоликого в нашем с тобой «Крике». Просто сказали: «Здравствуй, Евлалия», а потом вот дышали… Я подумала, что ты меня разыгрываешь, ведь я только тебя на ночевку со слэшерами позвала, а тут этот звонок… И ладно бы просто звонки. Кто-то реально растерзал птицу. Вороны не водятся в городах, но водятся в лесах. Но все равно их хуй поймаешь. Надо было… покупать на каком-то «Авито», вероятно? Или… Да неважно! Этот кто-то готовился. Этот кто-то знал, сколько вороны значат для Серафима. И этот кто-то… убил живое существо. Сразу после нападения на Глеба. Лали тоже быстро проводит эту параллель, ведь не даром каждого убийцу фильм за фильмом разгадывала едва ли не с первого появления. Ментовка будущая. — Значит, и Глеб… — хмурится она, потому что в моменте аж сердце сжимается. Становится… очень страшно за Давида. И отсюда появляется желание держать его к себе как можно ближе. — Сим, ты не против, если на нашу сегодняшнюю ночевку я возьму Давида? И ты, Андрюш, приходи… Вместе же безопаснее, да? Да и тогда самой к Давиду посреди ночи идти не придется. Если родители вернутся с утра и обнаружат учителя в компании сразу трех подростков, то не особенно удивятся. Можно вновь все свалить на подготовку осеннего карнавала. — Спасибо за приглашение, Лаль, — кивает Андрей, вмиг разделивший ее настроение. — Я об этом тоже уже думал… что разделяться не стоит. — Данечка, Русик, простите, что не зову, но есть мнение, что мои родичи ахуеют, если туса будет слишком большая… — заканчивает она. — Но я просто… Мы с Симой договорились уже, а Давид… Такой паникершей она умеет быть, что просто ужас… — Да ты че, епт, — отмахивается Тушенцов, но от ужасно черной шутки сдержаться не может: — В ужастиках обычно если слишком большой толпой собираются, пару человек точно прирежут. Так что ну нахуй, если помирать будете, то без нас. Данечка специально дотягивается до него своими длинными ногами, чтобы пнуть. Сраный любитель черного юмора. Русик матерится, потирая пострадавшее бедро, но в итоге бросает: — Извиняйте. Но чет это просто… реально какая-то мерзоидная хуйня. Сим, хошь, до бати доебусь? Конечно, он знал, что отца сейчас во все щели ебет Голубин-старший, по мнению которого напавшего на его сына обязаны были найти чуть ли не в первые полчаса, а если этого не сделали, значит хуево работают. Русик очень любил Глеба и искренне по нему скучал, но был уверен, что если врежет его отцу по ебалу, Глеб, когда очнется, ему еще и спасибо скажет. — Да с чем доебываться? — отмахивается Серафим. — «Дядь Сереж, мне тут дохлого ворона подкинули, а сердце его было как валентинка, а я обосрался, спасите-помогите», так что ли? Да это ж позорище какое-то. — Ну как сказать, — резонно парирует Русик, — сначала Глеб, потом вам обоим названивают, потом птичку режут, а потом и голову кому-нибудь отрежут. Это ж так и работает, разве нет, фанаты ужастиков? — Обычно самый замес случается после первого убийства, — упрямится Плакса. — А Глеб еще жив. И, хотелось бы верить, что помирать не собирается. На мгновение Серафим мажет взглядом по притихшему Данечке. Он так и не решил для себя… один вопрос. И сейчас бы даже спросил в присутствии гениальных Кашенцовых, а стоит ли ему вообще приходить, когда Глеба переведут в нормальную палату. Типа… это бы не значило ничего, но Серафим хотел… А хуй знает, чего он хотел. Прийти и поддержать? Это как будто что-то… значило бы? Прийти и вбросить, что у него теперь новые отношения, попрощаться? А это, как будто бы, совсем кончено… Совсем не приходить? Но в присутствии Андрюши пиздеть про что-то такое показалось еще более мерзоидным. А вот эта мысль про то, что все единогласно связывают нападение на Глеба со звонками и мертвой птичкой, а значит и с Серафимом, добивает. — Фу, давайте не про это, пожалуйста. И не про Глеба. Пожалуйста, — в итоге просит Плакса. — Мне про письки больше понравилось. — Но в больницу сходить как будто надо, — вместо него выдыхает Андрей. Он все еще в Серафима не сомневается. И верит ему. И прекрасно догадывается, что может сейчас скрываться в его голове. Сходить надо — это будет правильно. А пока они говорят, сам Федорович сгонял бы в аптеку… А то они ж двадцать четыре на семь вместе. Когда еще?.. Как бы кощунственно это ни было… — Мы с Мальвиной договорились пойти, — добавляет Лали, которой кое-как удалось продышаться. — Ждем сигнала от мамы Данечки. Я это к тому, что можно сходить всем вместе, если тебе так будет попроще, Сим. Но я согласна… что пока лучше поговорить о чем-нибудь другом. На самом деле… Лали не собиралась рассказывать об этом друзьям. Она прекрасно заранее знала реакцию парней. Всех троих. Особенно Серафима и Русика. А добавившегося к ним Андрюху точно удар хватит. И будет нехорошо, если они решат за нее мстить. Но… — На самом деле, почти все возможное случилось между мной и Давидом только утром, а не ещё вчера ночью, только потому, что… — вздыхает она, замолкая на мгновение, пока молодая официантка расставляет перед ними бургеры. — Простите, если сейчас отобью аппетит. Короче… Вчера кое-что случилось. Ебучий Депо опоил меня бутиратом и пытался… Ну, сами понимаете. Давид меня спас. Долго очень в чувство обратно приводил, перепугался мой хороший страшно… Но все в порядке. Во-первых, ничего по-настоящему страшного Депо не успел, — она бы это поняла, ибо… между ног было бы больно, шла бы кровь, а ничего такого не было. Да, если он ее облапал… это все равно неприятно, но для нее главное, что ее, несмотря ни на что, любит Давид. — Во-вторых, меня уже исцелили, если я и чмонилась. Ну, вы опять же понимаете. Вот… Но я прошу, ребят… Без рукоприкладства, ладно? Я не за уродца беспокоюсь, а за вас. Батя его отмазывать, конечно, не будет, но… Вам не стоит портить себе репутацию перед будущими универами. Если заява все же будет, вас даже батя Русика не отмажет. Вот… Для нее день, что мог бы стать весьма страшным, напрочь перекрылся заветным признанием в любви. И тем более — сегодняшним утром. Может, конечно, это просто психика так обороняется, но… Лали не чувствовала себя настолько травмированной, насколько могла бы. Ее психику держал Давид. И плохо станет лишь в случае, если по какой-то причине его рядом… больше не будет. — Лаль… — первым гнетущее молчание, в котором физически можно было почувствовать, как со стороны Серафима и Руслана растет уровень ярости, нарушает Андрей. — Я, конечно, понимаю, что это вещи несравнимые, потому что ты девочка, и для вас это важнее… Но Виола тоже всякое от меня требовала. Приставала. До наркоты не доходило, но… Я просто это к тому, что если тебе надо будет поговорить… — Андрюш, все в порядке, — отмахивается она с немного ломкой улыбкой. — Ничего не было, и… Неважно. Но спасибо за предложение. Для меня это… важно. — Но я не собираюсь обещать, что эта инфа не вылезет из моего рта при разговоре с батей. — А Русик правда очень старается не рычать. Но вид у него при этом настолько угрожающий, что окажись здесь сам Кулик, он бы уже свалился в обморок. — Личном. Мы иногда кости всем перемываем. Естессна, я не буду заставлять тебя писать заяву, хотя по-хорошему надо бы, но батя пиздец как хочет сделать так, чтобы Кулики съебались из города, так что… Почти весь их класс знал друг друга еще с момента, когда пешком под стол ходили. Кулики приехали гораздо позже, и вместе с ними… Главной головной болью бати Русика всегда были «Южные Змеи», но потом наркоту среди своих начал распространять Артем. Среди пиздюков, блять. Но достаточно весомых обвинений на засранца не было, потому что, если что-то и случалось, все пострадавшие Кулика выгораживали. И сейчас, блять, даже не огребет, хотя Русик и не осуждал желание Лали не выносить все на публику. А чем там занимался старший Кулик оставалось загадкой и для него, но… вряд ли, блять, хоть чем-то хорошим. Серафим тем временем сжимает стакан с несчастным молочным коктейлем так, что чудо, что он не сломался. Ладно, возможно, он был… весьма взвинчен. Мнение насчет похода в больницу скакало каждые три секунды, и как бы… Надо, блять. Наверное. Но более легким этот поход от священного знания, что так будет правильно, не становился. А тут еще и… — Лаль, — в итоге почти хрипит он, — как там та пизда пела? Каждый, кто сделал тебе больно, покойник, да? Он, естественно, сам не полезет — Лалька тут права, да и ему самому жопу поберечь прям надо. Но стоит только Кулику где-нибудь обосраться… просто, блять, малейший проеб, и вот тогда… Тогда он просто не встанет, блять. Вообще. Никогда. И Серафим был готов поклясться, что Давид Игоревич его всецело в этом поддержит. Как и в очевидном и очень искреннем желании Плаксы сегодня бухнуть. Бургеры хомячат в напряженной тишине. Весь этот веселый и игривый вайб пошел откровенно по пизде, как бы это иронично не звучало. По-хорошему, чтобы вернуться к истории и не попасть под раздачу Славы, попавшись ему на глаза еще раз, надо бы уже закругляться, но… Теперь трелью разрывается телефон Данечки. Серафим как-то невольно переглядывается с Лали, опять вспоминая их «Крик», но Кашину звонила всего лишь мама. И тогда было страшное — золотой мамин мальчик, отличник и умочка страшно соврал, заверяя, что он на уроке, а трубку взял так быстро, потому что знал, что мама не станет звонить просто так. А то, что радостная музычка на фоне играет… ну… так это тоже часть урока! Но поток глупеньких оправданий прерывается, когда она ему что-то говорит. И когда загруженный Данечка кладет трубку, он так ожидаемо объявляет: — Глебыча перевели в обычную палату. И если идти, то сегодня после уроков, потому что потом батя его будет цербером у дверей стоять. А так ему просто… сообщат попозже. — Блять, — в сердцах вырывается у Серафима. А пока они потихоньку начинают собираться… Данечке, солнышку, надо было сказать еще кое-что. И он заходит в телеграм, быстро печатая кое-что, но не отправляет — просто незаметно разворачивает экран к ближе всего сидящей Лали. «Мама просила быть ОЧЕНЬ аккуратными с Глебом. Он Серафима звал, пока от наркоза отходил…» — Блять… — совсем еле слышным шепотом вырывается у нее. Вроде как надо об этом сказать самому Плаксе. Чтобы знал, что идти… вероятно, не стоит?.. Или наоборот… Или… А будет ли легче Глебу, если в больнице он услышит о них с Андреем? А самому Серафиму? Не сожрет ли его чувство вины?.. Вот даже Лали не знала, как сделать все… правильно. Пока она может сделать одно — написать Мальвине. Керро жила со старшей сестрой, их родители остались в Эстонии, но она все равно пробилась в «элитку» школы, когда переехала к ним в восьмом классе, а в девятом уже замутила с Глебом. Они провстречались целый год и расстались только в десятом, но умудрились сделать это на хорошей ноте и остаться друзьями. Голубину в жизни не пришло бы в голову травить девочку. Тогда… Он просто начал осознавать чувства к кое-кому другому, а Мальвине хотелось иметь стопроцентную гарантию дальнейшего совместного будущего — она всегда была достаточно серьезной девушкой. Так и решили, что… им двоим, как паре, не по пути. Но она все равно им очень дорожила. Взвинченная ходила с тех самых пор, как на Глеба напали, и рвалась в больницу. Потому и ответ Лали получает быстро — словно Керро и сама физрой никакой не занималась, а только на телефоне сидела. Они пойдут в больницу сразу после уроков. И все же… Надо поговорить с Серафимом. Когда ребята уже собираются уходить, Лали забирает ещё и заказ для Давида — занесёт ему сейчас на перемене. Бургер и картошку уложили в фирменную коробочку, а молочный коктейль отдали в бумажном стаканчике, и стоило поторопиться, чтобы еда не успела остыть. И теперь, едва выйдя на улицу, Лали поудобнее вещает сумку на плечо, чтобы в этой же руке нести бумажный пакет, а второй зацепиться за локоть Серафима, ненавязчиво отводя его чуть в сторону. Андрюха распизделся с Русиком, что случалось не так часто, но выстреливало периодами. И это… хорошо. — Сим, — аккуратно начинает Лапина. — Мы с Мальвиной уже договорились, пойдем сразу после школы. Но ты это… Слушай, ты не обязан идти, если у тебя есть сомнения. Я бы не хотела, чтобы ты чувствовал себя плохо и в чем-то винил. И я зуб даю, что Глеб — тем более. Мы с радостью возьмем тебя с собой, если ты уверен, если тебе важно поговорить, но если это именно сейчас может как-то на тебя плохо повлиять… — или на Глеба. Звал, блять, без сознания… — То, наверное, можно подождать. Ты не должен опираться на абстрактное «правильно». Ты должен опираться на то, что чувствуешь сам. Прислушиваться к себе. Каждый имеет на это право. У них, все-таки, реально одна извилина на двоих. А еще иногда Серафиму казалось, что вселенная знатно поугорала, когда сделала их с Лали не братом и сестрой. — Да я просто… — глухо начинает он. — Я знаю, что ему скажу. Но я не понимаю, как. Обычно-то хуячил вообще все, что только на ум приходило. Лишнее, не лишнее, радостное или, наоборот, ранящее — все хуячил. Но сейчас Серафим… да переживал он, блять, это факт. Одна только мысль о Глебе в больничных стенах, обколотом всем, раненном, заставляет болезненно поежиться, но… Это вот именно что беспокойство о человеке, который раньше был для тебя важнее всего на свете. Без какого-то романтического подтекста. Переболел, да? Ведь я так хочу придумать себе новую болезнь… — Я тебе тогда не говорил, — внезапно признается Плакса, — но по сути-то… Это не меня бросили. Это я бросил. Он меня просил время дать, а меня порвало. Ну типа понимаешь, да, мы встречаемся уже не первый день, а тут мне «бля, дай мне время». Короче, я распсиховался, его завел, наговорили друг другу всякой хуйни, но про расставание сказал я. Он просто согласился. И типа я вот этого ссусь. Что… типа… у него еще ко мне что-то есть, короче. И вот это могло привести к пиздецу, блять. Серафим знал — он, по сути, обязан сходить. Если даже что-то и осталось, то… попрощаться. Окончательно. Поставить вот эту точку. И просто… ну, обозначить, что да, в отношениях у них не сложилось, но это не означало, что он на Глеба забивает хуй. Это не означает, что он не переживал, и… Очень не хотел сделать все совсем плохо. Но как, блять, это все преподнести нормально, если Голубин прикован к больничной койке?.. — Не, я с вами пойду, — в итоге выпаливает Плакса. — Мне надо. И типа… Глеб слишком часто спасал меня, чтобы я такой просто «ну, соррян, ты там лежи помирай, а у меня тут новые отношения». Не, нихуя. Надо… Короче, просто надо. И потом как-то невольно оборачивается на Андрюшу с Русиком. Тушенцов героически сдерживался от слива всего компромата, что только знал, а Серафим вдруг продолжает: — Это ж нормально, что я сначала сомневался? Типа, ну, прям в самом начале. Мы тогда на крыше сидели, а у меня мысля ебнутая была, что типа знаешь… Я не могу, когда на меня только рычат, но я пиздец как ссался, что если мы будем только миловаться, я тупо взвою и сбегу. А я не хотел Андрюше больно делать. Типа прям не хотел. И я тогда там еще сказал, что типа бля, подумай еще раз, надо тебе вот такое или нет. А вчера короче… Ебучий ворон, блять. — Ты б его вчера слышала. Я испугался этой расчлененки пиздец и сбежать хотел. А он как вцепился в меня, аж до синяков, и давай рычать да по фактам разъебывать. И я ему такой типа блять, там расчлененка, мама твоя рыдает, а он такой да поебать, я тебя одного никуда не пущу, будем вместе разбираться. А потом пошли ужинать, и короче весь остаток вечера прообнимались и проняшились тупо. И я… — Вот это ему тоже надо сказать. Для начала — хотя бы Лальке. — Мне было классно с Глебом. И я его… хуй знает, наверное, из моих уст звучит нихуя не убедительно, но я знаю, что я его любил. Но именно что любил. Но я обратно не хочу. Не хочу… не верить. Постоянно думать, что вот, я его не понимаю, он меня не понимает. Типа… Нам просто оказалось не по пути. А я так не хочу. У Лальки всегда был исключительный талант развязать ему язык просто тем, что оказывалась рядом. — Я хочу вот так, — по итогу заканчивает Серафим. — Как мудло звучу немного, а? — Да почему… — мгновенно успокаивает Лапина, даже вот чисто инстинктивно, пока его под локоть держит, по руке поглаживая. — Ты имеешь право на свои чувства, Сим. Самое страшное в чувствах — это то, что, знаешь… Мы их не контролируем. А те, кто говорит, что у них этот контроль есть — пиздят. Они контролируют не чувства, а их проявление. Могут сдерживать чисто реакции, но эмоции и переживания от этого никуда не уходят. А есть вот такие, как мы с тобой, у которых лица с субтитрами, даже если все силы прикладывают, чтобы молчать. Но это все лирика, я к другому вела. Чувства контролировать нельзя, да. Нельзя себя заставлять делать то, что не хочешь. Если у Глеба что-то к тебе осталось… — а вот тут сложно, потому что… Лали точно знала, что осталось даже не что-то, а все. — То вы бы все равно не были счастливы, если бы заставлял себя… из чувства долга что ли. Ты любил его раньше. Сейчас ты любишь Андрюху. Такое бывает, и в этом никто не виноват. Не ты. И не они. Так сложились обстоятельства. И выбирать себя, свои чувства и свой комфорт — это не всегда про эгоизм. Ты вот только что доказал, что совсем не эгоист. Ты за него беспокоишься. Не вини себя в том, что ты чувствуешь, хорошо? Ведь когда речь идет именно про полноценную любовь, а не исключительно всякое там просто плотское, например, никто не может быть виноват. Лали же с Давидом тоже не виноваты, что оказались учителем и ученицей. А Серафим и Глеб… они просто не сошлись темпами развития отношений. Не из-за того, что Голубин долго созревал и разгорался, а потому, что у самого много глубинных проблем. Его воспитывали в строгости, но иной, чем делал Архип Плакса. Глеба уничтожали ментально. Внушали мысль, что он должен жить по определенному плану. Что он должен угождать отцу. Что он просто… должен. И ему было сложно быстро перестроиться. Даже с Мальвиной-то, вероятно, провстречался так долго, потому что она просто вот красивая девочка, отцу понравилась. Не от любви большой. Ему было с ней комфортно, но… как с подругой. И хорошо, что Керро смогла это понять и принять. А ведь как только он до Серафима на той вписке дорвался… То и сорвался мгновенно. Не понимал себя, путался, но знал одно — ему больше никто не нужен. Но в случившемся вины Плаксы нет. Он, что бы о себе не думал, свои чувства понимал лучше. Возможно, именно потому, что легко им поддавался. Не держал ни их, ни себя. Вот так вот и получилось. Лали все ещё знала и понимала Глеба лучше, чем Андрея, но это не значило, что Федорович ей не нравится. Просто… да не успели ещё узнать друг друга полноценно. И этот выбор должен принадлежать именно Серафиму. — И Сим… — продолжает Лапина, ободряюще улыбаясь. — Если счастлив ты, то счастлива и я. Кого бы когда-либо не выбирал. Если Андрюха делает тебя счастливым, значит, так быть и должно. Хотелось только верить, что это сможет пережить сам Глеб. Мысль эта на мгновение мелькает и у Серафима. Но, блять… Лалька права была. Опять. Может, если бы тогда ночью он бы не прибежал домой к Андрюше, а сорвался бы к Глебу, все бы сложилось иначе. Может, Голубина бы не ранили вообще. А может, их бы прирезали обоих. Может, если бы Серафим сбежал к нему, они бы смогли… поговорить и услышать друг друга. Может, к чему-нибудь бы пришли и даже опять сошлись бы. И Серафим бы никогда не узнал, что все это время лучший друг был в него влюблен. У него не всегда получалось понимать свои чувства, но… Серафим себя все-таки знал. Он бы не смог снова довериться. Вот так, как раньше. И был бы счастлив Глеб, если бы рядом с ним торчал выпустивший колючки Серафим, в каждом поступке ожидающий подвох, ищущий двойное дно, переворачивающий каждое слово, потому что однажды его все-таки оттолкнули? Обосрались-то оба, объективно. Серафим не захотел слушать. Глеб за полтора месяца не попытался его вернуть. И пусть к его счастью сейчас привела череда случайностей, в которой поучаствовал даже ебучий отец… Обратно Плакса не хотел. — Наверное, я сделаю ему очень-очень больно, — вырывается у него совсем тихим шепотом, — но мне кажется, что… иногда то, что ты человеком дорожишь — это не «мы до конца жизни будем вместе», а… Отпустить, когда знаешь, что уже не сможешь ему дать то, что ему нужно. Я бы хотел, чтобы Глеб был счастлив. Только сам Голубин вряд ли сможет. — Но вообще, — Серафим плечами ведет, очень стараясь переключиться хотя бы до момента, как настанет судный час, — я все-таки считаю, что самое пиздатое — это то, что с кем бы мы с тобой не встречались, Лаль… Мы все равно выбираем друг друга, а? Несмотря на всякую ебань, что я люблю творить, ты даже не представляешь, клянусь, ты даже не представляешь, как я тобой дорожу. — Я знаю, Сим, — лучезарно улыбается она ему в ответ, аж к его руке, которую обвила, и прижимаясь. — Я тобой тоже. Правда, пиздец как. Не говори Викуське, но даже с ней не так. И это несмотря на то, что она тоже девочка. Серафим всегда понимал Лали лучше. В школу по итогу вся компания успевает вернуться ещё до окончания урока — перед самым звонком на перемену. Лапина посылает охраннику воздушный поцелуй в благодарность, что он никак не комментирует их прогул, а потом галопом несется на третий этаж — физическая подготовка у нее была весьма хорошая, ибо она готовилась к поступлению на следователя, даже несмотря на то, как нещадно проебывала физкультуру. С таким учителем уж лучше самой ходить в спортзал к женщине-тренером… Потому что Лали приемлет только одного учителя, который может на нее пялиться и трогать как угодно. Только одного мужчину в принципе. Потому что… случай с бутиратом, на самом деле, травмировал ее гораздо сильнее, чем Лали говорила и даже пока осознавала. И именно к этому мужчине она сейчас влетает в кабинет — шестиклассники его уже покинули, а следующий класс, восьмой, ещё не явился, вероятно, впопыхах дописывая последние формулы на физике у Сергея Олеговича, потому что тот уже хотел к жене и курить. А Лали, плотно закрыв дверь кабинета, прячет пакет за спиной, когда, вся светясь, подходит к Давиду и звонко чмокает его к щеку. — Котеночек, я тут подумала… Ты же не завтракал. Ну, я не считаюсь, желудку этого явно мало. Но неважно… Ты же не спал толком. Потому-у-у… Да, она сейчас спалится, что вместо физры была в «Калифорнии», но… Гораздо важнее, чтобы Давид был сыт и счастлив. И теперь она ставит на его стол пакет, из которого поочередно достает сначала стакан с коктейлем на специальном держателе, а затем и коробочки с бургером и картошкой. — Вот так я тебя люблю сильно-сильно, — мурлычет Лапина. — Могла бы, привезла бы все кафе сразу. Как говорится, и чего еще Давид ожидал?.. Он клянется самому себе, что обязательно устроит гиперответственному Серафиму какое-нибудь жестокое развлекалово на четвертом же уроке, чтобы в следующий раз держал слово лучше. И с одной стороны Деймур прекрасно понимал, что ему скажут, что ничего страшного не произошло, и они просто заглянули в «Калифорнию» вместо физры, о чем гласил логотип на коробочке, но… Тогда ничего страшного тоже не должно было произойти. И сейчас Давид достаточно быстро меняет легкое ворчание на милость — он категорически не мог устоять перед этими невероятными глазами. — Знаешь, мне все-таки мой завтрак тоже очень нравится… — самым невинным голосом протягивает Давид. А еще он обожал свой кабинет за то, что чужие дети были надрессированы, что на перемене к нему лучше сильно не ломится. Мало ли, вдруг дела со своими выпускниками решает. Навлекать на себя гнев кудрявого Цербера по имени Серафим, который обычно на стреме и стоял, никто не хотел… — Я бы так завтракал почаще… Но поцелуя в щеку ему мало, поэтому Давид притягивает Лали к себе ближе, чтобы утянуть в полноценный поцелуй. И только тогда, отстраняясь очень и очень не скоро, продолжает: — Я очень благодарен, принцесса, правда. Но давай все-таки в следующий раз я хотя бы буду в курсе, если вы куда-то пошли?.. Я не ругаюсь, но я все еще… До паранойи тревожился, что что-то могло пойти не так. После выходки Кулика, который, по сообщению своего папаши, вдруг неожиданно заболел, опасностью воспринимался… да буквально каждый, блять. — Я все еще очень-очень за тебя переживаю. А Лали тут же и тает. Говорила же сама, что разрешит ему тиранить себя как угодно, потому что это горячо, но и когда он делает это с таким очевидным беспокойством за нее… Да он даже тиранит ее нежно. И она, несмотря на то, что напортачила с тем, что не предупредила, аж вся расплывается в такой ласковой-ласковой улыбке, когда не выдерживает и присаживается к нему на колени. Скоро прозвенит звонок на историю, и ей понадобится бежать на урок к Марку Иосифовичу, но тот так любит зачитаться какими-то своими умными книжками и не слышать трель даже в самое ухо… И пусть Лали предстоит сдавать оба его предмета — и обществознание, и историю, но сейчас… — Прости, пожалуйста, мой хороший, — выдыхает она, все так же улыбаясь, уткнувшись носом ему в щеку. Так и трется самым кончиком о скулу. — Я не хотела, чтобы ты переживал. Со мной были Русик, Данечка, Симочка и Андрюша. При них меня бы никто не тронул. Хотя моя лучшая защита — это по-прежнему ты. И тут ещё… Да, надо было Давиду сказать. Когда они беззаботно и бездумно ускакали прогуливать, то думали единым коллективным разумом о Деймуре, как о своем классном руководителе, но для Лали он все еще любимый мужчина в первую очередь. И потому скрывать от него что-то, пусть даже и невольно, когда буквально вчера… случилось что-то, чего она даже не помнит… Надо говорить обо всем. — Данечке звонила мама, — продолжает Лали, перебирая его волосы, которые в сырую погоду слегка завивались. — Глеб пришел в себя, и его перевели в обычную палату. Мы с Мальвиной пойдем сразу после уроков, но с нами и там будет Серафим. Я бы хотела, чтобы пошел и ты. Ни у кого не возникнет вопросов, ведь ты все ещё его классный руководитель. А ещё… Потом мы собирались устроить попойку на двоих с ужастиками, но тут происходит… всякое. Я попозже расскажу, на перемене сейчас не успею. Я уже пригласила с ним и Андрея и хочу позвать тебя. Моих родителей не будет до самого утра. И я не могу не воспользоваться возможностью побыть с тобой ещё. Проснуться вместе и… ещё многое. Позавтракать, например. И сама невинно хихикает. Хотя… и сама переживает за него. — Блять. Нет, реакция Давида была вызвана не желанием Лали. Скорее даже наоборот, он сам хотел предложить совместную ночевку, потому что даже урок, проведенный без Лали, ощущался как блядская вечность, которая Деймуру категорически не нравилось. Без нее было… никак. И потому он был всеми руками и ногами за ночевку, особенно при условии, что ему надо было лично раздать пиздов Серафиму за выходку с физрой, а делать такое Давид любил все-таки вне школы. Он бы хотел заглянуть и к Глебу, потому что Давид все еще его очень переживательный классный руководитель. Просто хотя бы пожелать скорейшего выздоровления и выразить свое беспокойство, убедиться, что на поправку идет… а еще, возможно, предотвратить катастрофу, потому что девочки вряд ли удержат Серафима, если что-то пойдет не так… И Давид все еще не хотел, чтобы Лали куда-то шла без него, но здесь было «но». Рыжее такое, с козлиной бородкой, в дурацких очках. — Нюберг все-таки мне отомстил, — вздыхает Давид. Как говорится, кабачок в жопу прилетел уже ему, причем тогда, когда Деймур его и не ждал. — Я сегодня незапланированно заменяю биологию у девятых седьмым уроком. Получается, с вами пойти не смогу. И разговор с директором, когда тот сообщал сию прекрасную новость Давиду, ясно дал понять, что это не обсуждается. Более того, на случай, если Деймур придумает дать задание и свалить, Дмитрий Сергеевич обещал обязательно заглянуть к нему в кабинет. А подставляться вот сейчас, когда твое положение было и так шатким, было… такой себе идеей. — Давай так, любимая, — начинает Давид, откровенно кайфуя с вот этих всех переполненных нежностью обращений, которые раньше считал стереотипными, — вы идете к Глебу, ты передаешь ему от меня всего самого лучшего, а параллельно пишешь, как у вас дела, хотя бы каждые минут пять. Я отмучиваюсь с девятыми, забираю тебя и Серафима из больницы, подхватываем где-нибудь Андрея, а потом все вместе едем к тебе. Договорились? А там уже… и совместное пробуждение, и завтрак… Для которого Давиду, пожалуй, надо бы кое-что прикупить в аптеке… Ужасные шутки про клубнику он пока решил оставить при себе. И вот тут-то звенит звонок на следующий урок, даже не дав Лали полноценно ответить. А ее ведь так мурашило со всего вот этого «любимая», с его рук на ее талии… И потому сейчас она раздосадовано рычит. Ну, получается, скорее, как у котенка, но возмущения дурацкой школой Лапина не могла физически. — Договорились, любимый, — в тон ему отвечает она, подскакивая с его колен, потому что вот сейчас восьмой класс был готов вломиться в кабинет… И прямо перед тем, как это происходит, Лали аж засасывает Давида особенно страстно. Когда пиздюки потоком вваливаются в помещение, она уже сама подходит к двери и просит: — Поешьте, пожалуйста, Давид Игоревич, я, как ответственная староста, не могла оставить вас голодным. А я пошла грызть гранит исторических наук!.. Но, к счастью, когда она влетает в кабинет Тишмана, того за учительским столом не оказывается. Лали валится на свое место рядом с Серафимом, но все же старается поставить свои тоненькие ножки так, чтобы блядский стул не порвал тонкую ткань черных чулок, которые она специально надевала утром так, чтобы Давид не видел… и потом это оказалось для него приятным сюрпризом. — Все намана, ребят? — интересуется Лапина и у лучшего друга, и у сидящего позади него Андрея. — Пучком, — отвечает Федорович, у которого буквально звезды сошлись. Ну типа… Если Серафим пойдет после уроков в больницу, то он сам сможет в это же время заглянуть в аптеку. Как и планировал. А учитывая, что они сегодня ночуют у Лали… отпадает проблема с тем, что он очень не хотел бы лишаться девственности под одной крышей со своими родителями. Ну и да… Он раньше видел особняк Лапиных только со стороны, но в нем было аж три этажа, и потому Андрей собирался слезно молить Лали, чтобы она выделила им комнату как можно дальше от себя и Давида Игоревича… Потому что он не хотел, чтобы кто-то слышал их с Серафимом. И потому что сам не хотел слышать… своего учителя, блять, с одноклассницей. А в это же время Лали слышит громкое «пс-с-с!» в свою сторону. Она оборачивается инстинктивно и тут же видит угрожающее лицо Вики, шипящей на нее со среднего ряда, где сидела с Дорой. Мельком Лапина замечает и то, что задняя парта, где последние дни отсутствовал Глеб, теперь пустовала целиком. Кулика нет. — Прогуляли физру, и без меня? — негодует несчастная Мебибеби. Лысюк могла быть страшна в гневе. — Забила на меня, кошка мартовская!.. Она, как лучшая подруга, ведь тоже не могла не обратить внимания на рубашку Давида, с которой Лали текла полтора месяца. Нехорошо. Она не хотела терять подругу. — Попиздим на перемене! — клянется примерная староста. — Обещаю! Ведь сейчас в класс наконец входит их историк. Марку Иосифовичу в этом году исполнилось сорок лет, и из любимых учителей одиннадцатиклассников он был самым взрослым. Несмотря на это, Тишман выглядел так, что ему с натяжкой можно было дать и тридцать — голубоглазый брюнет, тонкий, звонкий, ходячая эстетика и мечта большей части девочек с пятого по десятый класс. И не только девочек — Серафим без лишней скромности пиздел еще в начале десятого класса, что если бы его не кринжевало со слишком большой разницы в возрасте, он бы запал. Прям смачно. Но Марка Иосифовича не интересовало ничего, кроме своих предметов. Он долгое время дружил, да и дружит до сих пор, с Юлией Васильевной, но явно ни разу даже не смотрел на нее именно как на женщину. История, обществознание и право занимали его пытливый ум двадцать пять на восемь, и говорить он мог о них буквально часами, не обращая внимания на то, слушают его или нет. Как говорится, кто захочет — услышит. Рассказывал-то Тишман интересно — вот, про Октябрьскую революцию вещал так, как будто с Лениным был знаком лично. Всякие факты привлекал, которые хуй прочитаешь в вылизанных госучебниках, но… Серафим решил, что у него слишком грязная душа, которую не испортишь еще дальше, если он историка проебет. И поэтому сейчас он опять на несчастном стуле растекается — несчастная мебель явно должна была уже молить о пощаде и ждать, когда этот любитель забираться с ногами перестанет ее мучить. Но в этот раз Серафим себя превзошел — он не просто устроился на стуле по-турецки, но и откинулся так, что на полу остались только две ножки. И все для того, чтобы кое-кого тоже от урока отвлечь. — Бросай ручку, лучше меня почеши, — самым капризным тоном протягивает Плакса. — Си-и-им, мешаешь, — фырчит на него Анжела, но этот страдалец только отмахивается: — Да че ты? У меня просто приступ нежностей. Даже Марк Иосифович говорит, что любовь должна быть выше любых мировых катастроф. — И пока Анжелка сдается и пищит от умиления, Серафим, все еще не поднимая головы, добавляет уже для Федоровича: — Просто хотел сказать… Я тебя люблю. Так-то он, по сути, прямо этого еще не говорил. И утром, при маме его, это все-таки была… немножко такая кривая формулировка. А в преддверии, скорее всего, не самого легкого разговора в больнице, почему-то… страшно захотелось это сказать сейчас. Андрей действительно пытался слушать. Ему предстоит сдавать физику и профильную математику для поступления в Бауманку, но гуманитарные предметы он любил не меньше. Но Серафима… все-таки больше, блять, да. И пока Анжела и Лали обе слушали и записывали, особенно последней было тяжело сосредоточиться на предстоящем ЕГЭ, когда и у самой мысли забиты далеко не учебой… Федорович отвлекается. Его соседка по парте крохотная, что пиздец, и за ней никак не спрячешься, особенно довольно долговязому Андрюхе, но он все равно скрючивается и Серафима тоже ниже тянет, чтобы коротко чмокнуть его в губы и выдохнуть: — И я тебя тоже люблю. Было так… странно теперь мочь говорить это вслух… Но божественно приятно. И пока Анжела окончательно отлетает от того, что успела увидеть, Марк Иосифович сокрушенно вздыхает, взглянув на часы. Осталось совсем мало времени до конца урока. Для него они всегда пролетали незаметно. А потом наступает очередная перемена. Большая. Лали… действительно хочет и сама поговорить с Викой, но ее, как обычно, разрывает от желания увидеть Давида. А Лысюк-то в столовку идет, а Лапина вот уже поела… Поэтому прощает ее Мебибеби лишь тогда, когда они забиваются прогулять вместе геометрию. Давид будет недоволен, если все вскроется, но видеть и терпеть Замая… Это слишком. Лали поймала себя на мысли, что все же хотела бы избегать мужчин, которые ее хотят, если это не их учитель русского и литературы. И до его урока остается пережить только французский. Вообще-то Юлия Васильевна могла и в китайский, и в немецкий, но эти два предмета вела факультативно — в постоянном расписании оставили лишь мсье лягушатников. Ее уроки всегда проходили довольно лайтово. Бывшая Паршута могла и поюморить, посмеяться своим красивым глубоким голосом, могла пожурить, но атмосферу создавала абсолютно сказочную. Вот только… У нее сердце чуть не остановилось, когда отличница Лалечка просила ее поставить ей правильное произношение вопроса «Voulez-vous coucher?», который вообще-то буквально переводился как «не хотите переспать?». Юлия Васильевна охала и ахала, но… Как правильно говорить подсказала. И вот оно — следующим уроком шел именно родной русский язык… И вот тут-то Лали не удержалась. Давид очень удачно начинал свое вещание, не сидя за учительским столом, а стоя перед первой партой среднего ряда, откуда ему открывался… отличный вид на ноги отличницы Лапиной, которые она намеренно выставила едва ли не в проход. И когда закинула одну на другую… С его ракурса точно видно, как черная свободная юбочка А-силуэта чуть задирается… открывая вид и на чулки с подвязками на розовых бантиках. И стоит ему запнуться… — Все в порядке, Давид Игоревич?.. — самым невинным тоном интересуется Лали. Ведь она… Теперь смотрит на него ещё более вожделеюще, чем раньше. Сейчас она знает, что этот невероятный мужчина принадлежит ей. Сейчас она знает, как не менее вероятен его… член, да. И знает его вкус. Отлично помнит ощущение того, как головка упиралась практически в гланды, и как слышала его хриплые стоны. А потом… Что вытворял его язык, пока сам Давид обхватывал руками ее бёдра, которые сейчас Лали ему в таких красивых чулочках и демонстрирует… просто напоминая. Вика, которой пока так ничего и не рассказали, потому Лали, Серафим и Андрюха бегали курить, бросив ее с не догоняющим Коляном, тяжело вздыхает и аж языком цокает демонстративно. — Все замечательно, Лали, — выдыхает Давид. А у самого-то… глаза горят, и взгляд отвести от ее ног так сложно, и… Он ведь тоже помнит. В подробностях. Но при этом Деймур искренне считал, что это… буквально… только первый шажочек в их познавании тел друг друга. Потому что Давид собирался с каждым разом быть все лучше… и лучше… Возносить все дальше и дальше… И любить, любить, любить… Но провокацию оценил. Прям, блять, пиздец как оценил. А вот то, что в следующую же секунду он, шумно сглатывая, развязывает галстук — это чудесное совпадение. То, что после этого он, как будто ничего такого и не происходит, расстегнул еще пару пуговиц на рубашке, чтобы было видно острые ключицы — это тоже само вышло. Ему просто… стало жарко. Вот прямо почти в конце октября стало очень душно, да. Но ее собственнический взгляд греет душу. И Давид как-то невольно расплывается в самой коварной улыбке, посчитав, что в сегодняшнем раунде их игры он всё-таки смог сравнять счет, но… Он забывал, что союзников у Лали все-таки гораздо больше. — Давид Игорич! — А Русик, как всегда, громогласен и очень шумен. — А че мы ни разу с вами не писали сочинения, типа кем мы хотим стать? Вам что, совсем не интересно? — Кем вы хотите стать я увижу в ваших заявлениях на ЕГЭ в феврале, — вздыхает Давид, потому что ему все-таки приходится отвести взгляд от этих самых прекрасных длинных ног. — А что, у тебя возникло срочное желание поделиться? — Ага, — невозмутимо откликается Тушенцов. — Короче, вы за Индию шарите? Так вот, там же есть укротители змей! Сидишь такой, в дудку дуешь, а перед тобой корзина со змеей. Там, конечно, не анаконды… Но все-таки, прикиньте, прям приручить какую-нибудь ядовитую змею сантиметров двадцать в длину? Есть риск, конечно, что она в тебя выстрелит… Ядом, разумеется… Зато какой экстрим! И сначала Давид даже не догоняет. Но потом, когда на первой парте аж в голос сыплется Серафим, его взгляд снова возвращается в Лали. И в нем — ни намека на какое-то недовольство, а скорее… такая дразнящая провокация. — Два-один не в мою пользу, — соглашается он. Вот так вот прямо. Вслух. При всех. — Я возьму реванш чуть позже. Дома. Уже не при всех. В кровати. А Русик с их третьего ряда аж перегибается через Данечку, чтобы помаячить негодующей Вике. И весь его вид выражал… абсолютно неискреннее извинение. Мол, «ну, а хуль делать, надо было тоже вовремя выйти из раздевалки, а не тормозить, сис». Несчастная Лысюк, не познавшая сплетен, только фыркает, задрав носик. А намек-то она отлично считала. Ну, про плевки двадцатисантиметровых змей… И теперь ждала следующую геометрию особенно на иголках. Нет, она сама ни на что не претендует, потому что знает, что подруга бы ей все волосы выдрала, но интересно же, что там такое… побудило самого молодого и сексуального учителя их школы, составившего ахуеть какую конкуренцию историку, аж стриптиз на уроке устроить. А Лали, вон, вспотевшие ладошки о юбку вытирает… Так проходит ещё один урок. Разумеется, главная цель по-прежнему — итоговое сочинение и последующий весенний экзамен. Однако… судя по всему, очень мало кто из присутствующих отдавался уроку целиком. Даже учитель. И дальше — вожделенная Викой геометрия, которой не будет. И едва ей удается отодрать Лали от Давида Игоревича, когда ей страсть как понадобилось полить цветы на подоконнике у учительского стола, да так, чтобы нагибаться задом к нему, она тащит подругу в коридор. Хотела сразу в женский туалет затащить, где можно было бы на подоконнике и разместиться, чтобы попарить электронку, но Лапина уперлась, что сначала Серафима предупредить хочет. И вот теперь они нагоняют его и Федоровича у самой двери математического кабинета, за которой уже ждал все ещё оскорбленный утренней сценой Замай. — Сим, Сим! — пищит Лали. — Меня на уроке не будет, лады? Если что, скажи Андрею Андреевичу, что я умерла. Я серьезно. Возможно, меня сейчас и убьют… — Если сию секунду не пойдешь со мной, то точно, — утвердительно хмыкает Вика. А как раз в этот же момент… В конце коридора неловко маячит одна малышка из класса Юлии Васильевны… — Я тебе че, великий математик, что ли? — в сердцах восклицает Серафим, которого впервые за все одиннадцать лет настолько коварно кидали на растерзание Замаю. С физикой-то озарение случилось. С алгеброй и геометрией — пока не особо. — Ебанный рот, Лаль, да пошто… И осекается. Потому что они с той самой девочкой, кажущейся такой маленькой на фоне старшеклассников, которым была отведена эта часть школы, замечают друг друга одновременно. — Си-и-им! — едва ли не пищит она и уже через секунду виснет у него на шее так, что аж ногами от земли отрывается. — Сим, я так соскучилась!.. У него было четверо приемных пиздюков — две сестры и два брата, которых, на самом деле, Серафим родственниками себе не считал. У родителей получилось уже с раннего возраста воспитать своих знатных подлиз. Он до сих пор охуевал, как тот пиздюк, который первоклассник, Евлампий, вроде, затирал ему про то, что курение и мужеложество — это страшный грех. Архип и Агафоклия сломали троих, знатно насрав им в головы и сделав блядские маленькие копии себя, только еще более религиозных. Но за старшую девочку Серафим готов был биться руками и ногами. — Светусик! — смеется старший Плакса, ее кружа, за что немедленно получает по кудрявой голове. Великая и ужасная Бетси — псевдоним для ее песен, которые Серафим сочинял ей сам, придумывали вместе — терпеть не могла, когда он называл ее так. — А че, началка разве еще не отучилась?.. — Я в пятом, балда! — очень по-взрослому ворчит на него Светусик. Серафиму было шесть, когда родители притащили новорожденную девочку, от которой отказались в роддоме. Ее назвали Светланой. И он не мог объяснить, что такого почувствовал к этой малявке. Вот просто как-то… стрельнуло. Они раньше играли вместе. Он, вон, песни ей сочинял. «Сигма-сигма бой, сигма бой, сигма бой, каждая девчонка хочет танцевать с тобой», блять. А все одноклассники-засранцы, только входящие в возраст, когда начинают дергать за косички девочек, знали, что если тронут Светку, придет ее старший брат и раздаст всем таких пиздов, что они потом на коленях перед ней извиняться будут. Серафим любил Светку. Светка любила Серафима и таскалась за ним хвостиком, все дальше и дальше отворачиваясь от религии. Иногда он себя за это корил. Ну… что вообще показал малявке жизнь нормальную. Ведь все, кто шел против его воли, автоматически в глазах родителей становились не их приемными детьми, а так… Подброшенными кукушатами, которых кормить надо, чтобы в глазах окружающих поддерживать образ идеальной праведной семьи. Но отец никогда не трогал никого из младших детей. Он постоянно в кровавые сопли пиздил Серафима, но всем остальным — максимум подзатыльники или воспитательный выговор. Ну, коленями на гречку, ладно. В углу постоять. Но чтобы бить — ни разу, а не слушать его россказни Серафим Светку научил… да лет в шесть еще как раз. Это была единственная причина, почему он оставил Светусика дома. А сейчас она, повиснув у него на шее, чуть ли не рыдала. — Ты когда домой придешь? — жалобно-жалобно пищит она. — Сим, я так соскучилась, а папа совсем с ума сошел, только на всех рычит вечно, Сим, мне страшно! Лалька с Викуськой к тому моменту уже ускакали. И Серафим тоже мгновенно на геометрию забивает, помаячив мимо проходящему Русику, что, если что, пускай предупредит Замая… да вообще про всех. А сам Светку к подоконнику тащит, чтобы посадить ее, усесться самому и обнять крепко. На Андрюшу, который, естественно, пошел за ними, Серафим бросил очень несчастный взгляд. А Светке все равно начал говорить ласково-ласково: — Светусь, я пока не вернусь. Мне пока нельзя. — Об обещании отца убить его, если вернется, Серафим, конечно, молчит. — Но я у Андрюши живу. У меня все хорошо. Ну, кроме того, что я тебя забрать не могу… Он ведь узнавал. До четырнадцатилетия Светки он должен был оформить над ней опеку, с четырнадцати до восемнадцати — попечительство. И если с условиями про согласие несовершеннолетнего и родственные узы, пусть и ментальные, все было хорошо, то вот все остальное… Ему нужно было подтвердить свою дееспособность. Ну, доказать, что он адекватный, найти какой-нибудь доход, чтобы мочь обеспечивать и себя, и малую, в идеале — собственное жилье. Школу ей там найти новую. И… Серафим проебывался уже на первом пункте, блять. — Главное, не разговаривай с ним вообще лишний раз, помнишь? — уточняет старший Плакса. — Просто со всем соглашаешься. На службы там всякие ходишь. Помнишь, как я тебя учил? У них ведь даже был… целый свод правил выживания при «Архипоапокалипсисе». Серафим всегда старался преподносить это как игру, чтобы Светку лишний раз не пугать. Шутить пытался. Смеялся, даже если дышать от боли не мог, а сам весь в кровище был. Всегда старался делать вид, что все хорошо, что ему совсем не страшно самому, чтобы не страшно было ей. — Я помню, — выдыхает Светка. И даже сейчас… глазища-то на мокром месте, губешку нижнюю выпятила, но старается не плакать. Его бесконечно смелая малявка. — Я обычно сразу уроки делаю сижу… — Во-о-о, молодчина, — улыбается Серафим в ответ, хотя у самого внутри все… дерет. Прям вот в мясо такое кровавое. У него сеструха испугалась, одна оставшись, а он, блять, даже не потрудился ее в школе найти, с головой уйдя в свои заебы. — К Андрюше не ходи, забились? Орать будет, если увидит, что ты ходишь куда-нибудь. Но мы можем с тобой в школе тусить. На переменах ко мне приходи, ладушки? В столовку можем вместе ходить… — Да тебя в школе не найдешь! — в сердцах восклицает Светусик тут же. — Я в понедельник искала, вчера перед первым и после первого ходила, а тебя все нет и нет… — Значит пиши, — с готовностью парирует Серафим. Нечего малявке знать, с какой частотой он взялся проебывать уроки. — У Златки своей телефон стреляй, мне пиши, а там или я буду приходить, или ты ко мне. Забились? Блять, а в какой момент она успела вырасти аж до пятого класса… А когда он успел пропустить ее четвертый?.. — Ладно, — кивает она. На Андрюшу все косится, косится, но вопросов пока не задает, хотя видно, что интересно страшно. Серафим расскажет. Когда времени побольше будет. Светуська единственная из всей семьи приняла спокойно, что брат не девочек любит, а мальчиков, и даже одно время у него спрашивала все советики всякие. Блять, а ведь в пятом-то классе кавалеры уже посерьезнее… — Сим, я тебя очень-очень люблю! И в момент, когда она снова бросается Серафиму на шею, Светка случайно выпускает рукава длинной кофточки, которые до этого держала так, что они аж ладони закрывали. Раны. Свежие. Серафим прекрасно знал, что кожу рассекает вот так вот. Как ножом. И казалось бы, просто блядские палочки, а ущерба наносят пиздец. Потом эти раны превращаются в бугристые темные волосы шрамов. Всегда шрамы остаются. Марк Иосифович как-то говорил, что это… «вечные черточки», блять. Это были следы от розг. — Сим! — пищит Светка сдавленно, когда брат ее от себя отлепляет и буквально силой задирает рукава тонкой кофточки аж до плеча, чтобы убедиться, что… Свежие раны покрывают ее тонюсенькую ручку полностью, блять. Только-только вот корочкой начали покрываться. Вчерашние. У него глаз наметан. — Сим… — совсем несчастно всхлипывает Светка. — Сим, сейчас звонок будет… А Симу ее в это время кроет, блять. — Андрюш, — выдавливает из себя старший Плакса самым ледяным тоном — не по отношению к нему, а к ситуации, — Андрюш, драгоценный, пиздуй на урок, пожалуйста. Я ща приду. Федорович теряется. Он видит, что Серафиму нехорошо, но… Малышке Бетси словно ещё хуже. И тут встает дилемма — оставить своего парня и не смущать девочку или… Ладно. Ладно, ладно, стоп. Без паники. Они же в школе. Ничего дурного случиться здесь не должно, а при Светке он всегда себя держит, чтобы не пугать ее. Вот и собственно… Нормально все будет, да?.. — Ну ты и растешь, Бетс, — Андрей деланно беззаботно щелкает ее по носу, словно он никаких следов и не видел. — Красавица такая, я прям не могу. Подумал бы, что с Симой гены одни. Все, я бегу на геометрию. Потом встретимся. Сразу после урока. Последние две фразы специально с выразительным нажимом сказал. Не съебется же он из школы? Охранник без Лали не выпустит… Дыши, Андрюх. Дыши. — После урока, — подтверждает Серафим, поднимаясь только для того, чтобы коротко чмокнуть его в щеку. — Бля, не ссы, я себя контролирую. По крайней мере, чтобы не совершать необдуманных действий… прямо сейчас. Звенит звонок. Светка, пользуясь секундной заминкой, вырваться собирается, но Серафим держит крепко — так, чтобы не сделать больно, но так, чтобы юркая мелочь никуда не делась. — Меня Юлия Васильевна прибьет!.. — пищит она. — У нас ща английский! — Я с ней сам поговорю, — фыркает Серафим в ответ. — Или с мужиком ее, я у него теперь в любимчиках. В столовку, блять, пошли, расскажешь мне все нормально. Вообще-то, он упирался, как мог, от предложения Надежды Сергеевны давать карманные деньги и ему… И в итоге, пока утром ходили в магаз, все равно обнаружил подгон. И вот сейчас они пригождаются, и даже очень. На него на раздаче в столовке рявкнуть пытались, но вид расстроенной Светуськи покорил всех. И она очень старалась, прям видно, что старалась, но на мясо по-французски и пюре налетела, как с голодного мыса, пытаясь еще в себя и пирожок впихнуть. — Че, опять не кормят? Плохо себя ведешь — не жрешь. Это типа правило. А откуда ж, блять, у Серафима еще было взяться такой талии? При условии, что в глазах родителей он был Антихристом во плоти, дома он ел только в исключительных случаях. А Светка, балда, все пыталась вечно ему что-нибудь из своего притащить. — Не-не-не! — возражает младшая Плакса, но под суровым взглядом брата быстро сдается: — Ну, чуть-чуть… Сегодня же пост! И в пятницу. Как же ему поебать. — А губешка-то трясется, — не может не подметить Серафим. И тогда вот… три, два, один… — Он сказал, что убьет меня, если я тебя не приведу! Но я же знаю, что он тебя тоже убьет! И я, я… Рыдает она у него в объятиях долго и навзрыд — очередная Андрюшина толстовка промокает почти насквозь. Из сбивчивых объяснений Серафим понимает только то, что отец его все-таки ищет, но так как публично врываться в дома его друзей не может, он выбрал самый отвратительный из способов — угроза через младшую любимую сестру. Архип отходил ее по рукам розгами, и глупенькая Светка все равно уверяет Серафима, что она даже не плакала — как будто его самого ни разу розгами не отхаживали. После этого уебок наказал Светке найти его в школе любыми способами и привести домой, иначе он убьет обоих. Светка согласилась, естественно, для виду, но запрещала дома появляться категорически. Серафим не слушал. — Молодца, что поддакнула, — криво усмехается он ей. — Моя великая и ужасная Бетси. А у самого шестеренки в голове вертятся. Он не сомневался в угрозах отца в адрес себя, но теперь под угрозу попала и малая. Отец бы обязательно нашел миллион оправданий своему греху, в этом тоже сомнений не было. Может, конечно, ее-то и не убьет, но… изобьет. Или еще хуже, блять. С него бы сталось. С него бы, сука, сталось! А у него все еще только одно место, куда можно привести малую. И вряд ли хоть кто-нибудь из Федоровичей будет против… Ну, пока не узнает, что Серафим затеял. — Я тебя завтра украду. Светка в его руках аж подрывается. Малая совсем, а уже понимает, что идея безрассудная, что пиздец. Серафим совершеннолетний. На него спокойно можно подать заявление за похищение ребенка, насильное удерживание… Педофилию там какую-нибудь, прости господи. Серафим спокойно мог бы доебаться до бати Русика, чтобы сделать все как минимум законно, но это — время. Они же, блять, все время обходили всякие комиссии, доказывали, что дети живут лучше всех, просто постоянно очень неудачно падают. На это уйдет пиздец сколько времени, а ему Светку в этом больше оставлять нельзя. И так, сука, протянет еще день, но хуй он сегодня сольется от Лали и Андрюши. А эти двое головой в жизни рисковать не позволят. Еще сами полезут, блять… Нет. Нельзя. Он разберется и сам. В конце концов, поставит точку в еще одной истории. Да и Светку собрать бы хоть нормально… — Сим!.. — А у великой и ужасной Бетси опять слезки на колесках. — Нельзя же!.. — Че, не веришь мне, что ли? — невозмутимо парирует Серафим. Все. План в голове более-менее сложился. — Знач так, малая, слушай. Сегодня дома ведешь себя как очень хорошая девочка. Если доебется, скажешь, что со мной разговаривала и что я притащусь завтра вечером и пусть делает со мной, че хочет. А сама шмотки собирай. Поменьше, чтобы никто не увидел. И вот завтра мы с тобой… Ну, в конце концов, неожиданно исчезнуть завтра с седьмой биологии ему будет гораздо проще, чем сегодня. Светка успеет нормально собраться, а отец с мамкой как раз должны быть в сраной церкви… *** Главной проблемой Лали всегда была ее красота. Ее мама была не самой эмоционально стабильной женщиной. И сама безумно красивая, она была буквально копией Мэрилин Монро, если бы та дожила до лет Ксении Дмитриевны Лапиной, но при этом… Да, она была очень хорошей и воздушной женщиной, ласковой, доброй и любящей матерью, но у нее случались нервные срывы. И вместе с тем… вот была эта тяга к идеалу, которая передалась и ее единственной дочери. Пока отец, Виктор Сергеевич, строил демо-версию почти что политической карьеры, не желая ввязываться во что-то крупное, а просто надеясь сделать лучше жизнь их родимого Южного Порта, его жена оставалась его главной помощницей. Неразлучные, они все делали вместе, доверяя Лали безоговорочно, даже если она безбожно проебывалась — как в ночь нападения на Глеба. Но ее проблемой… все еще оставалась красота, да. Едва Лали в детстве проявила интерес к Барби, Братц, коллекционным Монстряшкам, принцессам и самым красивым звездам прошлого вроде все той же Мэрилин и Памелы Андресон… Мама подогревала ее тягу к эстетике участием в конкурсах красоты в Москве. Лали до девяти занималась балетом, до четырнадцати — даже пробовалась в чирлидеры, узнав, что в России этот спорт существует. Именно эта физическая подготовка помогала ей сейчас для будущей учебы и работы в полиции. Она изучала французский в школе, а дома — итальянский, потому что дед по маме был настоящим римлянином. Она с детства должна была быть самой красивой, лучшей, умной — на конкурсах, в том числе, блистали знаниями. Даже маленькие девочки. Иногда Лали чувствовала себя роботом. Иногда — куклой. Иногда… чем-то средним. Интерес к полиции она проявила больше благодаря отцу и его любви к криминальному кино, но он был против того, чтобы его нежная дочурка работала в таком месте. Он был тем ещё параноиком, считавшим, что менты могут быть даже хуже преступников — как пример, всегда приводил случай со своей женой, когда та в свои восемнадцать поздно возвращалась с учебы и сбегала от страшного мужчины, слишком долго за ней идущего, и тогда… увидела машину тогда ещё милиции. Вместо того, чтобы помочь, они стали зазывать «красивую киску» к себе. А что уж говорить о том, что психологические портреты ментов часто сходились с такими же у серийных убийц… И еще бывает полицейский произвол!.. Все эти случаи с бутылками… Родителям было проще жить в мире, где их дочь — правильная и сладкая принцесса на горошине. Возможно, отсюда и такое доверие? То, как часто они оставляют ее одну, отпускают на ночевки… Они просто не могли поверить, что Лалечка могла ошибиться. Слишком умна. Слишком хороша. Слишком… идеальна. Ее главная проблема — ее красота. Господь наделил ее отличной фигурой — истинные песочные часы. Талия, ставшая уже даже меньше шестидесяти сантиметров, красивые, не слишком широкие, но и не плоские и не прямые, как у мужчин, бедра, бюст, в месячные достигающий пятого размера… При всем этом — милейшее личико. Настоящий бэбифейс. Сладкий высокий голосок, большие карие глаза, ровненький носик, пухлые губы. Лали не была слишком низкой, чтобы быть гномом, как Дора, например, но и не слишком высокой, чтобы казаться кобылой. Даже тут… вписалась в кукольный стандарт со своим средним ростом. Ее проблема — красота. И… очарование. Вот эти разговоры с придыханием, милый писк, как у котенка. Слишком мало людей видело в ней личность. Образец, пример, идеал — да. Но не человека. И если с друзьями ей повезло, то с мальчиками… Нет, очевидно, что Лали всё это время просто ждала Давида, но это не значило, что все, что было до… Не травмировало. Пусть Лапина всегда это и отрицала. Когда ей нравился скромняга-старшеклассник в ее девятом классе, потом выяснилось, что он, чертов девственник, со всеми, кому не лень, обсуждал, как хотел бы вставить ей между сисек. Серафим потом ему ебальник сломал, но воспоминания остались. И даже внимание вот это… от других учителей. Физрук кадрил всех, кроме Виолы, но пределом его развратных мечтаний была именно Лали. Как и у математика. И даже у старика-охранника. А как ее однажды пытался закрыть с собой в подсобке умственно отсталый уборщик?.. Ему Серафим тоже снес еблет, а потом его уволили, но факт оставался фактом. К моменту, когда Лали затусила с Артемом, она и сама перестала видеть в себе личность. Пила и развлекалась, одновременно желая этим привлечь внимание вечно занятых родителей, но при этом все от них тщательно скрывая, потому что… Одна часть ее хотела, чтобы все закончилось, но другая… не хотела. Она привыкла получать внимание за красоту. Депо давал его в тройном объеме. А если ещё поцеловать его правильно, то в стороны других девушек и не смотрел даже. А Лали, как участница конкурсов красоты, привыкла… не то что к соперничеству… Она привыкла сравнивать себя с другими. И никогда не делала этого в свою пользу. Ее любили мальчики. Ее любили девочки. Некоторые ненавидели. Но все это не было характеристикой личности, потому что мало кто пытался ее узнать. А Лали… Пусть и разгадывала всех экранных убийц фильм за фильмом, в жизни оставалась той наивной девочкой в короне из ее детства. Она так хотела верить в доброту незнакомцев. И тем более —слишком доверяла любому, кто подбирался к ней достаточно близко. — …поэтому я не заподозрила подвоха, — выдыхает Лали вместе с потоком вишневого пара электронной сигареты, пока болтает ножками, сидя на подоконнике в женском туалете. — Я Артему доверяла. Дура, да?.. А Вика, которая пока так и не услышала самый смак истории про утренний завтрак, обомлела уже на части про Депо. Ей-то Лали рассказала куда подробнее, чем парням в «Калифорнии». Даже про то… что в мутных воспоминаниях пробилось то, что, кажется, он мацал ее сосок и гладил кожу у кромки белья под юбкой. Большего не успел, но шею всю едва не облизал. — Лаль… — а у Лысюк аж голос от злости задрожал. — Надо же заяву… — Ни в коем случае, — категорически отрезает Лапина. — Я подставлю Давида. Это же он меня спас, я ему звонила. Депо заговорит про наши отношения. И… я не хочу, чтобы про этот недоизнос знала общественность. Тем более — чтобы все дошло до родителей. Ведь тогда… картинка уже не будет идеальной, да?.. — Но я просто… Я не знаю, — и сейчас она все же прячет лицо в ладонях, глухо продолжая: — Я проучить его хочу. Сама. И если я просто заявлю: «чтоб ты знал, ты меня не остановил, я все равно ему сосала!», это не сравнится с тем, что… со мной собирался сделать он. Я хочу мести. Я не хочу, чтобы за меня вообще вечность заступались пацаны. Даже если это Давид, и мне от этого приятно. Я не хочу… Я не хочу быть беззащитной принцесской, понимаешь? Я будущий мент, блять. — Зуб за зуб?.. — немедленно предлагает Лысюк. Вообще-то… это была шутка. Вика не всегда знала, что стоит правильно сказать, потому уходила в юмор. Не всегда уместный. Наверное, это и роднило ее с их местным клоуном класса Колей. Мебибеби была той самой девчонкой, которая пишет разъебные диссы — в прошлом году вот так дала просраться той выпускнице, что звала себя Инстасамкой и обижала Дору. Она не была нежной. Но сейчас… хотела извиниться. Постараться. За этот хихоз не в тему. Но и не поняла, что у Лали-то… глаза загорелись. Возможно, зуб за зуб… это то, что ей нужно?.. Чтобы Артём почувствовал себя беззащитным и беспомощным. Чтобы он не мог двигаться и говорить. Чтобы он знал, что сейчас находится в ее власти. Чтобы… чтобы… — Твои родители завтра дома? — спрашивает Лали, сбивая Вику с толку. Их семьи общались всегда, потому что ее родители работали на отца Лали. Пиар-компания. Но они были не настолько занятыми и позволяли себе прям отпуска. А на этой неделе у них была годовщина свадьбы, которую они всегда отмечают всю вторую половину месяца. Обычно вдвоем где-нибудь на юге. — Их с понедельника нет, — настороженно отвечает Лысюк. — До воскресенья. Мне соседка помогает, которая у нас домработница… Подожди, а ты к чему?.. Возможно, нужно попросить что-то из лекарств сегодня у Глеба?.. Он точно не откажет — Лали уверена. Бутират ей не достать, но все эти ядерные обезболы… Она же видела тот последний взгляд Голубина на Кулика. Он сам был готов его отпиздить. — Мне нужна твоя помощь, — просит Лапина. — Я пожалею?.. — Ничего криминального, — божится Лали, невинно подняв ладони вверх. — Никто никого не убьет и даже не покалечит. Просто припугнем. А пока ты не сбежала от меня, тебе про утро-то рассказать?.. Лали — истинная Кармен из одноименной песни своей любимой Ланы Дель Рей. Лали — принцесса, способная превращаться в дракона, но прячущая от всех свою чешую на случай, если кто-то решит, что это некрасиво. Лали — будущий мент, готовый преступить закон. Та, что иногда не видит границы… где заканчивается беспристрастная справедливость. Потому что ей… просто больно. *** Последняя химия проходит без каких-то эксцессов, что казалось чем-то весьма шокирующим в свете последних событий. Химия и биология были единственными предметами, которые вели две почти слепые бабульки. Близнецы, кстати, что было весьма жутко, потому что они постоянно носили одежду друг друга, а звали их Мария Ивановна и Марина Ивановна… Но сразу после можно было идти в больницу. Данечка сказал, что ребят встретит его мама и сможет провести в палату Глеба даже без отметок в регистратуре — во-первых, не стоило, чтобы об этом посещении был в курсе Геннадий Голубин, а во-вторых, это заняло бы время, да и не в часы посещения к только что переведенному пациенту могли и не пустить. Вернее… вряд ли бы пустили вообще. Так все и вышло. Лали в последний раз зашла к Давиду перед уходом, но пососаться долго не вышло — если Мальвина переходила на ругань на эстонском, пугался даже Деймур. Это вообще стоило бояться… буквально всем, потому что звучала она в такие моменты, как самая настоящая ведьма. И вот… Тамара Евгеньевна Кашина тихонько проводит ребят через служебный ход, дальше — к лифту, чтобы попасть на четвертый этаж из пяти в этом корпусе. Больница тоже была новой и пришла на замену жалкой развалюхе-поликлинике. Уже в коридоре мама Данечки предупреждает, что Глеб себя периодами ещё нехорошо чувствует, хотя и делает вид, что это не так и рвется выписаться из больницы прям завтра же. Его отец рвение оценил, назвав настоящим мужиком, но сошлись они по итогу на том, что выпустят его сына утром субботы, а в школу он пойдет, раз так хочет, с понедельника. Врачи были просто в ужасе всем составом. Но Глеб не желал слушать ни-ко-го. Мальвина идет впереди — видно, что едва не срывается на бег. Ее аж колотит. Она-то… вообще-то ни с кем, кроме Глеба и вездесущего Русика, который дружил буквально со всеми, толком не общалась. По своей воле. А пока она возглавляла их троицу, убегая даже вперед Татьяны Евгеньевны, Лали вновь держала Серафима под локоть. Лучшие друзья оба вышли из школы на достаточно… противоречивом вайбе. Обсудить, у кого что случилось, не то что не стали… просто не могли. Не стоит им знать о планах друг друга. И вот… Кашина ободряюще улыбается, сама вздыхает так, будто это она смелости набраться должна — на деле, как хороший эмпат, она отлично чувствовала волнение подростков. И теперь открывает дверь палаты, впуская их внутрь. Мальвина сбавляет темп — не хочет мельтешить перед глазами у Глеба… Бледного, как чертов труп. Он — белый-белый, как снег. Губы обескровленные, потрескавшиеся, под глазами — черные тени, щеки — аж впалые. Он словно сбросил несколько килограммов. Шея заклеена широким послеоперационным пластырем-космопором. Нож распорол шею сбоку, потому гортань оказалась не повреждена, а давили так слабо, словно только учились убивать, что не смогли прорезать до сонной артерии. Однако… мышцам тем же было очень плохо. Как и иным более мелким сосудам, которые буквально сшивали заново. И что самое ироничное… Разрез оказался четко посреди татуировки с надписью «Memento Mori». Помни о смерти. Когда они вошли, Глеб просто лежал на спине и смотрел в потолок. Пикала медицинская аппаратура, фиксируя сердцебиение и иные показатели. А глаза у него такие стеклянные были… И даже не ожили, когда к койке подлетела Мальвина, вновь от волнения щебечущая на эстонском. Губы сухие растянулись в механической улыбке, но светлые глаза… не улыбались вместе с ними. Скорее даже… наоборот. А судя по зрачкам… Глеб под сильными обезболами. Из его руки торчит игла, от которой тянется прозрачная трубочка к капельнице. Глеб пытается ответить. Еле размыкает губы, хрипит в ответ какое-то единственное эстонское слово, которое знал, но и то произносит с ошибкой, заставляя Керро смеяться со слезами на глазах. Остальных он ещё не увидел в силу упавшего зрения. А пока смотрел на Мальвину… Было так очевидно, что ждал он совсем не ее. И не Лали. Потому что она вошла следом и получила абсолютно такой же мертвый взгляд в свою сторону. Ей он и вовсе… только кивнул. Лапина зависает, быстро принимая решение… не взваливать сейчас на Голубина свои проблемы с его бывшим другом Артемом. Тем более, что… она и сама заметила в отдалении на столике белую упаковку таблеток. На ней синяя полоска какая-то… Надо подойти ближе. — Привет, — здоровается Лали и на месте так и мнется. Стоит в ногах у койки. — Вообще есть смысл спрашивать, как ты?.. Или это совсем глупо будет?.. — К сожалению, выжил, — действительно горько усмехается Голубин. Кажется, он вообще не вдупляет, как в его палате оказались одноклассницы. Он только знает, что выжил… И что сделал это зря. Внутри — больно. И никакая боль в порезанной шее с этой сравниться не может. И… Потом Глеб кое-как фокусирует зрение, пялясь четко на дверь. Дверь, у которой замер Серафим. Кажется… дышать перестал?.. И датчики блядские слишком очевидно передают то, как сильно ускорился его пульс. Лали в это время подходит ближе к столу и незаметно пихает коробку с таблетками в свою сумку. Успела только прочитать название — диазепам. Это валиум же, да?.. А у Глеба… У Глеба даже челюсть трясется — слышно, как зубы стучат. Мальвина пытается взять его за руку, попытаться успокоить, но… Он дергает ее в сторону от подруги так, что капельница кренится, едва не падая. Вот это… точно было больно. Лапина в панике смотрит на Плаксу, одними глазами спрашивая… стоит ли оставить их одних?.. Серафим не отвечает. Ему, в сущности, поебать, будут ли здесь девочки. Как будто бы… ему самому гораздо спокойнее будет, если Лали останется, но если им самим станет от этого неловко… Он шумно выдыхает, прежде чем наконец входит в палату по-нормальному. Приходится немного отпихнуть в сторону Мальвину, но Серафим почти сразу просит у нее прощения. Он просто… руку, тощую совсем, прям палочку, обратно на матрас кладет, чтобы игла капельницы перестала пытаться покинуть вену. Стойку поправляет, придвигая поближе, чтобы ослабить натяжение. И все это так… естественно, что ли, получается, по привычке… Шибко не церемонясь, Плакса устаивается прямо в ногах у Голубина. По-хорошему, наверное, надо было его за руку взять? Не в романтическом плане, а просто, ну… поддержать, что ли… По нему прям видно, что надо. И слышно. Единственное, на что хватает Серафима — одеяло выше подтянуть. Прохладно тут. — Ты так сильно не хочешь со мной даже в одном мире существовать, что помирать собрался, или че, я не пойму? — криво усмехается Серафим в итоге. Он все еще не уверен, что ему стоило здесь находиться, все еще пиздец боялся сделать еще хуже, особенно вот под эту долбежку датчиков с пульсом. Но он ведь… должен… Хотя бы ради всего того, что связывало их раньше. Для него — и до сих пор. Типа… ты не можешь, блять, по щелчку из головы стереть свою… первую любовь. — Нет, попытку я, конечно, оценил, но бля, татуху-то можно было и поберечь… Шутить пытается. Типа защитная реакция, что ли. Потому что вот сейчас Серафиму страшно, что пиздец. Два часа назад он узнал, что его младшую сестру бьет отец и угрожает убийством. А сейчас сидел на койке своего полумертвого бывшего, и… — Сто проц ж спросил, нахуя тебя в чувство привели, — продолжает Плакса. — Спросил же, да? Я б спросил… А он ведь спросил. Как только в себя пришел, это было первым, что он прохрипел, как трубки все сняли — блядский назогостральный зонд — это было просто… «Нахуя-я-я?». Он и сейчас был того же мнения. Потому что… Глеб знал. Он заранее понимал, зачем пришел Серафим. Когда он Глеба бросил, то… да, он не пытался вернуть любимого. Но не из-за себя. Он пытался, блять, уважать решение Серафима. Корил себя в том, что не смог сделать его счастливым из-за собственных тараканов — ядовитых, кстати. Он не знает, бывают ли такие в природе, но вот у него точно в голове именно они и водились. В его напрочь сломленной психике, пораженной циклотимией, поставленной в шестнадцать, как радиацией. Диагноз по дурке был позором для отца. И о нем… только Серафиму Глеб и сказал. А сейчас… Зачем?.. Зачем он пришел?.. Ради Глеба или ради себя? Ради успокоения собственной совести?.. — Уйдите, — вдруг рычит Голубин так, что вздуваются жилы на шее, отчего… даже выступает немного крови на пластыре. Шов никак не мог прийти в порядок, потому что Глеб постоянно его тревожил. — Уйдите, блять, уйдите… Мальвина теряется, и тогда ее аккуратно берет за локоток Лали, которой казалось, что у нее и самой все внутри кровоточит… А что бы вот делала она, если бы с ней так же… Давид?.. — Не ты, — а в руку Серафима вцепляется прям. Силы нет в мышцах вообще нихуя, но бледные холодные, почти ледяные пальцы держать его запястье до побелевшей кожи. Пульс поднимается ещё выше, когда девочки выходят. Лали успокаивает Мальвину, предлагая сходить в кафетерий, потому что последнее, что они видят… Это мокрые глаза обычно несгибаемого Глеба. — Если ты прощаешься… — хрипит он. — То прощайся и иди с ними. Если тебе это нужно. Потому что Голубину — нет. Ему вообще нахуй ничего не нужно. Только тот, кого он, очевидно, вернуть был бы не в силах. Никогда. И вид Серафима, его кудрей, которые первым полюбил перебирать, татух всех этих, глаз синих-синих… В груди больно. Невыносимо, блять. Словно нож в сердце воткнули и проворачивают. — Мне… мне вот не надо всего этого… — совсем тихо сипит он, отползая так, чтобы вжаться к изголовье койки. Датчики с ума сходят, а капельницу… словно контроль теряя, Глеб вырывает. Без обезболивающего будет плохо. Но явно не хуже, чем морально. — Говори то, что собирался, и иди с чистой совестью. Разве тебе надо слушать, что я в ответ действительно хочу сказать? Что перед смертью тебя видел? Что… Иди. Просто иди… Серафим теряется. Тебя видел. Перед смертью. Хорошо, что заботливый и добрый Данечка рассказал, что шептал Глеб, только Лальке. Ему бы уйти, да?.. Типа… его прямым текстом гонят и просят съебаться нахуй. Он не может дать того, чего хочет Глеб, а он, блять, хочет ведь. Серафим готов поклясться, что верно считывает смыслы сейчас, он ведь Глеба знает. Наверное, лучше многих знает, и… Не понимает, почему. Откуда, блять, сейчас эта любовь вдруг взялась. Зачем было отпускать его тогда. Нахуя было, зная, что он поскакал во все тяжкие, что тупо в саморазрушении тонет, чтобы было не так больно, не делать… ничего. Это че, уважение, что ли? А нахуя… нахуя оно надо было? Типа бывает всякое, да, но иногда… надо ведь… да затиранить, блять! Просто вот нахуй к себе прижать и не выпускать, пока не стихнет истерика. Просто… не отпускать. Бесконтрольная ебля, порезанные вены, истерики — сука, почти полный набор собрал. И, наверное, тогда и перегорел уже?.. Просто сам в полной мере не осознавал, что чем дольше ждал, чем больше дней проходило, тем меньше любви внутри оставалось. Как будто вот было такое яркое-яркое пламя, потом выжгло все, и теперь… Он вспоминает ебанного «Короля Льва». Там тоже под пеплом… росточек вырос. И у Серафима получилось. Получилось, типа, блять, на голом пепелище вырастить что-то новое, с каждым днем вместе все больше листьев наращивающее. Ему кажется, что скоро там даже вырастит цветок. Не мертвый, блять. Ему было проще жить, зная, что Глеб его не любил. Убеждать себя в том, что любви не было ни единого дня их отношений. Так было проще. Легче. А сейчас Серафим, в чужой толстовке, весь пропахший чапманом, пару часов назад сам просящий, чтобы уже совсем другие руки перебирали его волосы, сидел на больничной койке умирающего не физически Глеба и… не понимал. Зачем? У них ведь мог быть шанс. Если бы внутри все не сгорело. Если бы Серафим услышал вот это невысказанное признание раньше. Если бы… если бы… Сраное если бы, блять. Если любят, то не отпускают. Серафим пришел отпустить, потому что уже… не любил. И внутри все вопит, требуя срочно излиться гадкими упреками, вину свалить, но Плакса просто… пальцы, которые аж свело, на запястье своем разжимает. Он в душе не ебет, что делать с капельницей. Нужно ли ему… позвать кого-то?.. Глеб гонит, а Серафим уйти не может. Внутри — ядовито и кроваво. Как ядовитым плющом все оплело. И Плаксе хочется яд этот весь выжечь, чтобы… счастье свое защитить. Хрупкое, потому что только недавно обретенное. И ему хочется, блять, чтобы человек, благодаря которому он вообще дожил вот до этого дня, тоже был счастлив. Если они не сошлись, это не делало Глеба менее важным. Серафим знал, что он не станет. Всех отвергнет. И потому… не смеет трогать. Но взгляд полусознательный, с чернющими огромными зрачками, все равно ловит. — Не смей умирать, — вдруг срывается с его губ ломким шепотом. Даже голос повысить боится — чтобы не спугнуть. — Не смей, блять, умирать, понял меня? Я тебя никогда ни о чем не просил, а сейчас хочу. Просто, блять… не умирай, слышишь? Глеб не может этого пообещать. И не станет. Потому что больше всего… Он ненавидел ложь. Потому что… хочет ненавидеть и Серафима. Хочет, но не может. Потому что любит, блять. Любит сильнее всего, что когда-либо было в его уебанской жизни. Да, он наделал ошибок. Да. Но почему у него такое чувство, будто во всем разом винят лишь его? Что его просто… не поняли. Не приняли таким, какой он есть. Кто тут кого не любил, а? Любовь — это не значит наносить друг другу травмы, Но если я доверюсь, То доверься мне на равных Глебу не было тяжело с Серафимом. Ему было тяжело с самим собой, а все их совместные моменты были самыми счастливыми и легкими в жизни. Он поэтому просил время, блять. Он не от него бежать хотел, а от себя. Навести порядок в голове. Чтобы стать лучше для него. Глеб же… на всю жизнь хотел… Но он не говорит ничего сейчас. Серафиму больше все это не нужно, так и какой смысл? Они оба много молчат. Много думают. Словно ведут какой-то мысленный диалог, который не слышно вслух. Но ведь… понимают все равно. Глеб хотел бы ненавидеть. Но не сможет. Никогда. Потому что он блядский однолюб. Серафим тоже был его первой любовью. А у Глеба было слишком насрано в голове, и ему никто с этим не помогал. Никто. Он всегда был один и сам сделал себя. Чтобы теперь… Как там сам писал в эти полтора месяца в заметках? Если не вышибу себе мозги, сделай так, чтобы проснулся с тобой. Глеб залип на него намного раньше. Ещё в начале десятого класса, а лишь ближе к концу случилась та роковая вписка. И он просто… он просто хотел… чтобы о его чувствах тоже хоть иногда думали. Чтобы не только он был жилеткой, в которую можно поплакать. Чтобы не только он успокаивал истерики. А когда захотел… разобраться в себе… Он не хотел расставаться. Он даже не паузу какую-то просил, блять. Он просто просил не торопить его. Чтобы они могли… Вероятно, сам виноват, что не подошел. Не пазл и все такое. И потому… Серафим переживет. Он переживет его смерть. Будет двигаться дальше. У него все будет хорошо. А если Глеб сделает это… Может, Серафим его возненавидит сам?.. И пусть ненавидит. Так куда легче человека забыть. Глеб вот не смог. — Уходи. Вот сейчас — ему правда… пора. Ногти расчесывают шрамы на запястье до красноты. Может, если бы получилось, Серафим бы и до мяса расчесал. А не поможет. Нихуя не поможет. Страшно захотелось… домой. Чтобы свернуться рядышком, голову на колени положить, и чтобы кудряшки перебирали. И просто… ничего не говорить. Они пока шли, у Серафима так много слов в голове было — от самых правильных, умных и витиеватых до… ну, чисто в его стиле речей, короче. А сейчас в голове пусто. Аж звенит. В твоих глазах невыносимая боль Из-за меня, из-за меня — Я не считаю… я не считаю, что кто-то из нас проебланился, — сам не зная, зачем, говорит Серафим. — Тебе было больно. Мне было больно. И когда надо было… мы просто друг друга не услышали. Не по пути, да? А теперь что-то говорить было уже поздно. И тогда Серафим все-таки поднимается. Ноги едва не подкашиваются в моменте, но он все равно… оборачивается. — Я тебя не ненавижу, — шепчет Плакса. — И я никогда не смогу ненавидеть. Может, когда-нибудь… ты тоже… — Сможет отпустить? Не сможет. Сам ведь, блять, и знал. Но он сейчас… отпускает. — Прости. Но в момент, когда Серафим собирается уходить… По ушам долбит оглушительный панический визг. Кричала Лали. *** Пока проходил этот короткий, не принесший результатов абсолютно немой диалог, две сисястые блондинки штурмовали кафетерий — как выяснилось, работники все свалили на слишком поздний обед в свою личную каморку, не оставив здесь ни души. Мальвина уже который раз стучала по автомату с батончиками и газировками, потому что «эта ебучая падла зажала ее блядский твикс». Сказано это было, разумеется, с сильным эстонским акцентом, который прорезался каждый раз, когда она была на сильном стрессе. — Эй, давай я… — пытается предпринять попытку помочь Лали, но Керро отшатывается от нее, практически взрываясь… и выдавая истинную причину своих нервов: — Нахуя мы взяли его с собой?! Ты видела сама, в каком состоянии сейчас Глеб. Так было трудно дать ему время на восстановление хотя бы? Просто чтобы ты знала — если он что-то с собой сделает, я просто… я никогда… никогда… Лапина замолкает, чмонно сцепляя взмокшие ладошки в замок и невольно отходя на пару шагов назад. Мальвина пытается глубоко дышать, чтобы успокоиться и не кричать, но видно, что ее… подступающие слезы душат. — Я любила его, — продолжает она гораздо тише. — Я правда любила его. Но прекрасно поняла, когда он сам полюбил… другого. И я сейчас не ревную, ничего такого. Год прошел. Просто Глеб… Он очень хороший. И он не заслужил такого отношения к себе. А что будет, когда он вернется в школу и увидит твоего дружка вот с этим… этим… Этот приход в больницу ощущается одновременно как подачка… и как ебейший такой эгоизм. Человек чуть не умер. А именно сейчас надо приходить и триггерить его, когда его практически наркотой накачивают, чтобы шов не болел. Я просто… Прости, Лаль, но я так сильно злюсь… — Такое бывает, что люди расстаются… — а Лапина лепечет глупенько совсем, потому что она — тот ещё эмпат, совсем как мама Данечки. И когда сначала трясло Серафима, потом Глеба, теперь — Мальвину… — Да не в расставании дело! — продолжает Керро. Восклицает, но уже не кричит, просто остервенело шмыгая носом. — А в том, что… Я именно про сегодня. Я… Лали отворачивается всего на мгновение — за салфеткой на столе тянется, чтобы передать однокласснице, но тут… Вместо всхлипов она слышит влажный хлюпающий звук и… тоненький хрип. Лали замирает, уже прокручивая в голове, что… Так звучала Дрю Бэрримор в «Крике», когда вся вспоротая звала маму… Прямо за Мальвиной был чёрный ход. Лестница. Открытая. Но легкое подобие инстинкта самосохранения заставляет медленно обернуться, когда это чавканье плоти… слышится вновь. За спиной у Мальвины стоял… Блядский Духоликий. В обеих руках у него было по ножу, один из которых теперь торчат прямо из груди Керро, а второй — вспарывал ей брюхо. Смертельные объятия. Кровь. Много крови. А чем дальше и глубже прорезает нож, тем сильнее она даже уже не течет, а прям льется, и следом за ней… На пол сыплются кишки. Органы сыплются на светлый линолеум, в воздухе все пространство заполняет мерзкий запах смерти, а тот нож, что торчал прямо из груди… Между ними, но чуть влево, чтобы обязательно молочную железу задеть… его Духоликий резко прокручивает. Слышится хруст. Последние хрипы стихают. Мальвина не закрывает глаза, отчего вмиг обмякшая голова смотрится ещё более жутко. Тело выскальзывает из рук маньяка, грузно опадая в собственные внутренности, а Лали… Как кролик на удава. Да, инстинкта самосохранения у нее оказалось весьма мало — весь ушел на реакцию. Она просто замерла, как натуральный такой олененок в свете фар. На Бэмби несется камаз, а он просто смотрит в глаза своей смерти. Она ведь… действительно как к полу приросла. Не дышала даже. Духоликий же оказался шустрее. Он перескакивает через труп Мальвины, делает рывок вперед, а Лали успевает только… завизжать и руками закрыться: — Только не в этой рубашке!.. Она бы не хотела, чтобы ее так же выпотрошили в ее любимой вещи Давида… Но ничего не происходит. Лали, напротив, отталкивают назад. Она стояла рядом с выходом в общий коридор, но не смогла сделать в его сторону ни шагу — зато в кафетерий оттуда влетел Серафим. Лали понимает, что это он лишь тогда, когда, несильно ударившись о дверь, сползает по ней вниз. А Серафиму по инерции нож предплечье рассек. Тем не менее, когда он громко матерится… Духоликого как ветром сдувает. Его просто нет. Плакса так и стоит. От того, насколько он сейчас оглушен, он не чувствует даже боли в рассеченной руке — типа не глубоко вспорол-то, просто кровь пустил. И она капает ниже, красные дорожки чертит по пальцам, пачкает татухи, создавая что-то такое… болезненно-извращенное. Это не сравнится с тем, сколько крови вытекло из Мальвины. Серафим оборачивается и на нее, но не узнает. Не узнает в этом уродливом существе, которое как будто только что прожевали и изрыгнули в комок собственных внутренностей, Мальвину. Мальвину, которая буквально только что смотрела на него со всей возможной ненавистью, когда он к Глебу полез. Теперь Мальвина не смотрит. Мальвина больше ни на кого не посмотрит. Лали. Лали кричала. У него нет мыслей. Нет, блять, какого-то осознания произошедшего. Серафим просто на еще более негнущихся ногах подходит к Лали и… в охапку ее сгребает. К себе прижимает, не совсем осознавая, что пачкает ее драгоценную рубашку своей кровью, но понимая, что он сейчас… костьми ляжет, но не даст ее никому тронуть. Вообще, блять, не отпустит… — Нам надо было догадаться… — предательски заплетающимся языком шепчет Серафим. — Не бухать, даже не собираться этого делать… Не заниматься сексом… Мы уже два нарушили, Лаль… Нарушили два основных правила выживания в ебучих слэшерах. Его пробирает аж. Так и стоит, скрючившись, чтобы Лали до хруста в костях обнимать. Не реагирует, когда приходит кто-то из персонала. Не слышит, как визжит мама Данечки. — Привет, Сидни… — с нервным булькающим смехом шепчет Плакса. — Какой твой любимый фильм ужасов? Это был Духоликий. Ебучий, мать его, Духоликий!.. *** Когда вызвонили Давида и Андрея… Оказалось, что они пересеклись в аптеке. Федорович как раз жутко чмонился, когда не мог выбрать презервативы, а потом зачмонился ещё сильнее, когда пришел его учитель и сходу купил XXL со вкусом и запахом клубники. Дорогущие какие-то… И ещё подсказал же, блять, что стандартные «Дюрекс» и «Контекс» не очень качественные… По итогу Андрей, жутко краснея, купил какие-то ему неведомые по совету Деймура, блять. Со вкусами и запахами пока связываться не рискнул, да и карманных бы точно не хватило… Он только что потратил все, что ему дали родители на неделю. А потом… Потом пришлось, блять, втопить в больницу, что пиздец. Когда они примчали, Лали лихорадочно вызнавала у мамы Данечки, как можно вывести с белой ткани кровь — ее всю трясло, поэтому, очевидно, ее психика просто так защищалась, думая о более простых вещах, чем тот факт, что… ее одноклассницу, которую они все знали четыре года, выпотрошили у нее глазах. Ее чуть не убили. Полоснули Серафима… Кажется, она даже не поняла, как Давид рядом оказался. Просто глупенько хлопала глазками, вопрошая: «а ты как здесь?..». Андрей едва не упал в обморок, осознав, что Серафиму сейчас предплечье будут зашивать. Готов был прямо так и разрыдаться вместо него. Возможно, даже это и сделал… У него же щеки мокрые были, да?.. А когда мимо пронесли на носилках накрытый труп… Разумеется, здесь была полиция. Приезжали родители Лали, но она их убедила, что сегодня ночью с ней побудут мальчики, и они могут не отменять свои дела в Москве. А папа Русика… Он должен был Серафима и Лали допросить. Но они едва смогли сказать что-то вразумительное. Нападения не ожидал никто. Зато… пришлось поведать о тех жутких звонках и о трупе ворона. Майор Сергей Валерьевич собирался пожурить, что Плакса избавился от важной улики… Но уже было ничего не поделать, да и дети в шоке. Он лишь попросил больше так не делать. Потом придется явиться в участок и дать показания заново… Но сейчас их отпустили домой. Почти под ночь. Напоследок… Лали попросила пока придержать эту информацию от Глеба. В конце концов, Мальвина была его подругой… А ему, едва очнувшемуся, и самому сейчас придется рассказывать об обстоятельствах нападения. Родителям Андрея пока ничего не сообщили, но… Они скоро узнают. Папа Русика будет звонить им по поводу ворона. И это… нехорошо. Но все резонно решили, что это будет проблемой будущих их… через часик-другой. Пока им слишком, блять, нужен минибар отца Лали. Рубашка Давида была частично спасения — мама Данечки подсказала, что пятна моментально надо было промыть именно холодной водой, а потом использовать перекись в правильных пропорциях с нашатырем. И едва оказавшись дома, Лали сразу отправила ее в стирку все той же практически ледяной водой. Собиралась на нервах делать это сама прям руками, но не понадобилось. Давид смог убедить ее, что рубашка будет жить. И теперь, когда она уже переоделась в шелковую пижамку цвета розового золота с черным кружевом, все четверо сидели на диванах в просторной гостиной. Тут и колонны есть, и лепнина на потолке, и всякие статуи… не статуэтки даже. Не дом, а музей. Каждый взял то, что ему вайбило больше. Лали пила клубнично-сливочный ликер. Давид и Серафим — виски. Андрей — пинаколаду. Тоже ликер, разумеется — сил делать полноценные коктейли не было ни у кого. И какое-то время все провели в тишине — только жались друг к другу парочками, как попугайчики-неразлучники в бурю. Лали даже расплакалась, проведя эту параллель и вспомнив, как какие-то дикие попугаи в ураган так прижимались в стёкол небоскреба. Вирусное видео было пару лет назад. Но оно и хорошо… Поплакать сейчас было важно. Это означало отхода от шока. А на две ее сумки все ещё валялся диазепам… Эту восхитительно-криповую тишину прерывает звонок телефона. Надрывался смартфон Андрея, и быстрее, чем сам Федорович успевает среагировать, Давид просит: — Дай сюда. Я поговорю. Сначала он был просто в ужасе. Он готов был рвать и метать, ругаться, прямо кричать, но все внутри затихло, когда увидел перепуганную Лали. И сейчас внутри… Давид бы не сказал, что это было осознание, но потихоньку наступала стадия принятия. И теперь он, вчерашний выпускник педагогического, вдруг почувствовал себя… взрослым, блять. Вот сейчас ему нужно было взять на себя ответственность. Ему, блять. Классному руководителю года, который сегодня провожал взглядом каталку с трупом его распотрошенной ученицы. Деймур понятия не имел, как будет общаться с родителями Мальвины. Не понимал, как завтра посмотрит в глаза своему классу. В рабочий чат уже пришла новость от Нюберга — школа работает в штатном режиме, никакие занятия не отменяются. Сега, не стесняясь, покрыл его хуями прямо там. А он… классный руководитель, который… радуется. Вот так вот по-черному, ядовито радуется внутри себя, ведь… На месте Мальвины могла оказаться его Лали. И сейчас Давид не злится. Он забыл о том, что изначально вообще хотел предъявлять претензии Серафиму за выходку с физрой. Он просто… Живые. Это главное. То, как плачет Надежда Сергеевна, можно было услышать даже не на громкой связи. Давид старается говорить максимально мягко и спокойно, но у самого руки, которыми он обнимал Лали, аж ходуном ходили. Деймур все повторяет, что они не одни, что они под его присмотром, что все под контролем… Заверяет, что детям сейчас лучше побыть вместе, утром он лично увезет и Андрея, и Серафима в школу, а потом вернет обоих домой… И все говорит, говорит, говорит… Серафим ни слова воспринять не мог. Просто какой-то набор бессвязных звуков. Свежий шов ныл. Пиздец как гудела голова, а еще… страшнее ныла дырень в сердце. Вот эта, после разговора с Глебом. Серафим ведь правда хотел… хотел, чтобы было… как лучше… Но в ушах попеременно долбят датчики с пульсом, кричит Лали, опять звучит это «Уходи», а потом… вот это, окончательное… «Мертва». Мальвина мертва. Еще несколько часов назад она его ненавидела, а теперь просто… Кусок мяса, у которого нет ни чувств, ни эмоций, ни желаний. У него нет ничего, кроме вывалившихся из тела кишок, которые поднимали с пола прямо при них. У Серафима в голове навеки отпечатается, как какой-то молоденький медбрат не знал, что с ними делать, а в итоге просто положил на то, что осталось от Мальвины. В бантик бы еще завязал, блять. Мальвина мертва. Глеб… да хуй с ним, если ненавидит его. Страшнее, если возненавидит себя. Теперь их с Андрюшей стройная версия про то, что ворон был сомнительным приколом от какого-то придурка, разрушилась. Серафим сам не понял, как сказал. Главное — нахуя сказал. Скорее всего, его теперь возненавидят и родители Андрюши. А он собрался, блять, завтра притаскивать к ним Светку, о чем тоже еще никому не сказал. Ситуация? Просто фаталити, блять. После явно затянувшегося разговора Давид откладывает телефон на столик, выдыхая: — Я понятия не имею, как ваши родители не увезут вас из этого пиздеца, и я не буду врать, что на их месте поступил бы так же. Но, в общем… эта ночь у нас еще есть. Что будет завтра — не ебу. Честно. — Моим похуй, к счастью, — с нервным смешком откликается Серафим. А потом просто… головой Андрюше на коленки падает. Свои к груди подтягивает, становясь сразу совсем мелким каким-то. И на руку-то ложится, на которой шов, но… он потерпит. Великой и ужасной Бетси вот больнее дома одной. Ждать будет. А он проебался. Мальвине тоже больно было. И Глебу… — Холодно. Даже и не допер, что вообще это вслух сказал. Федорович его по голове и гладит. Он ещё понятия не имел, как прошел разговор с Глебом. Не знал ничего и о том, что решили с Бетси. Не знал… да нихуя он не знал. Только то, что их одноклассницу выпотрошили, а Серафима порезали. А если бы сильнее ножом ударили?.. А если бы ближе?.. А если бы он рукой нихуя не защитился?.. — Спасибо, Давид Игоревич, — выдыхает он. — За родителей. Я сейчас не хочу туда. Вообще не хочет, если честно. Так иногда ебано быть ещё школьником… Ни тебе своих денег, ни возможности съехать. Опека и только. И нет, Андрей очень любит своих родителей, но… Сейчас бы он хотел быть с Серафимом наедине. И желательно… Да вообще всегда. Не только сегодня. Лали того же мнения. Вот только у них двоих хотя бы есть возможность жить вместе на постоянке. А она сейчас к Давиду так жмется тоже… Тоже с ногами на диван забралась, голову на груди устроила. Она единственная выбралась из этой передряги без единой царапинки и уже сто раз сказала Серафиму и спасибо, и прощения просила, сама не зная за что… Но просто… этот ступор… Какая из нее ментовка, а? Если в случае реального стресса она просто… от реальности-то и отключилась. А ведь этот стресс только копился. И если есть первая жертва… Да. Процесс уже запущен и он необратим, если полиция не найдет маньяка быстрее. Духоликого, блять. Это был кто-то, кто знал, что Лали и Серафим — фанаты франшизы. А учитывая, что у них всех есть каналы в телеге, тик-токи… Даже если не снимали что-то сами про фильмы, то вся школа подписчиков видела репосты. Но значит ли это, что это точно кто-то из учеников? Совсем нет. Лали вот, например, ведет открытый канал с эстетиками, где часто постила и саму кинофраншизу, и сериал по мотивам. Не только это, разумеется, ещё там просто всякое красивое, но… Кто хочет — тот найдет. — Сим… — зовёт Лали глухо, не отрывая головы от груди Давида. Сама клубочком, как котенок, лежит. — Если вы устали, то можете занять любую гостевую на втором этаже. У нее у самой комната на третьем. Под самой крышей. Ей нравилось, что у половины спальни покатая крыша. Добавляло уюта и вайба американских сериалов. — Но я хотела спросить… Ты обсуждал с кем-то слэшеры? В смысле… кроме близких людей. Я, конечно, не берусь утверждать, что звонили только нам с тобой, вдруг папа Русика что-то раскопает… Но мало ли, понимаешь?.. Она очень старалась абстрагироваться и сейчас. Попробовать перекрыть свой проеб со ступором и думать, как мент. Искать улики. Думать про мотивы. Про что угодно, но… Не про то, что завтра она… несмотря ни на что, собирается исполнить их с Викой план. Потому что вся эта череда событий… Лали казалось, что она живет меж двух огней, где либо все плохо, либо офигенно. За последние дни Давид раз за разом возносил ее выше небес просто своим присутствием рядом. Но при этом… Нападение на Глеба. Попытка изнасилования. Убийство Мальвины у нее на глазах. И пока Давид пробуждал в ней все самое лучшее, светлое, пушистое и вообще ангельское… Остальная цепочка, в свою очередь, тормошила что-то очень-очень темное… и страшное. Внутренности Мальвины в памяти остались просто блестящим реквизитом. Словно… Лали и правда кино смотрела. Это все муляж, это все — резина, латекс, какая-то ещё муть, что угодно… Она просто кино смотрит. А в кино всегда убийц разгадывала. Андрей в это время делает большой глоток своего ликера «Малибу» и сам на лежащего на нем Серафима едва ли не ложится, укрывая его собой сверху. Молчит. Думает о том, что сам хотел быть на разных этажах, а теперь… Кощунственно, да?.. Но Лали тоже продолжала думать… и о плотском. И одним взглядом столкнувшись с Андреем… Она плечами неопределенно пожимает. Вообще-то… Хотелось пытаться продолжать жить. Выйти из шокового состояния. Почувствовать что-то хорошее. Отвлечься. И плевать на эти правила ужастиков, что девственники выживают, а если ты целочки ненаглядной лишаешься, то непременно умираешь. Вообще-то… в реальности мог умереть любой. И вот Лапиной казалось кощунственным… именно упустить такие яркие мгновения собственной жизни перед возможной смертью. И потому она сейчас слегка приподнимается, чтобы оставить на шее Давида мягкий поцелуй. Без намека пока, просто… так. Чтобы чувствовал ее тепло. — Да я ужастики с кем угодно мог обсуждать, понимаешь? — выдыхает Серафим. Как будто бы надо было хоть чуть-чуть приподняться, чтобы удобнее было разговаривать, но… ему сейчас так похуй на какие-то… приличия, что ли. Сейчас ведь тепло. — Типа «привет-привет, как дела, че делаешь, фильм смотришь, о, кстати «Крик» пиздатая франшиза, посмотри, поделишься мнением». Я так Русика заставил посмотреть. И Глеба… — И сам невольно вздрагивает. — Я про второго Глеба. Ну, Викторова. Вот сейчас, в восемнадцать, Серафим искренне охуевал, что люди в нем находят. У него было… да дохуя друзей ведь. Причем это были именно долгие, продолжительные связи. С Глебом вот общались до самого конца девятого. Он изначально прилип сам, а Серафим и не против был. Тусили вместе, песни ебашили, шлялись везде ночами… Пока вот в девятом Глеб не начал ловить шизухи. И ладно бы, блять, всякое бывает, уж не Серафиму точно такое осуждать. Но когда ты творишь откровенную хуету в каком-то странном, как будто измененном состоянии, хотя ничего не юзал, а потом, очухавшись, рассказываешь, как это было охуенно и как пиздато быть плохишом… Серафим редко отваливался от людей сам. Иронично, что в итоге оба случая произошли с Глебами, блять. Глеб. Федос. Юрец, прости господи! Владос. Это вот только те, кто уже отвалился и только из их класса. И это только вот если именно пацаны. Единственным личным заебом было то, что он ни с кем не смотрел. Только вот с Лали и наобещал Андрюше. А как бы еще… — А еще, я напомню, что я полтора месяца шлюханил, как последняя блядь, и я не помню большей половины тех, кому давал, а про что с ними говорил — тем более. Так что если кого-то я заебал так, что он решил начать убивать под маской Духоликого, кандидатов наберется пиздец, — нервно смеется Серафим. А потом тут же затихает, выдыхая: — Извините. Правда. Я не хотел… хуйню ща нести. Типа вот одним монологом долбануть по своему парню своим блядушничеством, по своей лучшей подруге напоминанием об убийстве, по ее парню тем, что он для нее опасен — это надо уметь. И Серафим бездумно почти пытается еще больше сжаться, но одновременно с этим в Андрюшу вжаться. Потому что… тепло. И спокойно. И… Че, бля, срывный нерв близок, что ли? — Или кто-то просто пытается заставить тебя, как самого эмоционально нестабильного, думать, что причина — это ты, — резонно замечает Давид. И сам-то тоже Лали еще ближе к себе прижать пытается, чтобы буквально… если бы мог, и за ребрами бы спрятал. Чтобы ее точно кто-то другой коснуться только через его труп. Труп, блять. Отвратительная шутка в сегодняшний день. — Пугает просто. — Да нихуя не просто, — криво усмехается Серафим. — Я про «Крик» мог с кем угодно трепаться. Но я не болтал, где я сейчас живу, и тем более не болтал, что ворон для меня — это не просто красивая птичка. Вот это-то ебучая срань и есть. Аргумент. Вот тут затихает даже Давид. Лали крепче обнимает, устраивая подбородок у нее на макушке, и… Он все еще пытается мыслить рационально, очень рационально, но в голове набатом долбит, что опасность — гораздо ближе, чем ему хотелось бы. И это — не ебучий Кулик, которого можно одним ударом вырубить, а какой-то ублюдок, у которого есть нож. Даже два. И он уже показал, что прекрасно умеет ими пользоваться. А мог показать это даже подробнее. — Эй, Серафим, — внезапно снова зовет Деймур, — спасибо. За что именно его благодарят Плакса допер сразу. — Ты охуел за такое благодарить? — А вот тут он даже попытался улыбнуться. — Че, можно ж уже без всяких Игоревичей? Не то что бы мне шибко нужен ответ… Я просто даже нихуя не помню. Типа понял, что Лали кричит, и все, дальше как в тумане. Это вы еще не видели, как батя Русика мне руки пытался разжать, а я отказывался Лальку отдавать… — Было, — хрипловато смеется сама Лапина. Нервное. — А я трусиха такая, оказывается. Стою, смотрю, как Мальвину режут, и просто… Нет. Больше так не будет. Лали научится контролировать свой страх и… свое ебучее доверие всем подряд. — Тогда нужно отталкиваться не от самих ужастиков, а от мотива, — продолжает она, не вылезая из рук Давида. — Кто может тебя так ненавидеть… И зачем этому кому-то стоило звонить и мне тоже. Я знаю, что сама по себе не угодила многим из-за… конкурсов красоты моих. Многие девочки меня ненавидят и заваливают дерьмом в анонимке в тг. Были и парни, которым я отказывала. Ну это… если говорить о простых мотивах. Не то что бы в реальной жизни люди сходили с ума так легко, как Билли и Стью, но у этих двоих не было нормального мотива — особенно у второго. И к сожалению… изучая криминальную статистику, я давно подметила, насколько легко люди слетают с катушек. И… я знаю, кому я не угодила больше всего, кто тоже связан со всеми этими людьми, — ебучий Депо. — Но у него алиби. На день нападения на Глеба и… на тот день, когда тебе ворона подбросили, — конечно, он же пытался изнасиловать Лали. — А я не знаю, насколько в реальной жизни реализуемо, чтобы убийц было двое. Чтобы одинаково шизануться прям вдвоем. Да и не общался он ни с кем, кроме Глеба… Вот чтобы близко. Ну… Это то, что я могу сказать со своей стороны. А кто мог бы желать затравить тебя… Вот это проблемнее. Кто-то из тех, с кем Серафим ввязывался в драки? Минус. Их было много, и это были, как правило, разовые столкновения. Отношения? Ну, вот… Глеб. Не сам же себе он горло порезал. И точно не нападал на Мальвину. Вообще ещё вчера в реанимации был. А кто?.. Кто тогда?.. Лали и не заметила, что за это время выпила почти всю бутылку своего ликера. Сознание приятно плыло, мышцы теплели и расслаблялись, но… Это же ощущение вызывало легкую панику. Тогда сознание уплыло быстрее. — Давайте послушаем, что скажет папа Русика, — предлагает Андрей, свернувшийся практически настоящей креветкой, чтобы продолжать укрывать собой Серафима. — Я ничуть не сомневаюсь в твоих талантах к расследованию, Лаль, но как будто… Лучше оставить это дело действующей полиции и… Не лезть самим. — Когда в ужастиках так говорят… — беззлобно усмехается она. Да, умирают те, кто поебался. Секс — это смерть. Аксиома слэшеров. Но ещё обычно пизда тем, кто не хочет расследовать ничего сам. И… блять, да самим экспертам по ужасам тоже. Они все умирают. Стандартное клише. Если следовать ему, то… выживет только Серафим, став их местной «final girl». И тут Лали снова не за себя пугается. Далеко-о-о не за себя. И Давид должен отлично почувствовать, как она вжимается в него сильнее, как у нее сердце долбит от одной мысли, как она в его руку вцепляется… — Я сейчас ещё одно правило нарушу… — выдыхает она. — Но, может, по комнатам? Если что, во всех есть свои ванные и щеколды. Чисто… на случай паранойи. Можно не выходить до самого утра. И правило это — не разделяться. Однако… возможно, речь не только о нем. Мальвину бы, наверное, переебало, если бы она узнала, чем они тут все собираются заниматься. Но… кто бы осудил Лали, которая сегодня была не то что в шаге от смерти — та на нее в упор смотрела черными глазами маски Духоликого? А кто бы осудил Серафима, искренне уверенного, что корень зла — он, и которому надо было хоть за что-то уцепиться в этой ебани? За кого-то. Мальвина была ледяная, когда ее увозили. Смерть сама по себе холодная. И поэтому сейчас Серафим даже слишком легко опять зеркалит настроение Лали, ведь… Сам бы ебальник сломал тому, кто осудил бы их за вполне естественное желание тепла. — Бля, стойте, давайте еще одну хуйню сделаем, — внезапно озаряет его. — Раз мы оказались в ебанном «Крике», то и в фильмах, и в сериале было дохуя завязано на звонках. И в общем… Раз теть Надя знает, где они, то нормально. А те, кому надо доебаться, смогут сделать это и утром. Именно поэтому Серафим достает телефон, чтобы с чистой совестью его выключить нахуй, а потом доебывается и до Андрюшиного. Айфончик Лальки отрубают следом… Давид мешкает. — Мне пизда, если вот сейчас я буду без связи, — неохотно признается он. Ему пизда по определению, ведь уже второй ученик из его класса пострадал, и на этот раз смертельно, а еще двое проходят по делу как… свидетели пока, вероятно? Но к Серафиму, очевидно, у Тушенцова-старшего должно быть вопросов больше… И вот это Деймура не радует. Он бы не хотел, чтобы именно сейчас Лали тревожили расследованием, но Плакса без колебаний бросился ее спасать, когда убийца уже занес нож. И Давид был… благодарен — это, на самом деле, слишком мизерное слово для описания произошедшего. — Да беззвучный хоть включи, — пожимает плечами Серафим. — Закончите — перезвонишь, если кто суперважный. И, поднимаясь с Андрюшиных коленок, хотя вот выпутываться из-под него не хотелось совсем, Плакса находит в себе силы даже Лальке подмигнуть. Тянется, чтобы по голове потрепать, а сам себе обещает, что они… поговорят еще. Нормально. Вообще про все. Он-то, блять, обязан как-нибудь вывезти — и не с таким разбирались. А Лали с разницей… че получается, в день?.. попытались насильно трахнуть под бутиратом и убить. Как будто бы это все уже ту мач. Но сейчас очевидно, что Лальке больше нужен не он, а Давид. Да и самому Серафиму страшно хотелось остаться с Андрюшей вдвоем. Прям… вдвоем. — И не реагируем ни на какие криповые звуки!.. — все равно пытается отшутиться он, пока тянет Федоровича за собой. Облюбовал же уже одну из гостевых, самую пиздатую. — Лаль, помнишь, как ту подружку-лесбушку выманили на балкон, а потом повесили, ну, в сериале? Ну так вот, по возможности игнорим звонки, никуда не выходим, любимся, как не в себя… Лесбиянки, кстати, чаще мелькали в слэшерах, вроде. И чаще всего первыми и умирали, ну, хотя бы одна. И именно это светлое знание заставляет Серафима на лестнице крепче вцепиться в руку Андрюши. Прям намертво. Отпустил его только тогда, когда уже в комнату зашли… и реально закрыли блядскую щеколду. Серафим с трудом подавил в себе ебнутое желание придвинуть к двери еще и комод. Комнату эту возлюбил в свое время потому, что она была по интерьеру темнее, чем все остальные… И когда закрыл темно-коричневые, почти черные блэкаутные шторы, как будто бы даже стало чутка спокойнее. Относительно. Духоликих обычно такая хуйня не останавливала. — Я ебал, — выдыхает Плакса в итоге, так неловко и замирая у окна. — Честное слово, Андрюш, я ебал. — Пока не ебал… — невпопад шутит Федорович, но потом сам сразу и осекается: — Прости. День-пиздень, вот объективно. Андрей не знает, стоит ли спрашивать Серафима о Глебе. С одной стороны, нужно дать ему высказаться, если все прошло плохо… А очевидно, что так оно и было, но… Стоит ли ковырять эту рану? Особенно когда хочется… Ее залечить. Хотя бы попробовать. Просто… попытаться. Да и хватит ли сил у самого Федоровича слушать про Голубина?.. Они же никогда не ладили. Пока Глеба любили и Русик с Данечкой, и Лалька, и Федос, и Санек, и даже серьезные Аня и Макс… С Андреем они друг друга не понимали. Ему не было понятны его тексты, все творчество, а тот, в свою очередь, Андрея словно вообще не замечал. А ещё… Теперь они точно знают, что в Южном Порту орудует убийца. Тот, кто, вероятно… страсть как помешан на Серафиме. И хоть за это Федорович его не осуждает, сам грешен… Но ему просто так хотелось, чтобы у Плаксы все было хорошо. Чтобы… у них все было хорошо. Потому сейчас он подходит к нему ближе, чтобы поступить так же, как часто делал сам Серафим — обнять его со спины и… решиться поцеловать где-то за ухом. Это… не намек тоже. Пока?.. Но важнее сначала… Он говорил, что ему холодно. Андрей просто хочет дать как можно больше тепла. И… — Если ты хочешь о чем-то поговорить, — тихо выдыхает он ему на ухо. — То я готов послушать. Поговорить. А можем о чем-то отвлеченном. Или вообще помолчать. Я просто… Прости меня, Сим, если я иногда веду себя как-то не так… — Я, блять, запрещаю в адрес себя юзать слово «не так». Понял, да? Прям запрещаю. Серафим и сам не сразу осознал, почему вот это случайно произнесенное слово вызвало в нем такую волну протеста. Он буквально в ту же секунду аж в руках Андрюшиных развернулся, чтобы лицо видеть, и прям… аж цапнуть хотел. За плечо, да так, чтобы сначала это был распухший черный синяк, а потом шрам остался. Но потом при взгляде в эти разноцветные глазища Плаксу и попускает. Нет, блять. Он сам себе сказал, что Андрюше больно не сделает. И вот эта мысль, что буквально его самое драгоценное сокровище может считать себя каким-то не таким, неправильным, виноватым в чем-то, заставляет Серафима в мыслях буквально взвыть. — Мы прям… прям очень хуево поговорили. Сказал, что ему ничего от меня не нужно и в принципе… да чуть ли не сразу, нахуй, уйти и просил. Прям, знаешь… — А нахуя ты это ему-то сейчас говоришь? — Я еще чет пытался. Сказал, что не хочу, чтобы он умирал. А я знаю, что попытается. Как вот с больницы выйдет. Даже знаю, как. Передозом, разумеется. У него сейчас таблетки будут, да и у Призрака можно заказ сделать. Глеб ведь не из тех, кто станет вены резать или там… вешаться. Нет, он лилпипнется, скорее. Это Серафим прям знал. — А я такой сижу, знаю вот это все, по глазам вижу, а типа… У самого в голове только, что домой хочу. Прям пиздец. К тебе. Что я не хочу… там быть. И я объективно понимаю, что у Судьбы там, Жизни, или че за пидораска всей этой хуйней занимается, есть полное право хуярить меня и давать лютейших пиздов, но… Чисто вот одним днем. Новость о том, что лучшую подругу пытались изнасиловать, а потом ее же попытались убить. Младшая сестра побита розгами и боится, что отец убьет и ее, и ее любимого брата. Бывшему парню, с которым Серафиму очень хотелось попрощаться правильно, сделал только хуже. А потом убивают Мальвину, что подстегивает в уверенности, что именно Плакса — корень всех бед. Буквально, блять, Антихрист, который за собой несет только разрушение. И все вокруг едва ли не срывая глотку орало — отпусти. Оставь попытки. Не заслужил ты счастья. Ведь каждый, сука, раз, когда он реально чувствовал себя счастливым, происходило… это. Ворон — мертвый. И Мальвина теперь такая же мертвая. Интересно, а пидорас пришлет в качестве валентинки ее сердце? Серафим знал, что Духоликие так умеют. Духоликие по-всякому умеют. И вот теперь… — Но мне так поебать, блять. Когда нашли распотрошенного ворона, он сам сбежать хотел. Спрятаться. Чтобы просто всего этого не было. Или было, но не с ним — вот такая вот циничная хуйня. Просто типа… это в какой из прошлых жизней он так смачно обосрался, что теперь судьба хуярит его вот так? И вроде как бы и хуярит, но при этом… он не один. — Типа пусть хуярит. Пусть. Я больше… не хочу никуда сбегать. И типа… — И сейчас вот Серафим лыбится так, как будто, насмотревшись сегодня на порезанную Мальвину и сам впервые увидев убийцу, и сам чутка кукухой поехал. Хотя в его случае любое «чутка» было ближе к самому ебанному дну, но… — Я за нас еще погрызусь. И вот теперь сам сминает его губы своими, обнимая за шею так, что и придушить бы, блять, мог. И вот это уже, определенно, выглядело прям… как намек. И Андрей его считывает. Вздрагивает все равно, хоть, по сути, весь день провел в нервной подготовке… Слова про Глеба он пропускает, не отвечая на них, потому что ему все еще немного некомфортно от этой темы, особенно от факта смерти, но… Ему важнее была вторая часть монолога. Ему было важно слышать, что Серафим собирается бороться. Что он не сдастся. Что он… — Я тебя люблю, — впервые Федорович признается… первым. — И вместе прорвемся. Обязательно. Я, может, не слишком шарю за ваши слэшеры, но наслышан, что у вас… вот да, правила выживания есть. Но я уверен, что… На любое правило найдется исключение — это раз. И два — если есть правила, кто умрет, то должны быть и про то, кто выживет. И я уверен, что это будем мы. Мы все. И словно в доказательство… что он не боится вот этой хуйни, что, стоит лишиться девственности, то все пойдет по пизде, если ты не Сидни в первом фильме… Андрей очень смущенно достает из кармана упаковку презервативов. Краснеет, но все равно демонстрирует ее прямо перед лицом Серафима. — Чтоб ты знал… — тихо смеется он. — Добыть их было потно. Очень. И не знаю, кто меня смущал больше — фармацевт в аптеке или Давид Игоревич. Со своими XXL, блять. И советами… — Я тебя люблю, — повторяет Федорович. — И я тебе доверяю. Но если у него от волнения не встанет, то он сам сдастся Духоликому. Без шуток. Чтобы не засмеяться сейчас, Серафиму внутреннюю сторону щеки пришлось до крови прикусить. Но на губах все равно глупенькая улыбка расцвела. И это было точно не от желания постебаться или что-то такое, а просто… такая волна теплая внутри поднялась. И от умиления — сидел ж, блять, готовился, сам все порешал, так еще и в аптеку сходил, и от восторга, потому что, блять, он ему доверяет, и от… любви. И вот в моменте она ощущается настолько абсолютной, что у Плаксы аж дыхание перехватывает. — О нет, я испортил такого хорошего мальчика… — выдыхает он, но в итоге сдается — смеется тихо-тихо. — Есть мнение, что за такие грехи мне все-таки надо будет постоять на коленях… Что? Он все еще не отказывался от идеи, которая стрельнула в голову еще в кабинете Нюберга. Но вот этим Серафим сто процентов озаботится утром. Чтоб, блять, больше не свинчивал никуда по утрам. Как говорится, а смысл думать обо всяких отвратительных мерзостях, если рядом всегда есть твой самый, хотелось бы верить, замечательный парень на свете? Но сейчас Андрюшу, который явно не допер, что именно Серафим имел в виду, приходится оттеснить к кровати и усадить. Сам Плакса одной коленкой в матрас упирается, вот четко между его ног, чтобы точно не сводил, но стоит. Так пока удобнее. Вырастила, блять, мама длинного пирожочка. — Я ж тебя после такого прям Андреем звать буду, — заверяет Серафим, зарываясь пальцами в эти пушистые выжженные волосы. — Или даже прям Андреем Игоревичем… Не то что бы он сам собирался отказываться от излюбленного «Андрюша», но болтовней просто отвлечь пытался. Расслабить, что ли, потому что самому-то, вообще-то, тоже ссыкотно, ибо одно дело — трахаться с теми, кого потом вряд ли увидишь, а совсем другое — прям любиться со своим сокровищем. Но потом Серафим сам себя и затыкает, когда к губам его опять прижимается, но в этот раз в гораздо более нежном поцелуе. Очередная толстовка, которая уже, на самом деле, стала общей — в пизду. Самому в своей резко становится жарко, но Плаксе поебать и на это, потому что вот так у него гораздо больше простора для действий. И теперь с губ к шее опускается, прямо обещая самому себе, что хотя бы один засос, но смачный, оставит, а руки… просто гладят. От живота к ребрам, спину, шею. В штаны, блять, Серафим сразу лезть и не собирался. Не дурак ж. — Одно слово, если там неприятно станет или просто слишком тревожно, и я торможу, — порывисто выдыхает Плакса. — Честно. На контрасте с этим, все равно удержаться не может, чтобы не провести по шее буквально самым кончиком языка, дразнясь. — Я понял… я скажу… — а у Андрея совсем дыхание сбивается. — Вернее… Я не скажу. То есть, бля… Было бы неприятно, я бы сказал, но мне не неприятно, поэтому ничего не скажу. Блять, ты щас решишь, что мне тревожно… Но мне не тревожно!.. Неубедительно звучит, да?.. Как же он нервничает… Наверное, бабой был бы, нервничал бы не так сильно. Но вот возможность ощущать вот эти прикосновения, поглаживания, язык на своей шее… Сейчас Федорович особенно рад, что комнаты все же на разных этажах, потому что он уже задышал более отрывисто и быстро, значит, в теории, и стонать скоро начнет… А это он ещё не знал, как это делает Сима. А ведь узнает… прям сейчас. Блять? Блять. Но самое прекрасное «блять», обусловленное желанием, а не тревогой. Потому и Федорович, желая, чтобы Плаксе тоже было с ним хорошо, теперь сам экспериментально касается его шеи своими губами, уведомляя: — И мне нравится, когда ты зовешь меня Андрюшей. Но, пожалуйста, никаких пирожочков… Я себя как в «Счастливы вместе» чувствую, когда объясняю маме, что я рэпер Пирокинезис… А про постоять на колониях… Андрея аж в жар бросила и вновь краской залило. Но ведь… Лучше начать с чего-то мягче, да? Ему так не хотелось, чтобы… Серафим думал о том, как точно делал это раньше с другими. Кто уж мог подумать, что парню так будет важно, чтобы у него все было… по-особенному?.. — Не тревожно ему, блять, — не может не вздохнуть Серафим. — А то я, блять, не чувствую… И тут даже прикол весь не в, господи прости, внезапно всплывшей маме и шутках про пирожочка, а в том, что дрожит весь. И нихуя не от суперперевозбуждения, как Серафиму бы прям… искренне вот хотелось. Чтоб прям… по-особенному, да. Он-то своего первого раза по итогу так и не вспомнил. Под алкашкой — и как будто бы не только под ней — это было что-то максимально смазанное и бессвязное, а потом утром, просто как факт — ебать, родной, ты вчера ебался, да еще не с кем-нибудь, а с Глебом, сюрприз… Да блять! И это ведь даже не с целью, чтобы самого себя опять триггернуть воспоминаниями о бывшем, а просто к тому, что… Ему реально, блять, было пиздец как важно самому сделать все идеально. — Я прям пиздато все сделаю, — чуть невпопад шепчет Серафим, заставляя его все-таки лечь. И похуй, что поперек кровати — так даже это… плюс вайб, короче. — Я типа реально хочу, чтобы у нас все пиздато было, понял? Шов опять бессмысленно напоминает о себе, когда Плакса опирается на эту руку, но ему все еще поебать, потому что он снова возвращается к шее. И все эти поцелуи — то совсем мягкие и сладенькие, то чуть ли не с укусами от переизбытка чувств — самому башку сносят… Но засос Серафим все-таки оставляет. Смачный такой, ближе к кадыку. Захочет — Серафим ему сам лично замажет, выпросив у Лали тоналку. О да, бесценных навыков у него имелось дохуя. Но как же завтра в школе заверещит Анжелка… Или Кашенцовы, прям вот хором… А с шеи губами и ниже ползет. Прям вот одними губами, все еще пока не собираясь лезть в штаны… хотя бы пока не отпадет перспектива обморока. По возможности. А у самого-то, блять, стоит уже… И в таком положении этого Андрею не видно, но он прекрасно… чувствует. И у себя ответную реакцию, блять, тоже. Он же горит весь буквально. И место, где засос остался, и каждое, где губы кожи касается, и… в штанах, да. — Я же сказал… — напоминает Федорович, хрипло выдыхая. — Я тебе доверяю. Как никому. Он же нервничает не из-за Серафима, а из-за себя. И просто в целом… это такие яркие эмоции, что не нервничать как будто вовсе невозможно. Это же… буквально парень его мечты. Тот, о ком он раньше только вот именно мечтать и смел. А тот… просто взял и выбрал его в ответ. И теперь зацеловывает его худое тело. И теперь Андрей решается. Упаковка презервативов валяется на кровати рядом, и он едва не роняет ее, когда заваливает Серафима на матрас рядом с собой. Теперь он и сам целует его в шею, буквально присасывается, и вот он… и язык на пробу добавляет. Мягко обводит самым кончиком адамово яблоко, чтобы в следующий момент свою же толстовку вверх потянуть. Андрей специально уронил его на здоровую руку, чтобы раненой двигал как можно меньше, и, пусть она и замотана, одежду все равно снимает очень аккуратно. И теперь наступает время повторить маневр с зацеловыванием самого тела?.. Потому что перед его тату не удержаться. У него же и крест на груди есть — как отсылка к своему религиозному происхождению. И как же «тейк-ми-ту-черчно» получается то, что Андрей обводит языком обе черточки. Сам хрипловато смеется и эту песню даже напевает. А рукой… уже выпуклость в спортивных штанах и массирует. Пока — через ткань. Но как же ему по-хорошему дурно… что Серафиму от него вот так… возбужденно. Главное, не перевозбуждаться самому, чтобы не обкончаться от одного касания… Хотя шансы этого стремились к нулю, потому что Серафим забыл растрепать самое важное. Про ревнивую тварь выложил, про похождения, пока пошел во все тяжкие, выложил… А вот про то, что стонать умеет что прям пиздец — смолчал. И вот сейчас оно и вырывается быстрее, чем Плакса вообще успевает осознать, насколько ему нравится. И вроде бы… типа… ниче такого прям из ряда вон выходящего еще не сделали, а его самого ведет так, что отвал башки самый настоящий. И самому тоже дурно, но вот именно дурно от того, что охуенно. И типа… от знания, что про него тоже думают. Чтоб типа обоим хорошо было. Хотя Серафиму всегда было разъебно уже от осознания, что от него может быть хорошо. Что нравится. Даже, блять… заботится… И… Мысли о том, что с сентября его ебали по принципу просто нагнули и понеслось, а там понравилось, не понравилось — поебать, а иногда просто затыкали рот членом, у Серафима отогнать получается непривычно легко. Как и про то, что было… раньше. Хорошо-то ему сейчас. И вот отдельно переебывает от осознания, насколько, блять, все-таки важно, чтоб прям… все сошлось. Может, и надо было уйти в блядки, чтобы осознать. Чтобы не только тело хотело, но и внутри все плавилось от мысли, что любимому человеку с тобой кайфово. Что тебе вообще доверяют настолько, чтоб прям… первый раз и отдать. — Че? — хрипит Серафим, а у самого-то глаза одновременно и горят, и как будто бы при этом темнее стали. Хочет. Прям пиздец. — Я и похлеще умею… И сам в итоге еще ближе жмется, чтобы одновременно и прикосновения его еще ярче почувствовать, и прям к уху прильнуть, и… Вот это было не специально. Нет, Серафим умел включать шлюшку и целенаправленно, чтоб прям вот реально как в самой стереотипной порнухе, но вот сейчас стоны лезли абсолютно искренние, потому что… нравится, блять. А еще он реально, блять, не мог справиться с ремнем Андрюши — настолько пальцы слушаться перестали. И в моменте сквозь волну уже даже не возбуждения, а прям перевозбуждения прорывается традиционный бухтеж: — Ебанный рот, блять… — И в итоге-то в шею утыкается, то ли зацеловывая, то ли от переизбытка чувств опять прикусывая. — Домой придем… ремни все выкину нахуй… Штаны терять будешь — так мне похуй… мне ж лучше… Андрей же смеется только, практически божась: — Я просто куплю более простые… Как у детей, знаешь?.. Штаны-то вот так обычно Глеб терял… И периодами его очень смущало быть похожим хоть в чем-то. И дело не в недоверии, не в Серафиме вообще. Напротив — для него Федоровичу хотелось самым лучшим быть. И каждый раз, когда он подтверждения получал… особенно вот такие, как сейчас… и стоны его, от который Андрей сначала смутился, а потом одурел, стояк очевидный… то, как он сам навстречу толкался и в руках путался… Слава догадливой Лапиной, что они оказались фактически на разных концах дома… Потому что сейчас Андрей помогает злящемуся на ремень Серафиму его расстегнуть… и праведно возмущается, когда Плакса его вовсе достает и в сторону швыряет. Дальше… у обоих препятствие — это лишь штаны и боксеры. У обоих. И пирожочек Андрюша вдруг оказывается более прытким — изворачивается и раздевает своего Симу первым. У него аж руки дрожат от предвкушения и осознания, когда он видит его член… и все же… — Я сделаю, как обычно нравится мне… — и все равно краснея, предупреждает он. Это, блять, член. Его парня. Который Андрей теперь собирается… приласкать… сам… И теперь его ладонь мягко ложится сначала на головку… Федорович вновь вздрагивает, но продолжает наглаживать ее большим пальцем. Серафим дуреет еще пуще прежнего. Так-то, блять, он обычно… Если доходило до дрочки, то он вечно делал все слишком быстро, а потом еще бурчал, что минус вайб, и нахуй оно вообще надо. А сейчас — прям нежится весь, специально не прижимаясь ближе, чтобы вот… прочувствовать все… Непривычно ведь. Ну, что прям… нежничать можно, с ним-то… с Антихристом, бешеной псиной и так далее по списку… А не повредничать все равно не может, когда смеется: — Я чет, блять, не понял… Это кто тут из нас… девственник вообще? Ощущение, что я… И припиздел бы жестко, если бы сказал, что не нравится. Вот прямо кончелыгой бы себя почувствовал. Сейчас Серафиму вот не нравилось, что на кое-ком все еще есть одежда. И как бы ее вот… не, не в пизду, а ее вот именно нахуй. Андрюша-то ведь и не понял, что всего одной короткой репликой вверил ему в руки самое страшное оружие. И сейчас, дорвавшись до его члена, Плакса просто зеркалит все то же, что он делает с ним. Сам сказал ведь, что нравится. Но получается все равно в своей манере, потому что Серафим — страшно нетерпеливый и порывистый. Даже сейчас с почти мимолетных прикосновений к головке сорвался — отпустил ненадолго, но языком по своей ладони прошелся, чтобы удобнее было, прости господи его душу грешную, дрочить, и тогда уже рукой движет, опять к шее губами прижимаясь, чтобы новых засосов наоставлять… Хотя полноценная смазка у него все еще была. В шмотках. И Серафим в жизни не признается, нахуя вечно таскал ее с собой. — Щас, блять, окажется еще… что он гандоны не просто покупать умеет… а еще и надевать… Ебать я в обморок хлопнусь, я тебе скажу… — все никак не может замолкнуть Серафим. И в таком положении ему все равно слегка неудобно, но он сдается, пытаясь ближе к руке этого героя-любовника прижаться… — Это от восторга, епт! От тебя. Нет, ты просто… блять… — Понятия не имею, как эти ваши гандоны надеваются, — признается Андрей, тихо смеясь, хотя самого всего и будоражит. — С этим лучше справляйся ты. Как и понятия не имеет, на кой хер в прямом смысле они нужны мужикам. Ну то есть… Он Серафиму доверяет и не думает, что у того могут быть какие-то проблемы со здоровьем. Разве что… Они нужны, чтобы ебаться прям… ебаться?.. Ну, не дрочка и отсосы там, а прям… со входом?.. А разве к такому не нужно ещё там специально готовиться? Клизмами там и всем таким… Нет. Нет-нет-нет, как бы Андрей не любил шутки про всякое туалетное, вот так обо… опростоволоситься в первом сексе он не собирался. Потому… — И гандоны лучше придержим, а?.. — предлагает он, одновременно с этим усиливая напор, чтобы начать не просто оглаживать раскрывшуюся головку, а вместе с тем прям по всей длине водить с легким нажимом. — Я думаю, у нас и так все получится… Он же просто попробует, да? Если что-то будет не так, Серафим его тормознет? И вот теперь сам сползает ниже, чтобы на пробу… коснуться головки языком… — Эх, ну вот, даже не будет чем похвастаться… Вообще-то, Серафим хотел сказать, что ему даже нечем будет похвастаться его самому замечательному Русику. Он буквально божился, что за Русика любого порешает, а одно время, пока Русик еще не замутил с Данечкой, демонстративно звал его секс-символом — Кашина, естественно, драконя. И нет, он не собирался всерьез, прям в подробностях, рассказывать все, что происходило в этой комнате, особенно при условии, что Андрюша его за такое точно отхуярит… И тем более не собирался вываливать все прелести секса вот прям разом. Вон, Лалька тоже на два раза растянула. А в итоге… А в итоге аж язык прикусил. Вот до крови. И вырвавшийся вместе с этим скулеж был пиздец каким блядским, и он буквально сам с себя и охуел. И вид у Плаксы в моменте стал таким глупенько-потерянным, потому что… Ебанный рот, а ему-то в жизни сосал кто-нибудь? Ну типа сам — в любой непонятной ситуации, а чтоб ему… Ладно. Ему все еще есть, чем похвастаться. Он завтра прям Русику и выкатит, что его выебал лирический рэпер Андрей Пирокинезис. И пусть его хоть кто-нибудь попробует убедить в обратном. И сейчас Серафим со все той же прям совсем глупенькой и поплывшей улыбочкой пальцы ему в волосы запускает, выдыхая: — Хуячь, родной. Полностью сдаюсь в твою власть. И даже, блять, сдержал шутливую просьбу от переизбытка чувств не откусить ему хуй!.. А это, между прочим, язык любви… И в эту самую власть после того, как Андрей его буквально опередил, ему проще было отдаться потом и самому. И есть мнение, что даже ему захочется завтра таким поделиться с Русиком. *** Лали тоже сразу повела Давида в свою спальню. Вернее… Они задержались в гостиной чуть дольше Серафима и Андрея, буквально на пару минут, но потом, когда Лапина поднялась, ноги ее не держали — так и подкосились. И от выпитого ликера, и от… воспоминаний о больнице. От просто навалившегося стресса. Давид не мешкал — традиционно поднял ее на руки и просто спросил, куда нести. Ее комната была под самой крышей — высоковато, но ей нравилось. Проблем с тем, что это третий этаж, у нее не было. И вот… Давид заносит ее в спальню. По пути Лали включает свет, и потом он сажает ее на кровать. Комната эта… прям девчачья такая. И очень-очень розовая. На стенах обои в полоску на манер Викториас Сикрет — одна полоска нежно-розовая, другая — более яркого оттенка того же цвета. Комод и огромный шкаф бежевые, как топленое молоко. Постель застелена постельным бельем из нежной наощупь ткани, у кровати даже был балдахин бордового цвета. На стенах ещё плакаты присутствовали. Например, с фильмом «Чёрный Лебедь». Лали нравились фильмы Даррена Аранофски. Они всегда были глубоко психологическими и дарковыми. «Реквием по мечте», «мама!»… Но «Черный лебедь» — фаворит. Лали занималась балетом в детстве, насмотревшись мультиков про Барби-принцесс, которые чаще всего именно танцевали. Но дело не только в этом. Дело в том, что… «Чёрный Лебедь» — это про слом личности ради достижения совершенства. Идеала. Милая и хорошая Натали Портман насильно достает из себя Одиллию, хотя до этого могла быть лишь Одеттой. Она… выпускает свою темную сторону и сходит с ума. Лали… киннила, можно сказать?.. Особенно учитывая их с Викой план на завтра… Были здесь и плакаты с другими фильмами. «Криминальное Чтиво» Тарантино. Лали очень любила образ Умы Турман оттуда, и в углу комнаты можно было даже увидеть подставку в виде безликой головы под черный парик. Каре с челкой. Лапина надевала его на прошлый Хэллоуин. И ещё тут были фильмы Дэвида Финчера. «Семь», «Зодиак»… фильмы о поимке серийных убийц. «Бойцовский клуб» Лали повесила совсем недавно, потому что этот фильм любит Давид. Дальше — «Молчание ягнят»… На полках стояли книги, и вся эта литература точно не вайбила девочкой-отличницей в розовых платьях. Слишком мрачно. Не стыкуется. Тут Чак Паланик, Ирвин Уэлш, Джеймс Джойс… Но при этом здесь же — «Алиса в Стране Чудес» и «Дракула». И, конечно, зеркала. Одно огромное зеркало, чтобы видеть себя в полный рост, и ещё поменьше, но с подсветкой, у туалетного столика. Пол — чёрный ламинат, наполовину устеленный розовым пушистым ковром. Такой бледный оттенок, чуть темнее то ли пыльной розы, то ли розового золота. И вот, Лали сидит на милом цветочном покрывале, глядя на Давида снизу вверх… И хватается за него так, словно… ее отчаяние пробирает. Цепляется пальцами на ткань рубашки, тянет его к себе, и так и смотрит, смотрит, смотрит… — Давид… — и отчего-то аж шепчет. — Что ты во мне нашел?.. Ведь она такая… самозванка на самом деле. Знал ли настоящую Лали хоть кто-то? Была ли она вообще той… за кого себя выдает?.. Или ей суждено быть, как Лора Палмер? Плакат «Твин Пикса» на стене, кстати, тоже имелся… А с одной из стен на них пялился чертов Духоликий с плаката «Крика». Именно на нем на мгновение задерживает взгляд Давид. Кусок бумаги, конечно, ничего ему не сделал и никак не замешан в произошедшем и сегодня, и вчера, но Деймуру вдруг страшно хочется его сорвать. Разодрать в клочья, чтобы перекошенная рожа перестала пырить на них со стены, как будто бы в открытую насмехаясь. Весь стресс последних дней накапливался и требовал выхода наружу, и, возможно, он бы сейчас воспользовался тактикой, которой блистал Серафим чуть ли не с первых дней их знакомства, и разбил бы кому-нибудь ебальник… а то и не один… просто выпустить пар… Но вместо этого Давид тянется к Лали. Он уже успел увидеть ее совершенно разной. Блистающей в школе, с идеальной укладкой и этими кружевными чулками. Сонной и растрепанной с утра, но невероятно очаровательной. Мечущейся под ним со стонами, которыми срывала голос, умоляющей о большем. А такой вот сломленной — никогда. Сейчас он скользит ладонью по ее щеке. Аккуратно заправляет волосы за ушко, прежде чем мягко коснуться губами уголка ее губ. Так и замирает — даже ближе, чем она его сама к себе притянула, чтобы выдохнуть: — Мне не очень близка сама концепция любви… за что-то. Это ведь не происходит так, что ты смотришь на человека и такой «Я влюблюсь в нее за это». Но сейчас у меня есть ответ. Такой вроде бы… простой, даже банальный, но от этого он не становится менее искренним. И сейчас Давид, заставляя Лали посмотреть прямо себе в глаза, просто говорит: — Я люблю тебя, потому что ты настоящая. Ожидаемо, что это вызывает у нее нервный смешок, но пока Деймур искренне не понимает причины. Вместо этого он, продолжая покрывать мягкими точечными поцелуями ее лицо, чтобы с тревожных мыслей переключить и на прикосновения, и на собственный голос, продолжает: — Я сначала не понимал, как это. Как в одной хорошей девочке может умещаться столько всего… я не назову это плохим, я скажу — другое. Про добро и зло, плохое и хорошее это вообще все относительно. Но я не понимал, как ты можешь слушать меня и писать конспекты ручкой с пушистиком, а потом на полном серьезе кайфовать с «Я буду ебашить тебя ногами». Как ты можешь смотреть Барби, а потом тут же со мной разговаривать про «Бойцовский клуб». А потом… я понял. Хорошие девочки, плохие мальчики — это просто роли. Плоские наборы, в которых есть только одна сторона. Чаще всего даже… неискренняя, что ли. Мне кажется, что я полюбил именно это. То, как в тебе сахарная вата переплетается с этой… блять, как ее… лакрицей! Создавая при этом что-то невероятное. Что-то исключительное и… настоящее. Останавливается Давид у ее губ. И тогда, мягко улыбаясь, заканчивает: — Полагаю, я нашел в тебе то, что ты — это… буквально, ты? А ее губы в это время аж дрожат. И не потому, что он сказал что-то не то, не потому, что ей плохо или грустно, а… как раз наоборот. В его руках Лали снова становится той маленькой девочкой, которая уже научилась вставать на пуанты, потому что хотела быть принцессой Карамелькой. У нее снова на голове не пластмассовая корона, как обычно бывает у детей, а настоящая — родители никогда не скупились хотя бы на фианиты. Драконья чешуя облезает с тоненьких ручек, обнажая фарфоровую кожу, а карие глаза искрятся сливочным шоколадом, а не первобытной тьмой. — Как ты это делаешь?.. — шепчет она с чуть ломкой, но бесконечно ласковой улыбкой. — Ты же… буквально ебучая контра на ножках… Он — ее исцеление. Когда Давид рядом, и Лали чувствует его любовь, черные кляксы размываются, как те пятная крови на его рубашке, постепенно переводя сплошной монохром в белоснежное полотно, на котором… вот розовые сердечки сами вылупляются. И красные… красные тоже. Как символ страсти вперемешку с чистой любовью. И… бантики!.. Лали в пинтересте видела картинку, на которой говорилось, что бантики — символ самой искренней любви. Она ожидала чего угодно, но не этого. Что Давид, может… растеряется как-то. Возможно… она даже немного провоцировала своим вопросом? Занималась самосаботажем, при этом так цепляясь за него, что буквально умоляла не уходить и никогда не бросать ее. А он… своими словами в самую точку попал. Лали постоянно была либо… самой хорошей, либо самой плохой. Она не знала граней, бегая из крайности в крайность, а Давид их сейчас просто снес, увидев ее такой, какой она сама не могла. Лали не знала, какой из двух лебедей, чёрный или белый, настоящий, какой выражает ее суть, а Давид заглянул ещё глубже, увидев все эти тонкие переплетения. И сейчас Лапина даже… смеется вдруг. Обнимает его за шею и сама заваливается на спину, буквально вынуждая его упасть на нее сверху. А потом мягкими поглаживаниями переходит от шеи к лицу, чтобы взять его в свои ладони. Большими пальцами острые скулы обводит и говорит: — Мне нравится чувствовать себя с тобой… так спокойно. Я люблю эту нашу нежность, я… Но я иногда боюсь открывать иную сторону себя. Потому что я не знаю, что от нее ожидать. Но… Странно говорить это после того, как я уже выпускала ее к тебе с утра за завтраком, а?.. Это ведь была далеко не хорошая девочка. Но сейчас… Лали очень хочется показать ему совсем плохую. И потому она совсем немного приподняться, чтобы, на контрасте с ласковыми прикосновениями до щек, слегка прикусить его мочку и теперь уже жарко прошептать на ухо: — Ты бы знал, сколько раз я сбегала после твоих уроков в женский туалет, закрывалась в кабинке и касалась себя, воображая, как бы это делал ты… да. Прямо в школе. Прямо после того, как писала этими ручками с пушком все, что ты говорил, и рисовала на полях сердечки и… бантики. Лали — фанатка Ланы Дель Рей, Марины Диамандис и Холзи. И сейчас на ум вдруг пришла песня последней… которая про «вытереть слезы». Нежнейшая песня о том, как не дать любимой плакать, обнимать ее, обещать, что боли не будет, и что никто иной не посмеет вытереть ее слезы. И там же… Были строки про то, что в кровати, которая была слишком большой для нее одной, она держит во сне пистолет в своем рту, надеясь выстрелить. В этом была вся Лали. А ее кровать, и правда, была слишком большой, чтобы спать… или не спать в ней без Давида. И если Лали считала, что Деймур — контра всех ее тревожных мыслей и тьмы внутри, то сам Давид считал, что его еще как-минимум-до-апреля-Лапина однажды станет причиной его сердечного приступа. Или остановки дыхания. Ведь каждый раз, когда она говорила что-то такое, у него буквально… Как в хентайных аниме, блять. Осталось только в обморок упасть, истекая кровью из носа, и чтобы сердце из груди выпрыгнуло, как в старых мультиках нулевых. Но Деймур еще помнит о том, что пообещал ей днем. Ну, до вот… всего произошедшего. Он сказал, что еще возьмет реванш, но сделает это… наедине. Естественно, в кровати. И сейчас он чуть выше приподнимается, чтобы снова мочь посмотреть ей в глаза, и выдыхает: — Ты могла просто попросить словами. И теперь снова целует ее сам. Светлые волосы разметались по кровати, глаза горели, а уже зацелованные им губы припухли. И она вся такая… Давид, вроде как, человек, умеющий работать со словом. Но ему бы не хватило и всех слов мира для того, чтобы описать, насколько она, в которой так восхитительно сочетались ангельская невинность и звенящая пошлость, желанна. Давид целует ее в шею, медленно-медленно спускаясь от ушка ниже, и вот тогда… Он не сомневался, что Лали обязательно придумает, как скрыть эту красоту от родителей. Он поможет. Как-нибудь. Но в школе Давиду страшно хотелось, чтобы все видели… все, блять, проклятый Кулик, Машнов, Замай, все эти засранцы видели, что… И тогда молочную кожу раскрашивает первый засос. Они начинаются от середины шеи, и Давид вполне осознанно оставляет хоть и яркие, но маленькие, чтобы и замазать было проще, и… получилось подобие ожерелья, спускающегося от шеи по острым ключицам. Одна рука скользит под тонкую ткань ее пижамки, от живота проходясь по ребрам, но пока еще не касаясь груди. Потому что пока Давид останавливается. Всего на мгновение, но… — Лаль. Сейчас будет очень важный вопрос. Естественно, в их отношениях не изменится ничего, если сейчас он узнает, что на одной из тех тусовок Лали все-таки лишилась девственности с Куликом. Как минимум, потому что их официальные отношения начались буквально вчера, а Давид постоянно вертелся в женском обществе и знал, что иногда у девушек есть тема, что они уверены, что «неопытная целка» партнера напугает, поэтому перед первым разом с тем самым надо успеть лишиться девственности с кем-то другим. Научиться. — Если это твой первый раз, то я буду… Он хотел сказать, что будет самым замечательным, самым лучшим и нежным партнером, который ни за что не сделает ей больно. И она это знала. Лали — доверчивая, что пиздец, и тогда с бутиратом это лишь подтвердилось… Но она никогда не доверяла кому-то так, как Давиду. — Полноценно?.. — переспрашивает она, так искренне нежась под ним и едва не по-кошачьи урча от ощущения слегка ноющей шеи в тех местах, где он оставлял свои метки. — Первый… И Лапина ведь специально выбрала именно такую формулировку. Потому что в это время уже сама, и не думая переворачиваться, хоть они сейчас и лежат не на подушках, а поперек кровати, тянет к его шее, чтобы самой втянуть губами кожу около тату с треугольником, оставляя смачный засос. — А неполноценный… — жарко вышептывает Лали, когда мажет губами в другой стороне шеи, чтобы оставить там такой же почти зеркально, но чуть ниже от линии челюсти. — Вернее, я имею в виду… что не прям до конца… — и заканчивает лишь тогда, когда третий засос расцветает прямо на кадыке. — Был утром. С тобой же. А что? Он должен знать. Лали не знает, какое значение это будет иметь конкретно для Давида, но мужчины вроде как по-разному реагируют на женскую девственность. Кто-то не любит неопытных, потому что с ними в этот момент много проблем — не расслабишься, не отпустишь себя, боясь сделать больно и всё такое. А кто-то, наоборот, обожает «вскрывать их как шампанское», потому что это мужская честь — ну, по сути, девичью честь забрать. Лали знала точно то, что Давид бы не счел ее проблемой. И что так же точно не считал бы трофеем. Но ей все равно было важно и интересно знать… Да и самой уточнить: — Ты — мой первый парень в любых сексуальных взаимодействиях, — по крайней мере, добровольных… а так даже поцелуй у нее и не с Депо первый был. Во времена, когда Лали считала, что ее в жизни не будет сказки, она проебала его с кем-то в «бутылочке». Даже не знала точно, кто это был. — И я очень хочу, чтобы стал единственным и последним на всю жизнь. И сама уже тянет его рубашку из брюк. В положении снизу расстегивать ее не слишком удобно, но пока задрать, чтобы достаточно ощутимо, но пока не до царапин, начать водить по спине острыми ноготками… — И чтоб ты знал, — а вот тут голосок становится немного капризным. — Я тебе первая засос оставить хотела. Обогнал, блин. Ты видел, как на тебе конченные девки эти из десятого пялятся? Да и из девятого тоже… Это пиздец. Ищут повод все зайти, пискляво хихикают такие типа «Ой, Давид Игоревич, Давид Игоревич!..». Ненавижу их. Ты — мой. Мой, мой, мой, только мой… — Вообще-то… — невольно вырывается у Давида, но его праведное негодование тонет в новом поцелуе. А ведь… Какие, нахуй, девяти и десятиклассницы?.. Конечно, если бы официальный победитель номинации «самый сексуальный учитель школы» посмотрел по сторонам, он бы заметил, сколько влюбленных взглядов на него обращено, обратил бы внимание, сколько отличниц резко скатилось по учебе, а сколько троечниц, при этом, резко начали старательно учить русский и литературу… Но вся фишка в том, что он никогда и не думал посмотреть на кого-то другого. Как первого сентября стрельнуло — так и все. В его мире чисто физически не могло быть никого, кроме Лали. И сейчас он собирался это доказать. Ему-то в его положении вполне удобно снять с нее эту кружевную маечку, которая за счет тонкости ткани не оставляла никакого простора для фантазий. Если бы в доме с ними не была парочка глубоко влюбленных друг в друга геев, Давида, скорее всего, уже бы переебало от ревности. Но переебывает его больше сейчас. Он ведь уже видел ее обнаженной. Он буквально знал ее вкус и слышал, какими громкими могут быть ее стоны. Но вот сейчас все ощущается даже более трепетно, чем в прошлый. В неполноценный, ага. Поэтому губами Давид опускается ниже. Руки с ее талии опускаются ниже по длинным ногам, чтобы в итоге переместиться к внутренней стороне бедра. Он не заходит дальше края пижамных шортиков, явно изводя, а одновременно с этим ласкает грудь губами. Теперь уже на ней расцветают темные засосы, которые никто, кроме него, и не увидит, но… Давиду-то поебать. Лали увидит. Он тоже будет видеть. И ему правда навязчиво хочется на весь мир кричать, что эта невероятная девушка — его и только его. Но мир подождет. Потому что Давид улыбается ужасно лукаво, когда выпускает ее сосок изо рта с ужасно пошлым влажным звуком. И все для того, чтобы объявить: — Мне нравится эта наша игра на контрастах. И в подтверждение своих слов, на контрасте с прежними ласковыми поцелуями, Давид аккуратно прихватывает ее сосок зубами, чуть оттягивая. Так, чтобы это не стало неприятно, но чтобы волну мурашек по телу послать. И у него это отлично получается. И вместе с этим он выбивает из нее такой томный стон, что хотелось бы, чтобы на втором этаже его слышно не было, потому что Лали же по глазам поняла, насколько сильно ничего о подробностях чужой личной жизни не хочет знать Андрюха. Но самое главное… Что сейчас ей не думается о том, как ее за сосок щупал ебучий урод Депо. Сейчас она может думать только о губах, языке и зубах Давида. И об этих их контрастах, да. — Знаешь… есть мнение… — аж задыхается она. — Что я сейчас из ощущаю… сильнее… Лали же буквально… в очередной раз убедилась, что может быть с ним целиком… собой. Что Давид принимает и любит одинаково и плохую девочку, и хорошую. И даже… не разделяет их, смотря на картину целиком со всеми деталями. Она ведь… Она так всегда старалась ему понравиться. А выходит, что ему вообще ее маски были ни к чему. Он отлично различал ее… настоящую. Он, блять. Он — ее учитель, и Лапину до сих пор с этого неимоверно выносит. Вероятно, будет выносить ещё долго. Ещё нет восемнадцати, а у нее с ним уже есть один секрет. Сейчас ее классный руководитель вот, например, ласкает языком ее грудь, соски кусает, засосами покрывает — и хуй там Лали не выберет на завтра что-то провокационное из одежды. Пусть сучки из других классов смотрят и сопоставляют. А этим утром его язык и губы были совсем в… другом месте. Как там? На губах, но не тех, да? А прямо перед этим ее собственные, уже те, были на его члене. Вот том самом… агрегате, который Лали так-то всерьез планировала вместить сегодня же… не только в свой рот. Она сейчас совсем с ума сойдет. Все. Это — вышка. Ее пальцы вновь пытаются в его мягких волосах, когда она буквально за них же тянет его к себе, чтобы снова оказаться лицом к лицу. Дыхание у нее отрывистое и жаркое, когда она вдруг… — Вновь говоря о школе… да и о контрастах… Если ты не трахнешь меня как-нибудь прямо в своем кабинете, то вся эта вселенная существует зря. И едва договорив, Лали сама абсолютно по-кошачьи облизывает его щеку. Потому что… всего бы, блять, вылизала. От него пахнет виски, от нее — клубничным ликером и сливками. Но именно свой запах Давида, пробивающийся сквозь них, для нее… да дуреет она просто к чертям… — Мне что, поставить тебе двойку и оставить в наказание после уроков? — хрипло смеется Давид. И самого-то, блять, аж промурашило от одной только фантазии… На столе, где он, как типичный учитель, периодически сидел с тетрадками с кривыми-косыми сочинениями каких-нибудь пятиклассников, которые, дай боже, имя свое без ошибок напишут. И вместо этих унылых зеленых обложек на столе — Лали. Такая же вот податливая, самая желанная, и… — Блять. Это звучит как моя самая развратная фантазия первой недели сентября. Которая стала реальностью. И у него все равно нет еще полноценного осознания… Каждый раз теперь стихийную дереализацию будет ловить на тему «это моя Лали». Пижамные шортики по итогу отправляются в неведомые дали следом за верхом. И вот этот контраст, что она уже полностью раздета, а он — все еще одет, тоже ощущается просто головокружительным, хотя в блядских рабочих брюках вот сейчас стало реально тесно. Но пока еще Давид эту весомую проблему игнорирует… очевидно, собираясь сделать ее еще весомее. Потому что, снова приникая к ее губам, Давид поднимает ладонь выше по внутренней стороне бедра, чтобы коснуться клитора. И самого Давида мурашит от этого ее сдавленного стона сквозь поцелуй, когда он касается его двумя пальцами, круговыми движениями собирая смазку, которой реально было очень много… — Мне вдруг вспомнилось, — тихо смеется Давид, отстраняясь от ее губ, — как ты тогда натекла мне на штаны. И я подумал… Не на штаны все-таки лучше. Поэтому он снова опускается обратно к груди, чтобы буквально отвлечь от возможных неприятных ощущений, а сам, теперь лаская клитор уже большим пальцем, медленно вводит в нее указательный. Дискомфорт длится всего одно мгновение. Лали вздрагивает всем телом, но тут же расслабляется пуще прежнего — нежится вся под Давидом, жмется, напрягаясь исключительно от удовольствия, от совсем сводящего с ума вожделения, чтобы начать так же медленно, в такт его движениям двигаться бедрами навстречу. — Это… это… У нее даже слов нет, хотя вот для сочинений тоже обычно всегда находила самые пафосные эпитеты и гиперболы. Но… Для вот такого уровня физического наслаждения, что усиливало и психологическое от осознания, что сейчас Давид буквально проник внутрь нее, найти какие-то метафоры казалось просто невозможным. Хотелось отдаться всему этому разом и с головой — чему-то звериному, но вместе с тем бесконечно нежному. Контрасты, да? От сосков, когда Давид ласкает их губами и языком поочередно, к низу живота разливается приятная щекотливая нега, заставляя Лали стонать снова и снова. Клитор аж пульсирует, но вот это ощущение, что его указательный палец теперь толкается внутрь, массируя тем самым и переднюю стенку, не просто усиливает удовольствие, а… черт. У нее опять нет подходящего сравнения. Просто весь мир сужается исключительно до физических ощущений и любви к этому невероятному мужчине. Хотя… Не Давид ли — и есть весь мир Лали?.. — Ещё… — хнычет она. — Ты можешь… добавить… еще… И когда Давид усмехается, сосок обдает его горячим дыханием, от чего Лали аж вскрикивает… и не затыкается, когда в одному пальцу действительно добавляется второй. Немного больно лишь на входе, как и полагается, но и эта боль, она такая… Лали чувствует, как растягивается, и это не ощущается дискомфортно. Это все так правильно, так… Она ведь знает, для чего он сейчас начинает с пальцем. Что за ними последует. Лишенные девственности в слэшерах умирают. А Лали, напротив, кажется, только что воскресла. — Ты… — она ведь буквально на все готова. — Ещё. Я хочу… хочу быть готова… За счет того, как он порхает по клитору, как буквально облизывает всю ее грудь, теперь покрытую его темными метками, Лали знает, что сейчас долго не продержится — возбуждение слишком сильное, удовольствие слишком яркое… Но она не против для начала кончить на его пальцах. На трех, да. Потому что потом, когда она доберется до его тела в ответ… это так очевидно, что она возбудится по новой. И хотелось, чтобы в этот момент… препятствий не было никаких. Давид дуреет. Нет, правда. Он буквально сходит с ума от ощущения того, как она сжимает его пальцы. Буквально, блять, только пальцы. В ней очень узко, жарко, и внутри Давида все трепещет от мысли, что будет, когда он войдет в нее членом. А она ведь… просит еще больше. Категорически не признающая полумер хорошая девочка, которая прекрасно умеет быть и плохой. Он с пиздюками недавно мифы читал. Греческие, ну. И даже в те времена уже понимали, что женщина не может быть однородной. Ярчайшим примером была трехликая Геката. Ты не можешь быть только хорошей. Твоя тьма, сплетающаяся со светом — это то, что делает тебя собой. Только хорошие или только плохие люди бывают в, разве что, очень плохих фанфиках. И сейчас… Она так легко принимает сразу три пальца. И если сначала двигать ими немного неудобно, но потом из-за обилия смазки они проходят все глубже… и глубже… От переизбытка чувств Давид снова прихватывает зубами ее кожу, оставляя еще один яркий след на ключицах. Такой же остался у нее на запястье после ночи, по праву ставшей и самой радостной в их жизнях, и… могла бы и быть самой катастрофической. Но он не отдаст. Никому. Никогда. Не отдаст. И это жадное желание заставляет Давида сейчас буквально вжать Лали в матрас. Губами он снова ласкает грудь, большой палец — на клиторе, еще три — внутри нее, и он увеличивает темп… А сам-то, блять, понимает, что еще один такой сладкий стон, и он реально кончит сам, даже к себе не прикоснувшись. А стоны он получает. И в таком объеме, что… и не только стоны, блять. Лали знала, что так могут не все девушки — для этого нужно наличие каких-то там специальных желез, выделяющих секрет. Она ведь реально гуглила, потому что… Блядский Кулик далеко не один раз в пьяном угаре от нее не просто секса требовал, но и прямо говорил, что уверен на все сто, что доведёт ее так, как остальные бы не смогли. А потом ещё и целый трек на аппаратуре Глеба записал. «Сквирт шампанского в лицо», блять. Голубин даже вписался в тему, но он-то реально был объебанный и ржал, что пиздец, но вот Артём был предельно серьезен. Он так этого жаждал… Но и это получает другой. В какой-то момент Лали становится не просто хорошо, а прямо-таки… божественно — самые эрогенные зоны сейчас стимулируются одновременно, начиная с сосков, заканчивая клитором и… тем, что происходит изнутри… И вот теперь она срывает голосок до котеночьего писка, когда одновременно с этим мышцы сокращаются, сжимаясь вокруг пальцев Давида особенно плотно, все ее тело мелко вздрагивает, бедра пробирает волной такого удовольствия, что… Да. На руку Давида, пока он ещё не вытащил пальцы, наслаждаясь ее ярчайшей реакцией, попадает жидкость. А у самой Лали в ушах — звон, перед глазами — цветные звездочки мерцают, как блесточки, которые она любила использовать в макияже. Дыхание тяжелое, и все равно она выдавливает: — Ты… Извини… Я не думала, что… так умею… Ну то есть мало ли… вдруг это не шибко приятно?.. И покрывало намочила… — Дай мне… минутку… Не смей раздеваться сам. Прийти в себя чисто, чтобы раздеть его самой — пусть даже не пытается. И потом… отомстить?.. — Ты за что… извиняешься-то?.. — искренне не понимает Давид. И у самого — дыхание сбилось, губы искусанные, глаза горят, волосы растрепались… — Я ж, блять… Вот это вот — буквально наглядное подтверждение того, насколько ей хорошо… с ним. И Давиду реально кажется, что он сейчас с ума сойдет. Ему бы… аккуратнее быть, нежнее… Потому что первый раз может быть весьма и весьма неприятным, особенно, блять, при условии… его весьма внушительных габаритов, но он просто… Деймур вытаскивает из нее пальцы с восхитительно пошлым хлюпающим звуком. Они залили покрывало не только сквиртом, блять, но и обильным количеством смазки, и в условиях ее спальни все равно принцессы это… тоже, блять, контраст. Восхитительный контраст. И он не может отказать себе в удовольствии пальцы, которые только что были в ней, облизать. Языком всю смазку собрать, чтобы еще раз головокружительно ярко почувствовать ее вкус. А потом он просто… По сути, как таковой передышки Давид Лали и не дал, потому что почти сразу снова припал к ней с жадными поцелуями. И вот тогда, в перерывах между столкновениями губ, с языка все-таки срывается: — Мне бы аккуратнее быть… нежнее… А я просто… я не могу… перестать думать… Как сейчас буду втрахивать тебя в этот блядский матрас… каждый раз… своей делая… А поверь, одним разом мы сегодня не ограничимся… Отомстит, да? Пусть мстит. Он будет абсолютно, всеми руками и ногами за. — Котенок, ты почти всю прошлую ночь не спал… — напоминает Лали, тихо смеясь. — Но не то что бы я была готова отказаться от того, чтобы ты меня брал снова и снова… Отдаться ему без остатка — ее ебучая мечта. А сейчас он ее так расслабил и довел, что после трех пальцев член даже с его габаритами проблемой не будет — больно бывает лишь на входе. И… боже, блять… Лали реально с ним сквиртанула. И он оказался так этим доволен и преисполнен, что аж задыхался… и этот жест с облизыванием пальцев, на которых она только очень мощно кончила… Лали точно была права, когда решила, что мгновенно возбудится снова, ага. И потому сейчас ее цель — раздеть его. Довести точно так же. Она-то голая полностью, а он… И Лали дерзко толкает его так, чтобы повалился на подушки — до этого-то поперек кровати лежали. А подушек у нее тут целый склад — две огромные в наволочках из комплекта этого нежного постельного белья и куча маленьких мягких и пушистых. И как же Давид восхитительно смотрится во всем этом розовом великолепии. А Лали ловит себя на мысли, насколько ей сильно быть при нем полностью обнаженной. Теперь уже она на него наползает. Смазка, которой все еще было очень много, течет по внутренним сторонам бедер, но она старается не пачкать его брюки — от одной мысли, что завтра Давид пойдет на работу весь в ее засосах и той же одежде, что до этого. И все малолетние сучки будут знать, что эту ночь он провел очень интересно. А пока… Лали медленно, разомлевшая, расстегивает пуговицу за пуговицей на его рубашке, тут же ведя языком по открывающимся участком кожи. А когда с рубашкой оказывается покончено… Она просто зубами расстегивает ширинку на его брюках, выбивая из Давида пиздец какой томный вздох. Но дальше не терпится. Рубашка, когда Лали заставляет его приподняться, летит в сторону, куда-то к ее мокрым шортам, а брюки она стягивает сразу с бельем… — Я когда-нибудь перестану дуреть с его красоты?.. — вопрос она задаёт, разумеется, риторический. А потом в кармане брюк обнаруживает… сюрприз. Достает пачку презервативов. — Вкус и запах клубники?.. Знаешь, отличный мэтч с моим любимым ликером, но ты будешь все равно вкуснее… Но в этот раз она не начинает с легким дразнящих ласок языком, как делала с утра. Презервативы пригодятся им уже чуть позже, когда полноценно сольются воедино, а пока Лали хочет, чтобы он на все сто чувствовал… как она сразу берет член в рот по самые гланды. А это опасно, блять. Ведь как только Давид чувствует жар ее горла, он… Он готов поклясться, что вот этот стон был слишком громким. Но у него есть вполне справедливое оправдание для себя. Как при ней можно не ловить перевозбуждение буквально постоянно? Он ведь всю жизнь к сексу относился достаточно спокойно. Ну да, приятно. Да, иногда жизненно необходимо. Но обычно это было просто… Просто секс. Ничего больше. Но каждый раз, когда они оказывались вместе с Лали, это превращалось во взрыв. В рождение сверхновой какой-то. А это ведь… только начало. Буквально. Он не собирался ограничиваться только собственным кабинетом. А если она захочет, они и кабинет Нюберга осквернят, блять. Потому что в случае с Лали хотелось всего и сразу… и вместе с тем Давид прекрасно понимал, что если они будут любить друг друга даже безостановочно ближайшие лет десять, все равно никогда не смогут насытиться. И сейчас Давид кладет ладонь ей на затылок — не потому, что взять еще глубже вообще было бы возможно, а потому, что ему очень нужно было держаться хоть за что-то в реальности… Чтобы не отлететь окончательно. Ведь ее губы и язык, жар ее горла делали с ним что-то совершенно невероятное. И даже рукой ведь себе не помогает. А он, блять, мечется под ней, лишь едва-едва толкаясь бедрами, потому что каждое даже малейшее шевеление вызывало особенно сильную волну удовольствия, и буквально ведь… о пощаде уже молит… вслух… И она пощадит. В этот раз. Потом, с утра, когда ее вновь при пробуждении встретит вот эта красота… Да, Лали всё ещё хочет заботливо дать ему поспать, но сначала… Сначала она почувствует его в себе так, как всегда хотела. И теперь, временно оставив свою любимую анаконду в покое, когда выпускает головку изо рта, напоследок игриво ее чмокнув с лукавой улыбкой… Лали за упаковкой презервативов тянется. Она и сама уже возбудилась по новой, готовая сходить с ума дальше. И теперь достает один розовенький, вскрывает его тоже зубами… четко в глаза Давиду глядя. — Я сама! — заявляет она, смешно фыркая и задирая свой аккуратненький носик. Все сама вообще хочет. И теперь аккуратно расправляет практически неоново-розовый тончайший латекс на члене, начиная с головки. Разумеется, даже это делает, касаясь очень и очень чувственно. И когда все окончательно готово… — Как же это красиво… — воркует Лали, буквально любуясь этим стояком. — Но когда я тебе дрочила со своей смазкой, было лучше. И теперь… Им стоит снова поменяться местами, чтобы точно избежать боли, хотя она и уверена, что… даже это было бы приятно. И именно это сейчас Давид и делает. Теперь он снова нависает над ней, буквально вжимая в матрас. В таком положении головка члена касается ее влажного лона, но Деймур не спешит сразу войти. Хочется вот… всякого наплести. Что если будет слишком больно, она может его укусить. Что он будет очень стараться быть самым нежным и самым аккуратным партнером. Что хочет, чтобы у нее был буквально самый идеальный первый раз. Что хочет… чтобы для нее все… весь мир к ее ногам. Буквально. Он все для этого сделает. Но вместо этого Давид ограничивается коротким, но бесконечно искренним: — Я тебя люблю. В момент, когда Давид начинает медленно входить в нее, позволяя мышцам приспособиться и растянуться к вторжению, блять, он Лали целует. Буквально ни на секунду не отрывается от ее губ, свободной рукой круговыми движениями обводит клитор, чтобы отвлечь… А сам-то с ума сходит от того, какая она узкая, как сильно сжимает его внутри, и как при этом… принимает. Как будто именно для него и была создана. Какое к черту «как будто»? И потом… один чуть резкий толчок… Для того, чтобы полностью заполнить ее собой без остатка. И в таком положении Давид замирает, покрывая беспорядочными поцелуями ее лицо, и все в порыве нежности шепча: — Ты умница… Ты такая умница, Лаль… А у самого внутри все горит. Знает ведь, что то, о чем говорил ранее, исполнит. Но что мешало ему при этом быть и нежным? Контрасты ведь. И именно их она демонстрирует вновь, когда, едва справившись со сбившимся дыханием, отрывисто мурлычет: — Умница… потому что… могу легко принять со всех… сторон?.. Она же реально сейчас закончился просто от осознания, что сейчас он ее берет, именно он, ее учитель, самый прекрасный мужчина в мире, он делает ее своей в прямом смысле, потому что Лали, как и до него не планировала отдаваться иному, так и в будущем собирается быть с ним и только с ним. Ощущение наполненности снизу доставляет особенный кайф, заставляя ее чувственно кусать губы — то свои, то Давида, и даже вот то, как немного тянет на самом входе ощущается… приятно прям. Очень, очень приятно. Совсем в своей эйфории одурела, да? — Мне очень хорошо с тобой, — и вновь мурлычет, но уже не лукаво, а бесконечно нежно, когда медленно поднимает разведенные в стороны ноги, чтобы попробовать ещё глубже за счет того, что скрещивает их в лодыжках за его поясницей. и едва положение сменяется, Лали вновь томно стонет: — Прям… очень!.. В такой позе ей самой двигаться не слишком удобно, но она все равно старается по максимуму, чтобы дать тем самым Деймуру сигнал — она готова к… новым толчкам. Она хочет. И… — И я тебя люблю сильнее, — а вот это уже вновь дразнящий томный шепот: — Пока не докажешь мне обратное. Если она сейчас ноготками раздерет ему спину… Будет сам виноват, хотя Лали так очевидно на это и напрашивается. А ведь он сам, между прочим, был вполне не против того, чтобы щеголять с разодранной спиной. Ради такого Давид, пожалуй, откопал бы в недрах своего гардероба какую-нибудь майку. И поебать, что не в рамках школьного дресс-кода — у них все равно никто правила не соблюдает. А в майке не было бы видно всего великолепия, но при этом… оставался тот самый минимум, который заставил бы всех охуеть. О да. Он прям… хотел, чтобы все пялились. — Я ведь тебе обещал, помнишь? — интересуется Давид, когда мягко целует ее линию челюсти. — Взять реванш. Я сегодня хотел сократить нашу разницу в счете до разгромной. И тогда он действительно начинает двигаться. Одним толчком заполняет ее полностью. И соприкосновение тел вот в таком положении ощущается особенно ярко. Он и сам сейчас закончится, наверное, да?.. Они сейчас — сплетение тел. Лали обвила его ногами, а Давид прижался к ней максимально близко. Из-за этого не получается полноценных толчков, но вот эти, когда он из нее даже не выходит толком, чтобы снова толкнуться, ощущаются еще более ярко. И Давид все целует ее, целует, целует… А в воздухе так непередаваемо пахло клубникой. — Я тебя люблю, — шепчет Давид в перерывах между поцелуями, продолжая эти глубокие чувственные толчки. — И я настаиваю, что я все-таки сильнее… И одновременно с этим входит особенно глубоко, чтобы выбить новый громкий стон. И это подло, потому что Лали хотела было вновь возразить, но вместо этого просто… кричала, блять. И вот это точно было слышно даже на улице. И будет слышно практически всю блядскую ночь. Могло бы и всю, если бы Лали не вынудила Давида поспать хоть немного. Один час за двое суток — ту мач даже для ее личного терминатора.