Крик в никуда

Разумеется, новое утро для Лали и Давида начиналось не менее увлекательно, чем прошлое… за одним исключением — вчера они ограничивались лишь ласками оральными, а сегодня после ночи могли… да, как она уже сказала — они могли все делать полноценно. А сегодняшний наряд… Лапина выбирала предусмотрительно. Нужно было выбрать что-то черное, чтобы, так сказать, выразить траур, хоть мозг, переживший слишком много выбросов эндорфинов за одну ночь и утро, все еще отказывался принимать факт зверского убийства одноклассницы. Но при этом Лали хотела, чтобы все и каждый видели россыпь засосов, действительно похожих на ожерелье, самое дорогое ее сердцу колье, оставленное ей Давидом. Выбор ее в итоге пал платье с довольно откровенным вырезом и полностью открытыми плечами, за исключением тоненьких лямок, но с длинными свободными рукавами и короткой юбкой. Но его черноту Лали все равно перекрыла светлым вкраплением, выделив тонкую талию узким корсетом с изображением самой известной картины с Венерой, явившейся из пены морской. На улице становилось прохладнее, поэтому из глубин шкафа пришлось вытащить высокие облагающие ботфорты из светло-бежевого бархата, отлично подходящего к корсету. Аксессуары — минус. Главный и лучший из всех возможных — метки Давида на шее, ключицах и груди. И так как она прекрасно знала, что родители успеют приехать до того, как она уйдут в школу, то достает из шкафа заодно и летящий легкий бежевый шарфик, который образу не подходил… И который Лали собиралась снять сразу, как выйдет из дома. Чисто чтобы мама и папа не соотнесли эти три больших и смачных засоса на шее Давида с ней. И как же она довольничала, что он идет в школу во вчерашней и помявшейся вследствие их ночных игрищ рубашке… Которая тоже ничего не скрывала. К моменту, когда Лали ещё и нанесла макияж, они наконец спустились вниз, Серафим уже хозяйничал в ее холодильнике, набитом всякой дорогущей едой — ему никогда это не запрещалось, а Андрей смиренно сидел за кухонным островком. У него на шее только красовался засос, и Лапина, демонстративно перевязав шарфик так, что все же засветила перед друзьями все метки, не удержалась от шутки: — А вы понимаете, что мои родители сейчас решат, что Андрюша сам с Давидом развлекался?.. А что? Засосы видно только у них. Но Лали клянется себе, что, даже если ее шутка окажется пророческой, она не приревнует. Смысл? Она-то знает, что прекрасный учитель любит только ее. Важнее сохранять конспирацию. — Сим, — зовёт она теперь. — Предлагаю бахнуть какой-то большой завтрак на всех, чтобы быть побыстрее. Они же честные школьники, которые должны успеть на первый урок, ага. И даже весь день Лали планирует честно отучиться и только после уроков… зайти домой и кое-что захватить, чтобы… вершить месть. — Не, ну кстати сказать! — А не прокомментировать пассаж про то, кто там с кем развлекался, Серафим не смог. — У меня есть экспертное мнение, что твои родаки шарят, что я гействую, иначе как будто бы меня послали ссаными тряпками бы уже давно… Не то что бы он как-то очень сильно скрывал, но и в редкие встречи с родителями Лали активно не афишировал про свою ориентацию. Ну типа, спросили бы — ответил, а так им обычно было поебать. Но что-то подсказывало, что если им было так поебать на очередную совместную ночевку, и его не заподозрили даже чисто в гипотетических покушательствах на честь красавицы-дочки, то как бы… А самое смешное было то, что тот, кого, как раз-таки, в совращении красавицы-дочки и не подозревали, сейчас уже сидел, втыкая в одну точку, сам усыпанный засосами Лали. Давид выглядел самым сонным из всей четверки, и Серафим просто не мог не подъебнуть: — Че, уже возраст сказывается, да?.. Бессонные ночи с молодой любовницей даются все сложнее… — Окстись, — беззлобно огрызается Деймур. — Я готов хоть каждую ночь такой марафон устраивать, а потом еще проверять твои дерьмовые сочинения. — Я подарю тебе виагру на двадцать пять, — в тон ему парирует Серафим. — Честное слово, вот прямо на двадцать пять и подарю… Всего лишь-то осталось дожить. За неимением альтернатив… да и не то что бы Плаксе было не поебать… Собственно, он был в той же самой толстовке, что и вчера. Прямо порезанной. Прямо в кровище. И за счет того, что она была светло-голубой, бордовое пятно выделялось… прям ядрено вот, и бедный Андрюша чуть не свалился в обморок. Но альтернатив все еще не было, так что Серафим не придумал ничего лучше, чем просто закатать рукав. Теперь он светил бинтами. И это такое ненавязчивое напоминание, что в школе… сегодня будет… весело. Но это будет проблема уже будущих их, когда они хотя бы туда дойдут. А пока Серафим продолжает: — Командуй, че делать, моя госпожа. Ща ебать пиздатый завтрак будет… А че? — Ладно, сейчас будет ужасная шутка. — Между прочим, я умею готовить, информирую. Особенно жарю мясо пиздато. И не только мясо. Вот тут Давид сдается. Давид сыплется, аж в стол уткнувшись. И при этом все равно руку поднимает, чтобы стукнуться с Серафимом кулаками. Тоже, блять, собратья по разуму… — Вообще… — прикидывает Лали, оглядывая содержимое холодильника вместе с другом, хотя по пути и успела потрепать своего сонного котенка по волосам. — Мы можем свои бургеры намутить, не хуже «Калифорнии» будут. Я не могу лишить Симочку возможности отжарить мясо. Тут как раз есть котлеты из мраморной говядины… А на звук того, как Плакса вскрывает упаковку, а Лали в это время заряжает кофемашину, рассчитывая сделать Давиду самый ядерный американо с двойным эспрессо, а себе что-то с карамельным сиропом и взбитыми сливками, параллельно открывая шкафчики в поисках круглых булочек для бургеров, с лестницы на кухню мчит проснувшаяся Леди. Вчера она сбежала ещё в тот момент, когда эта золотая четверка в дом — Серафима-то знала с самого щенячества, к Давиду тоже уже привыкала, а Андрея испугалась так, что унеслась в свою отдельную комнатку принцессы аж с визгом. Не хотела выходить даже на прогулку, поэтому, чтобы успокоилась, ее пришлось нести во внутренний двор именно Деймуру, а когда они вернулись, Лали ее покормила, и та от стресса завалилась спать в своем мягком лежаке на всю ночь. Храпела, что пиздец. К утру спаниелька забыла про этот самый стресс в лице Андрея и теперь… перепуганно застыла, едва его увидев. — Да я реально такой пугающий что ли… — аж сжимается Федорович. — У меня тоже собака есть… — Не говори ей об этом, — смеется Лапина. — А ещё пугающим ты бываешь. Особенно когда про тульпу рассказываешь. — Это в шестом классе было! — протестует тот в ответ. — Мне было одиноко… — Поверь, я запомнила это на всю жизнь, — и Лали аж шутливо ежится. Но тут же плечи расправляет, когда ставит перед Давидом отцовскую кружку с надписью: «самый лучший муж в мире». — Ваш черный-черный кофе, Давид Игоревич. Надеюсь, этот завтрак будет таким же вкусным, как… тот, первый. Который ещё в постель был подан… — О, — чуть заторможенно протягивает Деймур, но все равно не может не улыбнуться довольно-довольно. — Знаешь, завтрак в постели все-таки был гораздо слаще… Потихоньку организовывается и завтрак. Серафим категорически запрещает кому-либо, кроме себя, притрагиваться к мясу, и Давид вздыхает, что если они когда-нибудь поедут на природу, то просто обязаны будут чисто по-мужски сцепиться на тему того, кто лучше маринует шашлык. В итоге, справившись с котлетами и порезав булочки с овощами, Плакса торжественно объявил, что на этом его полномочия все, и работа по всяким украшательствам переходит к Лали. Вот тогда и начинается магия. Соусом красиво полить, огурчики высокохудожественно разложить… И ведь ни один не заикнулся про то, что жрать-то хочется, что пиздец — вчера всем было совсем не до еды, и поэтому в желудках побывал только алкоголь. Но даже если бы кто-нибудь рискнул, Серафим бы покусал. Ибо нехуй. Пусть колдует. — Я, кстати, это… — невольно начинает Плакса, но потом осекается, когда бросает взгляд на потихоньку раздупляющегося Давида. — Не, Андрюш, потом скажу. Вообще-то, он планировал провернуть свой план по похищению младшей сестры по-тихой. Просто съебаться с последнего урока, а вернуться уже с Бетси. Но после сегодняшней ночи… Ему искренне не хотелось вот это доверие рушить. А как бы при Давиде все равно лучше лишний раз не трепаться про то, что собираешься съебаться, каким бы божественным классруком он не был. Особенно после вчерашнего-то. Вчерашнее. Интересно, а какой-нибудь журналист, уровня Гейл из оригинальной франшизы, настрочит потом про них книжку? А когда завтрак готов и все рассаживаются есть, Серафима озаряет: — Кстати, вы ж все понимаете, что Кашенцовы нам в школе устроят… Он хотел сказать, что если они не расскажут про то, как прошла сегодняшняя ночь, Русик отъебашит всех ногами, только Лальку пощадит. Про Мальвину спрашивать не будет — скорее всего, Кашенцовы уже нарыли всю нужную инфу, взломав компьютер Сергея Валерьевича, а вот такое можно услышать только из первых уст. Но именно в эту секунду открывается дверь, и Плакса аж бургером давится, когда исправляется: — Разнос про то, что мы не взяли их на сегодняшнюю ночевку, ведь они так хотят готовить карнавал вместе с нами! Виктор Сергеевич, Ксения Дмитриевна, утречка! Вот с этими важными шишками он даже от своего традиционного «дядь-теть» отказывался. Конечно, ведь по этим двоим и не скажешь, что они вчера успели заехать к дочери, пережившей нападение, в больницу, а потом уехать в Москву на ужин с важными шишками, отвечающими за финансирование областных городков и поселков. И даже вернуться ранним утром. На матери — отутюженный твидовый костюм, но не розовой, копия которого была у Лали, а бежевый, и жемчужное ожерелье. На отце — строгий костюм. Леди тут же летит к ним, виляя хвостиком и надеясь, что они защитят ее от такого страшного Андрея и его тульпы… — Ну на-а-адо же, — тянет Ксения Дмитриевна. — Вот это наша дочка! — их королева конкурсов красоты, блять. — Вчера пережила… страшное и все равно вместе простой ночевки занимается делами школы! Конечно, их Лалечка настолько ответственна и идеальна, что не могла сотворить плохого. И ведь даже ночевки с Серафимом они допускали, потому что, как она давно сказала родителям, что между ними ничего нет, и они как брат с сестрой, так они ей и поверили на всю жизнь. Они ей доверяли во всем. Не могли поверить в то, что их принцесса могла быть в чем-то безрассудной. Зря. — Брось, Ксюш, — начинает и донельзя сонный и загруженный Виктор Сергеевич. — Детям нужно было отвлечься. Это нормально. Он, в отличие от своей жены, видел в Лали не только разумную девушку, но и нежную принцессу, которую нужно оберегать, потому был против ее становления следователем, но всегда был слишком занят, чтобы за ней нормально следить. Тем не менее, к тем, кого знал лично, никогда с подозрением не относился — даже к Серафиму. У самого молодость была… та еще. Девяностые… Андрея они тоже знали давно. По Давиду Игоревичу, особенно по шее, отцовский взгляд тоже пробегается, но он никак и ничего не комментирует, лишь кивая: — Здравствуйте, Давид Игоревич. Хорошо, что вы были с детьми в такой момент. Отец Лали делал скидку и на то, что Деймур и сам весьма молод, и ему может быть с подопечными весьма интересно и самому, но у него была стойкая уверенность — все, а особенно мужчины, за двадцать обязаны взрослеть. Давида он считал достаточно ответственным, чтобы… действительно не соотнести некую девушку, раскрасившую его шею, со своей дочерью. А мать, ну вылитая Мэрилин, скинув туфли, только подошла ко всем и потрепала Серафима по кудряшкам. — Ты готовил? — уточняет она с такой улыбкой, которую часто можно было увидеть у Лали. Улыбка кинодивы. — Умница! Она же, в отличие от мужа, тоньше видела вот все эти чувственные моменты, но… Если Виктор Сергеевич делал ставку на ответственность Давида, то Ксения Дмитриевна — на Лали. И оба, хоть и бесконечно ее любили, были слишком увлечены работой… А ей, бывало, так хотелось, чтобы они просто… побыли с ней прямо здесь и сейчас. Занялись ее благом, а не Южного Порта. Думали не о том, как обеспечить семье достойное будущее финансово, а выбрались с ней на природу, например. Но они работали даже в выходные, уже считая ее чересчур взрослой. Ей хотелось… чтобы они не были так теплы, но далеки одновременно. Но ее родители напоминали солнце в зимний день. Ты его ждешь. Оно светит, но не ласково припекает, как летом. — Детка, ты в порядке? — воркует мать уже для дочери. — Конечно, мам, — чуть натянуто улыбается Лали. — Мы пойдем в школу, если ты не против. К счастью, все уже доели, и… Ей так сильно нужно было, чтобы ее сейчас обнял Давид. Баланс между… идеальной принцессой и той, что собиралась сегодня страшно мстить, вновь безбожно шатался, а он был буквально единственным человеком, способным ее обуздать. И даже Андрей считывает, насколько младшей Лапиной некомфортно, рвется собрать посуду, чтобы сложить в раковину и самому помыть, но… — Не переживай, дорогой, — так и общаясь с этим придыханием, отмахивается Ксения Дмитриевна. — У нас есть домработница. Да. У них есть все возможные блага, но это тот самый случай, когда деньги… не приносят истинное счастье. Из дома все единогласно хотят сбежать скорее. И потому Давид так чертыхается, когда в момент, пока они обуваются, завязывается какая-то дежурная светская беседа. И про планы на последний звонок, и на выпускной… Давид даже и не слушает, отвечает невпопад. И ведь он-то выдохнуть не может и тогда, когда после скомканного прощания они выходят из дома. Серафиму в этом плане везет — когда за ними закрывается дверь, он спокойно может прилипнуть к Андрею, выдыхая: — Ну и срань же, конечно… Вот что-то такое он чувствовал, когда смотрел на своих родителей при общении с кем-нибудь. Типа с виду все идеально, вылизанная картинка, а за закрытыми дверями происходит ебанный пиздец. Только с его предками было все понятно — за закрытыми дверями они хуярят своих детей. Что именно его до инфернальной жути пугало в Лапиных Серафим так осознать и не смог. Но как будто это… как там говорят… эффект зловещей долины? Особенно когда Ксения Дмитриевна говорила что-то хорошее, улыбалась, а ты понимаешь, что это, ну… как маска. Давид вот может выдохнуть только тогда, когда они садятся в машину. Лали, естественно, на переднем пассажирском, и быстрее, чем она успевает пристегнуться, Деймур обнимает ее, притягивая к себе настолько, насколько это было возможно. Он ведь… почувствовал вот этот тревожный перелом в одну сторону. И потому сейчас в макушку целует, гладит по спине, говоря: — Помнишь, да? Моя неидеальная. Я тебя приму любой — и нежной принцессой, и ищущей мести и крови валькирией, потому что я тебя очень-очень люблю. — Я знаю, — выдыхает она в ответ и жмется так доверчиво-доверчиво… — И я тебя тоже очень сильно люблю, зай. Самое ужасное в этом всем было то, что к идеалу-то Лали и сама стремилась — сказались все эти конкурсы, где нужно было быть самой-самой во всем. И ей было обидно даже от самого факта, что ее семья… ну, не такая, как у Андрея, например. Что не все покупаются на картинку. Что… все чувствуют, что с ними что-то не так. Лали любила родителей, и они ее тоже. Так в чем же тогда была проблема?.. И все же все ее короны и ленточки победительницы слишком многочисленных конкурсов были спрятаны глубоко-глубоко в недрах шкафа — и даже не ее комнаты, а гостиной. Вернее, короны покоились… пылились, на самом деле, за стеклом в шкафу-стенке. Потому что… — Я надеюсь, что я идеальная для тебя, — а улыбается она ломко, и пусть в этом положении Давиду этого не видно, но прекрасно слышно по голосу. — Идеалы же субъективны, да?.. И ей бы хотелось быть таковой именно в рамках его мировоззрения. Да, Давид любил обе грани, что сейчас и подтвердил… но… Смог бы после того, как она действительно явит вот эту мстительную валькирию?.. — Идеалы субъективны, — соглашается Давид. Возможно, он сказал… не совсем то?.. И все же, он продолжает: — В этом и вся и прелесть. Каждый находит что-то свое, чтобы признать… человека идеалом. И… Ему не нравится это слово. Да, Лали была самой лучшей, самой замечательной и прекрасной для него, но слово «идеал» как будто обезличивало все, что он видел в ней, снижая это до какого-то ограниченного свода признаков. Нет. Лали была идеальна в своем непостоянстве, в своих контрастах, в своей неоднозначности… — Мне кажется, что идеал — это слишком однозначно для тебя, — вслух говорит Деймур. — Для меня ты выше всего этого, понимаешь? Не идеальная, а… хотя это и считается синонимами — исключительная. Ты — выше, чем красивый идеал, понимаешь? Идеальная в своей неидеальности? И только притихший на заднем сидении Серафим на Лальку косится чуть настороженно. Ему ее лица вот так тоже не было видно, конечно, но… Они буквально — как сиамские близнецы, которые в свое время срослись головами, а потом их просто разрезали, оставляя каждому по половинке от одного мозга. И он же чувствует, блять, вот этот тревожный вайб в воздухе. Че задумала-то?.. И не рассказала… Хотя он про свое тоже, конечно, так и не рассказал… — Я тебя приму любой, — выдыхает Давид, чуть отстраняя Лали от себя, чтобы поцеловать ее в губы. — Несмотря ни на какие обстоятельства, ты всегда будешь моей любимой. Был у нее… заеб с этим словом, да. Лали тоже ненавидела слово «идеал», о чем каждый раз слезно говорила матери. Впервые она об этом заявила, когда в четырнадцать у нее резко выросла очень большая грудь, а на «Мисс Москва 2021» требовали, чтобы девочки вышли вот этих купальничках… И Лали не смогла. Не захотела. Она ненавидела это слово, и ее передергивает каждый раз, когда родители его упоминают, до сих пор. Но когда кто-то сторонний звал ее идеальной… внутри копошилось нечто темное, заставляющее ее впиваться длинными острыми ноготками в собственные ладони, но при этом она… расцветала. Ей было важно быть идеальной для Давида. Во всем. Но его слова развевают ее опасения, как туман, что наползал с водохранилища… но проблема была в том, что туман не мог закончиться насовсем. Расходится на один день… чтобы вернуться на следующий. И ведь весь его монолог Лали прекрасно слышит, а не просто бездумно слушает. Она прекрасно понимает, о чем говорит Давид. Понимает и бесконечно ценит. Но все то же нечто темное внутри, что она никак не могла обуздать, нашептывает в то самое ушко с дорогими серьгами, что было от Деймура подальше, что все это — отговорки, потому что прошлой ночью он слишком хорошо ее трахал, а и вчерашним, и сегодняшним утром она ему восхитительно и глубоко, до самой глотки, сосала. Та часть, которая хорошая, бойко возражала, отпиралась, буквально вопя напоминаем, что Давид мало того, что делал все в ответ, так ещё и спас хозяйку этих дурных мозгов буквально два дня от изнасилования, так переживая, что может ее потерять, что не спал до самого утра. Внутренняя тварь в черном парике зловеще хихикает, убеждая, что, если он узнает о том, что Лали задумала сделать после уроков, то быстро поменяет свое мнение, сочтя ее сумасшедшей и… не идеальной по-настоящему. Она носила черный парик потому, что это был прямо противоположный образ сахарной блондиночке. И она была уверена, что вот эта безумная роковуха… В своих доминатрикс-замашках напугает этого самого лучшего мужчину на свете до чертиков. — И ты… — отвечает Лали, всё так же мягко улыбаясь, но… уголки губ у нее дрожат. — И ты всегда будешь для меня всем, что бы ни случилось. Ведь только он… только он смог… А сможет ли потом? Когда что-то случится. Неужели ситуация с Артемом надломила ее настолько? Нет, Давид потом смог ее обуздать. Тогда возвращение родителей этим утром при всех сломало картинку?.. Нет. Правда была в том, что Лали была такой всегда. Просто умело притворилась. В конкурсах красоты в числе всего был конкурс и на актерское мастерство. Шоу талантов самых красивых и желанных… кукол из пластикового домика. И это не могло уйти даже сейчас, когда Давид ее успокаивающе целует и заводит машину, традиционно положив одну руку на ее колено. А Лали… Лали сдирает с себя чертов шарфик-прикрытие, оставляя засосы видимыми всему драному миру. В школе они оказываются быстро, но все равно аккурат к звонку. Лапина тоже знала, насколько ее хорошо знает Серафим, и была даже рада тому, что Марк Иосифович приходит на этот раз в класс с самим звонком. Лали вновь садится, как хорошая ученица, потому что ей предстоит сдавать его сегодняшний предмет — обществознание, но вдруг… В кабинет, натужно и лениво извиняясь за опоздание, входит Кулик. Весь в синяках, оставшихся от Давида. И тогда Лали… Весь ее мир сужается до одной точки — его лица, и ей кажется что все вокруг затягивает черной дымкой. Гарью. Совсем не розовой сладкой ватой, какой ее мир был окутан рядом с Давидом. И ногти… наманикюренные ноготки с жемчужно-розовой втиркой впиваются в ладони до крови. Руки она спешно прячет под столом и давит, давит, давит… а на лице — все та же улыбка. Кукольная. Урок для Марка Иосифовича шел туго. От Дмитрия Сергеевича учителям был однозначный приказ — никак не обсуждать с учениками произошедшее вчера. Очевидно, директору засели в голове слова Андрея об отсутствии у них педагога-психолога, и Нюберг просто… прикрывал свою задницу, как при нем же весьма точно выразился Сега. Это был один из тех, на самом деле, многочисленных случаев, когда Тишман был с ним полностью согласен, и не скрывал этого. И он старался. Опять говорил о любимом — на этот раз, об этапах социализации, но в речи не было и тени прежнего огонька. Взгляд неизменно останавливался на бинтах на руке Серафима, на такой же белой Лали рядом с ним. На мрачном Руслане, который все оглядывался на… пустое место рядом с Колей. Сам Тишман старался сильно на него не смотреть, но… В этом году юбилей его педагогической деятельности — пятнадцать лет. И это был первый раз, когда умерла его ученица. Поэтому Марк Иосифович, очень пытавшийся уйти в материал урока, не сразу осознал появление Кулика. И когда он открывает рот, чтобы разрешить ему зайти в класс… — Марк Иосифович, а можно выйти? Серафим. Тишман чуть рассеянно кивает обоим: — Сегодня всем все можно… Но Плакса поднимает за собой и Лапину. Тишман не противится — он понимал, что этим двоим должно быть тяжелее всех, ведь… Они выжили. Но от него ускользает то, как быстро подорвался Серафим вместе с Лали. Не догадывался Тишман и о том, почему Плакса шел так, чтобы не дать Кулику пройти к парте, но при этом — не позволить ему и хотя бы мельком соприкоснуться с подругой. Не видел Марк Иосифович и момент удара при сближении. По меркам Серафима, это так — слегка толкнул, но Артем сгибается пополам от боли, а Плакса и Лапина покидают класс. Тащит ее Серафим к ближайшему туалету — женскому. А уже там включает холодную воду, подставляя под нее ладони Лали, как иногда делал дома со Светкой. Буквально… он всегда считал, что у него две младших сестры. А на ладонях-то — прям следы. Кровавые полумесяцы. С такими ногтями не удивительно, но… Они не должны быть на Лали. — Хочешь — расскажи, — мягко начинает Серафим. А пальцы-то у нее в итоге он еле-еле разжал. — Мне иногда понятнее становилось даже про себя, если вслух сказать. Не хочешь — просто посидим. Я ж с тобой. Всегда. Какую бы ебань не затеяла эта прекрасная голова. А ведь правда была в том, что… это не было так заметно на молочно-белой коже, потому что шрамы с ней сливались, но следов таких, уже заживших, на ее ладонях было много. Забавно, но скрывать их было довольно просто — люди резко смотрят именно на эту часть тела, чаще отдавая внимания запястьям. А Лали… так делала каждый раз, когда не могла себя нормально сдержать. Вообще-то обычно она думала, что к аутоагрессии не склонна. Ее не соблазняли блестящие лезвия и иные острые предметы. Возможно… все дело в том, что ей же… идеальной надо было оставаться. Любые повреждения на кукле делают ее бракованной. Снижают ей цену. А то… и в утиль отправляют. Девочки плачут, если им достаются не такие красивые, как у других. Потому Лали… было проще разрушать себя тусовками с ублюдком типа Депо и выпивкой. «Бутылочкой» — почти крахом идеального и правильного нежно-розового мирка милкшейков, в котором она не помнила, кому отдала свой первый поцелуй. И сейчас она смотрит, как розоватая вода утекает в слив раковины, постепенно становясь прозрачнее, пока следы на ладонях нещадно щиплет и немного припекает. Кожа вокруг покраснела. Лали не отходит от раковины, теперь расслабляя пальцы, позволяя ледяной воде покусывать и покалывать и без того постоянно взмокшие ладони, и наконец говорит, так и следя за потоком: — Я не та, за кого себя выдаю, Сим. Не та, кем меня все видят и считают. Я не знаю, просто… во мне есть эта тьма, иногда она вырывается, и я понятия не имею, откуда берется. И больше всего я боюсь, что… Что ее однажды заметит Давид. По-настоящему. Не тогда, когда я шучу пошлые шутки и буквально… ну, ты понимаешь. А когда приходит… оно. Это… чудовище что ли?.. Ты же меня понимаешь?.. Ты знаешь, о чем я говорю. Сам говорил мне о подобном. Речь получается весьма сумбурной, ведь Лали одновременно и кружит вокруг да около, и углубляется в самую суть — дело не прям в Кулике, а… в Лали. В ее самой глубинной сути. И ей бы молчать, не говорить вообще ничего, но окончательно побледневшие пальцы под потоком слишком холодной воды уже дрожат. И отнюдь… не от обморожения. Самосаботаж?.. Серафим не торопится вытащить ее руки из воды. Под струей из крана очертания тоненьких пальцев искажаются, но он все равно видит, что… дрожат, да. И вместо того, чтобы начать затирать про то, что все будет хорошо, она справится, потому что она сильная, и вообще, селфхарм — это зло, он просто… со спины к ней липнет, устраивая подбородок на плече, и ладони ее в свои берет, так и не закрывая кран. И вроде — и не оттаскивает, но при этом и греет. Потому что сам знал вот эти моменты, когда… не вывозишь. И насколько иногда важно знать, что даже в таком дерьме… ты не один. — Знаешь, че я понял? — начинает Плакса мягко. Обычно нормальные люди крутили пальцем у виска от его гениальных выводов за пару дней, утверждая, что за такой срок невозможно начать испытывать реальные чувства, а значит он — легкомысленный эгоист… Лали всегда понимала. — Это не просто чудовище. Это прям дракон. Как в «Доме дракона», короче. Вот у тебя как та Среброкрылая. Изящная девчачья драконица с серебряной чешуей, которая при этом все равно отгрызает бошки и жрет людей. А у меня — тварь типа Вермитора. Здоровый и типа… «Бронзовая Ярость» он там, что ли… Иронично, что в книжках — работы Джорджа Мартина были одними из немногих, что Серафим прям читал — Вермитор и Среброкрылая тоже постоянно тусили вместе. — А фишка драконов в чем? Иногда они засыпают. Но если случается что-то, приводящее к пробуждению — это взрыв. Пушка. Оно вырывается. И ты никуда это не денешь. И это не наша какая-то величайшая вина, а просто… ну, мы вот такие. Вот эта хуйня — она часть и меня, и тебя. Снесешь башку ему — себя убьешь. Но… И вот тут он уже не может скрыть глупенькую влюбленную улыбку. — Любая тварь приручаема. И есть вот такие прекрасные люди, которые… Я не ебу, что Андрюша каждый раз для этого делает, я тебе клянусь. Но каждый раз, когда меня кроет, у него получается. И вот огромная чешуйчатая махина уже не огонь изрыгает, а тихонечко себе мурчит… И мне кажется, что Давид бы твоему дракону и пасть в голову засунул, а всякие опасные твари как раз любят таких бесстрашных. И он засунет. Но я даже не к этому, а типа… Секундная пауза. И Серафим крепче ее ледяные ладони сжимает, выдыхая: — Если тварь поддается самым дорогим людям, то почему бы не подружиться с ней и самим? Речь… и правда вдохновляющая. Плакса ведь был буквально тем человеком, с которым Лали даже фэнтези смотрела, хотя обычно этот жанр не любила — ее максимумом были «Чародейки», которых она до сих пор пересматривала, чтобы любоваться и во всем подражать Корнелии. А с ним и «Игру Престолов» залпом, и «Дом Дракона». Даже быстро имена выучила и, постоянно задавая уточняющие вопросы, безоговорочно выбрала сторону Зеленых, хоть некоторые и любили в спорах звать их узурпаторами. Симочка крошил ебальники и за такое, а Лали стояла рядом и ножкой топала, подбадривая. И аллегорию она сейчас поняла. Даже выдохнула немного… но совсем чуть-чуть, потому что… — Мне страшно, Сим, — тихо признается она. — Потому что я не знаю, на что я могу быть способна, если дам… Среброкрылой чуть больше власти, ага?.. Теперь руки белые у обоих. И подрагивают — тоже. Вода в Южный Порт поступала из Истринского водохранилища и по осени была особенно ледяной даже в теплые дни. Подушечки пальцев нещадно скукожились — словно даже осязание было утрачено. Потому Лали теперь сама воду отключает, разворачивается к руках Серафима и поднимает в ответ — вот так мокрые ладони у него на спине и устраивает. Толстовку многострадальную немного намочила, потому спешит тихо усмехнуться, прижавшись щекой к его плечу, и уточнить: — Я куплю тебе такую новую. Или… вам?.. — это же ваши Андрея. — Могу даже ту от Баленсиаги, которую ты в ЦУМе мерил, когда мы с экскурсии в Москве сбежали… Отшучивается, конечно, хотя и ненамеренно. Просто нужно… немножечко сил набраться, чтобы… продолжить: — Я собираюсь сделать кое-что плохое сегодня. Сразу после уроков мы с Викой планируем вытащить Депо к ней домой. И… проучить. Я стащила вчера в больнице валиум, который, как мышечный релаксант, подействовать может с алкоголем… интересно. Не как мой бутират, но… да. А там… кипяток в джакузи, все дела… Я не знаю, как и почему это пришло мне в голову… Ночью, с Давидом, я уже думала отказаться от этой затеи, но сейчас, когда Кулика увидела, я просто… я… Я хочу быть больше, чем просто телом, понимаешь? Но я не понимаю, как не быть идеальной во всем. Как этого не хотеть. А разве я тогда… я? Разве я личность, если я… И я чувствую, что по швам трещу. Я чувствую это драконье рычание. И пока моя изящная драконица не шибко рвется со мной дружить. Пока она хочет, чтобы я… Сделала что? Оттолкнула всех и вся? И особенно — любовь всей своей жизни, и Лали не побоится таких громких слов, невзирая на юный возраст. Чтобы та, темная Лали, могла доказать, что она вся на самом деле… грязная?.. — А если я не смогу, как у тебя… с Андреем?.. Я очень рада видеть, как ты с ним расцветаешь, как ты спокоен, умиротворен практически… Никто этого не заслужил так, как ты, Сим. Но, а если я… я — нет?.. И тем более… Заслужил ли такие проблемы Давид?.. Серафим ее в своих руках почти баюкает. Ледяными мокрыми ладонями старается не касаться открытых участков кожи… и улыбается при этом. И его внутренний дракон сейчас блаженно урчит, свернувшись клубочком и выпуская тонкие струйки дыма из ноздрей. Он ведь и правда притих, особенно по сравнению с тем, что было еще в начале учебного года. И даже если грудная клетка раскалялась от готовности выпустить пламя, а внутри поднимался утробный рев, его просто… контрили. По головке погладили, игнорируя оскаленные клыки и слишком очевидную угрозу, а большая тварь и урчит уже. Даже самые страшные монстры теряются, когда знают, что их любят и доверяют. Настолько, что готовы собой рисковать, лишь бы только рядом быть. — Мне тут один очень умный человек сказал… — начинает Серафим, все улыбаясь. — Самый пиздец — решать все за партнера, благородно взваливая всю ответственность мира на себя. Я очень хотел сбежать, когда мы ворона нашли. Типа знаешь, отвести беду, всех спасти, защитить… А Андрюша как на меня рявкнет. Типа вот, его заебало, что все, в том числе и я, решают за него. И что если вы вместе… Значит вы вместе. Вместе радуетесь, вместе плачете, вместе ебетесь со всеми проблемами. И это не работает так, что у одного чет не так, а второй «ай, как же похуй». И типа… Понимаешь, ну ты же вот втюрилась не просто в красивого Кена, которого можно гнуть во все стороны, и не в ебучего диснеевского принца, про которого можно сказать только, что он мужик той-то бабы. Типа… ты ж в личность влюбилась. У которой, я подчеркну, есть свои плюсы и минусы, но вот последние для тебя перекрываются. Ну вот объективно, сама подумай!.. Это воздушно-капельным передается — вести страшно умные диалоги и разъебывать по фактам?.. — Чел буквально спит со своей семнадцатилетней ученицей. И даже, между прочим, не в браке и с гандонами, а это ебать какой грех!.. — Аж сам заржал. — Делает ли это его безнравственной мразью в твоих глазах? Да нихуя. Так почему ты уверена, что ты можешь стать ну хоть в чем-нибудь не такой для него? И типа… Не решай за него, пожалуйста. Вы ж влюбились в личности друг друга. И если он сам сегодня говорил, что примет тебя любой, если он сам хочет с тобой быть, то нахуя ему мешать-то, Лалька? И типа… Он до этого еще постоянно думал, что вот, счастье свое не заслужил. А сейчас — как вспышка. — Я сам Андрюше постоянно говорю, что я его не заслуживаю. Но знаешь, если придерживаться этой темки, что кто что заслужил, то… Мне нравится считать, что мы в их глазах — счастье, и вот они оба как раз-таки точно его заслужили. Сразу другой смысл, скажи? И под таким углом мне гораздо больше нравится смотреть. А про Депо… Серафим его терпеть не мог еще до всего произошедшего, факт. Но сейчас он даже… готов отпустить искреннее желание отпиздить охуевшего Кулика до кровавых соплей. — Я, конечно, оскорблен до глубины души, что гениальные планы мутятся с Мебибеби, а не со мной, но… Поджарь его там хорошенько, а? Чтоб вообще забыл, что у него хуй вставать умеет. А потом мы с тобой отпразднуем. Ей это нужно. А если что-то нужно его Лальке, то Серафим готов и весь мир отхуярить, если они посмеют пойти против нее. Но сейчас, в моменте, несмотря на весь серьезный разговор, он просто не может не пошутить: — Интересно, а я буду считаться добытчиком нашей маленькой семьи, если припру домой ебанную дорогущую Баленсиагу?.. Лали не может не подхватить его смех. Тихонько хихикает ему в плечо, вдруг аж всхлипывая, но не потому что больно, а потому… что попустило. — Эта толстовка — мои карманные расходы на неделю, так что для меня это не проблема, а вам — радость… От нее же родители буквально… откупаются? «Ой, детка, мы не можем провести с тобой выходные? Держи на сотню больше! Тысяч, разумеется!». — Но… — вновь выдыхает она. — Ты прав. Если что, я не думала Давида бросать, и в мыслях не было, я просто… Мне страшно. Мне так страшно, что, если я буду какой-то не такой, если я покажу ему все… — будто бы тело целиком доверить можно, а душу… страшно, если она буквально с подпалинами. — То он захочет уйти сам. Ту мач будет моему любимому. Мне-то самой ту мач от себя бывает… Но… Ты прав. Мы должны вместе это решать. Я ведь… На словах про Кена или принца с Диснея ее аж покорежило. Серафим очень четко попал в ее собственную боль — что она либо кукла Барби, либо картонка из старых сказок. Нет. Нет, Давид, он… Точно не такой. Лали любит его внешность и тело, хочет, и это — факт. Но любят личность. Любят то, что да всем этим скрывается. И если партнер еще попадает во все твои остальные предпочтения и хотелки — это лишь бонус. И в самом красивом человеке на свете можно разочароваться, если он оказывается плохим. А Давид, он… Идеален. В глазах Лали. В ее представлении, в том, что нужно именно ей. Это то, о чем она говорила ему в машине. А ведь это она понятия не имела, что, пока Серафим просил ее не превращать Давида в Кена, он сам ее с трехликой Гекатой в мыслях сравнивал. Буквально перед тем, как подарил ей лучшую ночь в ее жизни, смазав даже впечатления о том, что в тот же день она видела, как на пол вываливают кишки ее одноклассницы. Давид — тоже контра. Ее личная контра. Единственный, кто способен приручить ее дракона, что тот такой… «ой, я спать»… А ведь психологи считают, что сонливость у нас проявляется только рядом с теми людьми, которых ты любишь. Которым доверяешь. Не значит ли это, что ее Среброкрылая тоже в Давида влюбилась, а? И пока сама Лали бесконечно тревожилась, чтобы он никуда не уходил, драконица ей пеплом, что оседал в почти белых волосах, в затылок дышала, потому что сама… боясь того же, хотела оттолкнуть первой, чтобы… и его спасти, и самой больно не было… Но ещё одна контра — это Серафим. За последнее время… И Давид, и Серафим спасли ее от смерти. И… И Давид, и Серафим успокаивали ее внутреннего демона. И если первый дракона укрощал, зачаровывая… то второй действительно таким же драконом и был, отчего слушать его было так легко. Не распознаешь даже, где чей дым из могущественных пастей валит. В один поток смешиваются. Забавно, что два главных мужчины в ее жизни — возлюбленный и лучший друг. Далеко не отец. — Спасибо, Сим, — тише продолжает Лали, так его и не отпуская. — Ты себе не представляешь, как я сильно тебя люблю. Мне вот часто говорили, Депо в том числе… Мол, а как мы с тобой вообще дружить можем, мы же из разных миров… а ты… ты… Люди просто не понимают, что это не миры разные, это мы — зеркала. Два зеркала, которые по итогу целый коридор образуют типа. Понимаешь, о чем я? Люди так боятся в зеркальном коридоре потеряться. Помнишь, как мы с тобой в такой в луна-парке ходили? Срань Господня же, а не место, простите меня, великий сын священника, за сквернословие… — и сама смеется. — А вот находятся те, кто из них выходят без проблем… И с радостью идут туда снова и снова. И теперь… оставалась лишь одна проблема. — Марк Иосифович, должно быть, думает, что мы по Мальвине убиваемся, — но произносить ее имя вслух для Лали все равно было весьма… странно. — А на деле я променяла на общагу на философию… А мне ещё ее в ЕГЭ ссаном сдавать… — Как говорил мне все еще один и тот же умнейший человек, который, кстати, все еще мой парень… — А Серафим все равно развеселить пытается. — Зеркала не искажают ничего, а отражают искажение. И типа… Мы, по сути, лучше всего отражаем искажение друг друга, поняла, да? Именно вот как зеркала. Столько умных мыслей разом навыдавал, что аж голова заболела. И сейчас Плакса смеется, привлекая к себе Лали еще ближе, обнимая так крепко, чтобы она аж запищала, кружит даже, а потом, отпуская, самым страдальческим голосом объявляет: — Марк Иосифович — это еще ничего. Есть мнение, что наш великий и ужасный Большой Бро уволится со школы и будет преподавать в ебучей Бауманке, чисто ради того, чтобы ебать меня еще там… Он ведь реально собирался… ладно, не сегодня… но в ближайшее время предупредить Сергея Олеговича, что, мол, сюрприз, я таки решил сдавать ЕГЭ, и не какое-нибудь, а по вашему предмету! И хотя у Серафима все еще не было уверенности в том, что у него в принципе получится поступить хоть куда-нибудь… особенно в Бауманку… особенно на бюджет… Но Андрюша-то в него верил. А пока они вместе, можно вообще хоть весь мир разъебать. Марк Иосифович крайне озадачен, когда они возвращаются вполне довольными и счастливыми, но потом успокаивается, решив, что у детей просто защитная реакция. И пока Лалька честно даже пытается что-то записать, Серафим рассеянно косится то на пустое место Глеба, то на Мальвины. Уже… минус два?.. Мимолетная мысль о том, что Глеб был просто тренировкой, заставляет Плаксу поежиться. Да, во всех «Криках» так все и начиналось — первая жертва, которая открывает дальнейшую череду убийств. Но проблема в том, что в фильмах первое убийство всегда было успешным. Чего стоила первая сцена второй части с убийством в кинотеатре. Но Глеб жив. И его просто… недорезали. На Мальвине ебучий косплеер уже научился, и эта мысль заставляет поежиться даже Серафима. Зато звонок прозвенел быстро. И пока Марк Иосифович еще говорит о том, что если кому-нибудь из них понадобится психологическая помощь, Серафим, быстрее, чем их успевают засечь Кашенцовы, хватает Андрюшу за руку. — Ла-а-аль, мы вперед пойдем! — демонстративно громко объявляет Плакса, ненавязчиво намекая, что если Лали все еще не отказывается от плана, то забиваться на встречу с Депо лучше сейчас. Иначе Давида увидит — передумает, а литра-то следующая. А при нем Кулик говорить явно не будет, и он совершенно прав… Тем более, разговор с Лали подстегнул Серафима к своему серьезному разговору. И в итоге он успевает утащить Федоровича к одному из своих любимых больших подоконников на третьем этаже. И едва садится… — Мы забились со Светусиком, что сегодня я краду ее из дома, — на одном выдохе заявляет Серафим. — Хотел съебаться с седьмого, но подумал, что… Не хочу тебя оставлять в неведении, вот. Ругаться будешь?.. И Андрей… прям максимально теряется. Понятия, блять, не имеет, какую эмоцию сейчас должен юзануть. — Нет… — выдыхает он, но потом тут же строже добавляет: — Или да. Потому что… это же безумие! Он тоже любит Бетси. Он видел, как она росла. Она была совсем малышкой, когда они с Серафимом пошли в школу и практически мгновенно подружились. Да, может, он все равно знал ее не так хорошо, как сам Плакса, ведь они никогда не жили под одной крышей, но ему не плевать на нее. Не плевать, блять. Девочка не заслужила… ничего из этого. А эти бугристые коросты от розг… Но… но… — Я не знаю, — сдается Федорович, зажимая переносицу пальцами. — Сим, ты же понимаешь, что это… самоубийство? Можно же… я не знаю, в опеку обратиться. Бата Русика настучать. Я… Я не хочу снова видеть на тебе синяки, я не выдержу, я… Да и не во мне дело… Их просто на тебе быть не должно! Это же заманилово тупо, неужели сам не понимаешь? Разве он может… Разве священник Архип смог бы по-настоящему навредить маленькой девочке? Но, блять… опять да… розги… — Блять. Блять-блять-блять!.. — аж подскакивает на ноги Андрей, до этого тоже сидящий на подоконнике. Серафиму, в лучших традициях последних дней, приходится его буквально ловить. Так и притягивает обратно к себе, буквально усаживая на колени. Одна из мимо проходящих бабулек, которая то ли химичка, то ли биологичка, попыталась им что-то сказать, но Плакса только средний палец показал. Удаляющаяся старая развалина обещала отвести его к директору… Но поебать. Нюберг теперь должен его бояться, все еще зная, кто парень Серафима. — Он ей прямым текстом сказал, что убьет, если она не приведет меня домой, Андрюш, — честно признается Плакса. Не хотел вот, блять, в подробностях этих, для него даже слишком привычных, но… — Он может. Поверь, он может. А сейчас представь, какой удобный случай. Старшеклассницу убили в больнице. Как удачно, что можно разыграть роль убитого горем папаши, у которого маньяк похитил дочь-пятиклассницу, а? Ему ситуации лучше и не придумаешь. Одной проблемой меньше. Красота. И сам ему носом в плечо утыкается, шумно выдыхая. О еще более мерзких вещах, которые приходили ему в голову, Серафим решает не говорить, но… Очевидно ведь, что девушка, девочка беззащитна перед ебнутым разъяренным мужиком. И если бы отцу вдруг стрельнула в голову мысль… Сколько, блять, таких историй, где религиозные фанатики уверены, что все проблемы можно решить их целебным хуем? Нет, блять. Нет. — Если съебаться с седьмого, я попадаю четко на те три часа, когда он в церкви ведет беседы со своими жополизами и читает им Евангелие. Мать с ним, она ж ебучая попадья, блять, — продолжает Серафим. И хуй поймешь, кого сейчас больше успокоить и убедить пытался, себя или его, ведь… Цепануло ведь, как Андрюша с синяков запереживал. — Мы с мелкой забились вчера. Она должна была шмотки собрать, ну так, чтобы на первое время хоть. Я мож из своего че-нить спизжу. Рюкзак в зубы, мелкую с собой и по съебам. И я все понимаю, Андрюш. Я сам с твоими родителями поговорю. Бля, да и до Лалькиных доебусь, чтобы быстрее с доками все прошло, и до папы Русика, до всех, нахуй, доебусь. Вот это ему в голову пришло вообще случайно. Очевидно, что ему опеку никто оформить не позволит. Но если на коленях умолять родителей Андрюши… Он и саму великую и ужасную Бетси подговорит. Она умеет взрослым нравиться. И вряд ли теть Надя устоит, когда увидит пострадавшие от розги ручонки… — Но это все равно ни на один день делов. А мне б ее хотя бы в безопасное место перетащить, понимаешь? И там уже все вопросы решать. — А вот тут у самого голос сорвался, блять. — Я не могу ждать столько. Я себя не прощу, если… — Я понял, — обрывает его Андрей, скрючиваясь максимально неудобно, ведь разница в росте у них до сих пор была почти в десять сантиметров в его пользу, но с колен слезать не хотелось, потому и утыкается носом Серафиму в шею. — Я тебя понял, я… Хорошо, Сим. Это будет… правильно… Ведь… а чего им стоит, действительно? О том, как удачно складываются внешние обстоятельства, Федорович и не подумал. На улицах орудует убийца. Можно девочку и просто… на заднем дворе закопать. А она и не родная ведь… — Хорошо, — вновь выдыхает Андрей. — Но я пойду с тобой, хорошо? Я тебя одного не пущу. Не то что бы от него, щуплого и не слишком сильного, был бы какой-то толк в случае чего, но… Так спокойнее что ли?.. — У-у-у, он что, теперь и уроки прогуливать со мной собрался? — тихо-тихо смеется Серафим. Ебать они сейчас переплелись, конечно — это и восхитительно неудобно, и при этом… охренеть как тепло и уютно. — Лан. Без проблем. Бетсюха рада будет. Я ж ей толком и не рассказал, что мы теперь вместе… Порадуется заодно. Она вчера прорыдала почти всю геометрию на мне. И аж зацеловать всего охота. Естественно, если дело запахнет жареным, Серафим костьми ляжет, чтобы ни Андрюшу, ни Бетси не зацепило. Но все равно… Он опять это делает. Да, Серафим верил, что все пройдет хорошо, но… мало ли… А он опять… — Мне нравится наше вместе, — с улыбкой выдыхает Плакса, пока еще совсем глупенько целует в единственное место, до которого дотягивается полноценно — до макушки. — И я типа… Бля, я правда хочу вместе. А еще я экспертно считаю, что ты даже не знаешь, насколько ты замечательный… Серафим вот, например, тоже кое-чего не знал. Не знал, что сегодня снова прольется кровь. *** А в это же время Лали переглядывается с Викой. Лысюк мгновенно панически мотает головой из стороны в сторону, аж выпучив глаза, видимо… передумав и пытаясь отговорить и подругу, но Лали… Она не говорит про свой план Давиду лишь потому, что знает, что он бы, даже если бы не начал отговаривать, хотел бы быть на подхвате, не желал бы оставлять ее наедине с собственными демонами и… Бульваром Депо. Ведь не так давно, когда они оставались вдвоем… Вика — не помеха. Эта девочка-спичка может вломить, если надо, но силенок у нее маловато. Она дерзкая больше. Если Артём захочет как-то Лали навредить, несчастная Мебибеби никак ей помочь не сможет. Но в этот раз разница все равно была… глобальной. Тогда играл Артём. Сейчас… настала очередь Лали. Теперь это ее игра. И пока Серафим говорит с Андреем, она возвращается обратно в кабинет Тишмана — сам Марк Иосифович уже ушел в учительскую. Проворачивать свой актерский перфоманс Лали в коридоре не хотела — кабинет Давида располагался на этом же этаже. И потому… Артём на стол во время урока практически ничего не доставал, а теперь абсолютно лениво убирал в рюкзак почти пустую тетрадь с минимальным количеством записей и ручку, что, кажется, вовсе не писала и подтекала черными гелиевыми чернилами. И Лали… она игриво присаживается на краешек его парты прямо перед ним. На губах улыбка играет уже не кукольная, не прилипшая к ним намертво, как почти у всех поколений Барби, а такая… дьявольская. Так Лали раньше улыбаться как будто… и вовсе не умела. Даже тогда, когда у них с Артемом ещё что-то в воздухе витало, что не было романтикой никогда, а лишь похотью с его стороны и саморазрушением — с ее, она улыбалась не так. Всегда куколкой оставалась. Но этот новый… яд?.. был сейчас ей нужен, учитывая мерзости, которые она собиралась говорить… и немного делать. — Тем… — деланно ласково зовёт она, поддернув его подбородок указательным пальцем, чтобы четко на нее смотрел. — Мы можем поговорить?.. Тогда все тоже начиналось с этой же просьбы. А сейчас она сидит перед ним на парте… вся в ярких, абсолютно космических засосах. Ее новое любимое колье. А ведь это было первым, что Кулик и увидел, когда вошел в класс. Он не хотел сегодня идти в школу. Он вообще не хотел больше появляться в этом мразотном месте. Конечно, пострадавший в ходе столкновения нос сегодня выглядел чуть лучше, чем вчера, но это все равно было максимально мерзко и унизительно — заявляться, будучи побитым каким-то… учителем, блять. Когда его отец узнал о произошедшем… Это не было желанием отомстить за своего пострадавшего отпрыска. Это был смех. Отец буквально назвал его конченным, опущенным и смеялся прямо ему в лицо. Золотые зубы сверкали, а он все смеялся, смеялся… Артем в жизни не чувствовал себя настолько униженным, как сейчас. Он привык быть на вершине, привык смотреть на всех с высока. Но сегодня на него даже никто не посмотрел. Все были заняты. Никто не заметил то, как вчера он вышел из всех связанных со школой чатов. Никто не интересовался, живой ли он вообще. Все пиздострадали по ебучей Мальвине, и… Жалели их. Кулик тупо смотрит на космическую россыпь засосов на ее теле. Буквально несколько дней назад он бы повздыхал, что так раскрасить ее тело, а теперь… Он лишь выплевывает презрительное: — Че тебе надо, блять? За ебыря своего пришла просить? Он уже напиздел отцу, что на меня заяву напишет. Но мне как-то поебать, знаешь? Расскажу еще всей школе, чем вы там, блять, занимаетесь… Все же очевидно. Прилетел спасать. А теперь она вся оттраханная и облизанная другим мужиком, пришла тут… трогает его… Нахуя? — Мне не понравилось, — мгновенно обрывает его Лали, фыркая. Врет, блять, как же она нагло врет и актерствует… То утро с Давидом, как и вся эта ночь… были самыми вознесенными моментами за всю ее бесполезную и пластиковую жизнь. Но сейчас… ей необходимо это говорить. Даже если захочется вымыть рот с мылом сразу после. — На самом деле… — продолжает она, театрально вздыхая. — Это было так… никак. И знаешь… в этот момент я не могла перестать думать о тебе. Вспоминала, как меня касался ты… я же запомнила. Вот даже тогда… два дня назад. Под… воздействием. Я такой дурой была, Тем, я же… я просто… И прячет лицо в ладонях, словно бы даже всхлипывая. Носом шмыгает специально так, чтобы казалось, что она правда готова расплакаться. — Можем считать это… моей самой страшной ошибкой?.. Я очень хотела к тебе, но он меня не отпускал от себя. Но я пойму… я пойму, если ты теперь меня не… не захочешь… Я бы вот хотела… хотела считать все это лишь тренировкой перед тобой… Хотела бы прижать тебя к своей груди, хотела бы, чтобы ты меня… постоянно… ты и только ты… Она говорит, говорит, говорит… а внутри ничего не шевелится. Ничего, кроме отвращения. К словам этим всем. Но и… возможно, есть едкая капелька… торжества?.. Она не представляет ничего из того, о чем говорит. Потому что… это невозможно, блять. Просто не реализуемо. Никак. Это — лишь пустые слова. И теперь Лали даже со стола спрыгивает так, словно готова убежать и прорыдаться, но вдруг драматично оборачивается через плечо: — Прости меня, Тем… я осознала все слишком поздно… Однако за секунду до того, как Лали срывается с места, он ловит ее за руку. Сжимает тонкое запястье, даже не замечая оставшегося на нем следа от укуса, и… к себе обратно тянет. Получается так, что Лапина теперь буквально прижата к нему своей пышной грудью… А ведь Артему почти удалось ее потрогать полноценно. Он был в шаге от исполнения своей самой заветной мечты, если бы не влетел ебучий Давид. И пускай все это время Артем себя убеждал в том, что разочарован, что больше не хочет видеть ее, раз она предпочла ему другого мужика, особенно такого старого и страшного, как Деймур… Она все еще оставалась его мечтой. Самой, блять, желанной и сладкой мечтой. — Никогда не поздно все начать заново, Лаль, — даже улыбается ей Артем, хотя любое шевеление на лице причиняло боль. — Но мне… И в этот момент его ладонь устраивается на ее талии, чтобы в любой момент сползти ниже. — Мне нужны доказательства. И по одному только тону понятно, что именно он имеет в виду. Ей едва удается скрыть то, как смачно ее корежит от его прикосновений. Приходится его руку от себя отлепить вот с таким игривым ответным тоном… как раньше, когда она раз за разом его динамила, не собираясь ничего давать и доказывать… Но сейчас нужно сделать вид, что она… исправилась типа, ага. Но как же неприятно, когда, блять, вот так трогает кто-то, кто не Давид. — Будут, — и вновь совершенно по-актерски мурлычет она. — Мои родители сегодня дома, но… Я уже спросила у Вики. У нее же джакузи есть… и она готова нам его одолжить. Ее родители уехали на годовщину на всю неделю. Так что… И сама так омерзительно придвигается ближе… чтобы мог ее дыхание на своих губах почувствовать. — Я обещаю доказать тебе все, что ты захочешь. Я покажу, насколько мне жаль. И ты сможешь раздеть меня полностью осознанно… Знаешь, я слышала, что секс в воде получается особенно чувственным за счет плавности движений… Ее сейчас стошнит. Скорее бы Давид нагнул ее над своим столом, как они договаривались, чтобы выбить всю эту дурь из головы. Спасает лишь то, что… Дома все еще припрятан диазепам. У родителей Вики они стащат виски, а там… Наручники нужны, чтобы не утонул раньше времени, блять, когда мышечный релаксант подействует вместе с алкоголем. Но сейчас отстраняется Лали быстрее, чем Артём успевает податься вперед и накрыть ее губы своими. И хихикает, как глупенькая: — Оставим интригу, хорошо?.. Я хочу сегодняшним днем… стереть всё, что было до. Кулик не может удержаться от раздосадованного вздоха. И вместе с тем… он все еще улыбается. Чертовка Лали не изменяет себе. Но он согласен. Конечно же, блять, он согласен. Ведь сейчас… Впереди наконец-то маячил желанный приз? — Конечно, — соглашается он. — Я буду очень ждать. И я обязательно тебе покажу, что такое настоящий секс, а не с этим старпером. Кулик даже не догадывался, что только что сам влетел в ловушку. *** Со звонком на урок литературы весь класс уже расселся по своим партам. И Лали… даже выглядела поникшей и нервной. Ерзала на стуле, кусала пухлые губы, пыталась держать мелко дрожащие пальцы сцепленными в замок, чтобы… удержаться от того, чтобы по новой впиться ногтями в ладони. Не при Давиде. Что, треснула маска, да? Закончилась актерская мана. После всех этих мерзостей, что она наговорила блядскому Кулику про Деймура, ей было так… грязно самой. Лали отдавала себе отчет в том, что не может отступить от плана, потому что иначе ее залипательное мышление просто не отпустит эту ситуацию. Она не сможет. Она будет трещать по швам дальше, Давида только расстраивая и пугая… И по этой же причине она просто не могла говорить с Артемом иначе. Иначе бы он просто не купился, не повелся и не потек, как последняя шлюшка, коей и является. И… Давиду она рассказать тоже не могла. Во-первых… страшно. Страшно, что он моментально покрутит пальцев у виска. А во-вторых… даже если нет, то он ее не отпустит. Она ему расскажет. Обязательно расскажет, как только все получится, и тогда… тогда он уже будет решать сам, нужна ему такая девушка или нет… И от одной мысли об этом на глаза наворачивались слезы. Хорошо, что с задней парты этого не видит Артём, потому что Лали приходится начать едва заметно обмахиваться, словно ей жарко, а на деле… так она пытается не дать себе распустить нюни. Что, блять, не нравится так себя чувствовать? Не нравится быть грязной? А чего ты тогда хочешь, девочка, если все равно не отступишь от плана? После всего этого потока лживого дерьма, повисшего лапшой на ушах Депо, Лапиной хотелось не просто помыть рот с мылом. Ей хотелось отрезать себе язык. Потому что… когда она смотрела на Давида, драконица вновь… да не то что засыпала, она просто буквально… голову склоняла, выражая полную покорность ему одному. И Лали было так стыдно, так плохо, так душно, так слезно… Главное, чтобы Давид не заметил. Он, как классный руководитель, сейчас должен заботиться обо всех ребятах после смерти Мальвины, а не об одной капризной Лали, которая то хотела быть идеальной, то нет, то была хорошей, то плохой, мысли которой смешивались до одной точки — страха его потерять, когда вчера днем при ней зарезали невинную девушку, выпотрошив, как рыбу. А эта эгоистка Лапина об этом думала. Ее полярное сознание было занято двумя единственными вещами — собственным ломким подсознанием, что жаждало разобраться с Куликом раз и навсегда, потому что это она стерпеть уже не могла… А вторая вещь… Это душа. Душа, что пищала, как крыска в тисках мышеловки. Она рвалась на свободу, умирая. Или даже… нет. Нахуй не нужна ей никакая свобода. Ей нужен только Давид. Но Лали никак не могла найти баланс. Если это означало либо потерять его… либо подавить себя. Да, он говорил, что примет ее любой… И она ему верила. Верила, что он сам в это верит. Но… настоящая она… она же такая… темная и грязная… Ее мысли не покидали и образы вчерашней ночи. Как Давид ее ласкал, нежил, то беспощадно втрахивая в матрас, то обнимая и зацеловывая, как самую важную ценность в своей жизни… И этот его взгляд, его тон в эти моменты… Воспоминания заставляли чувствовать ещё больше вины и боли. В то же время Андрей, сидящий сзади нее, был загружен своим. Разумеется… Тем, о чем они договорились с Серафимом. И ему тоже было чертовски страшно. Он буквально перевалился через свою парту, чтобы дотянуться до традиционно раскачивающегося на стуле Плаксы и мочь перебирать его волосы, успокаивая то ли его, то ли себя. В классе и в целом было беспокойно — не один Русик смотрел на пустующее место Мальвины. Аня, как сестра Сергея Олеговича, обычно старалась быть серьезной и стойкой, но… Она же тоже близко знала Керро. Макс дружил с Глебом, и через него их девчачья дружба и сложилась. Да, Мальвина бывала вредной. Да, она очень заботилась о Глебе. Но она имела на все это право. Она имела право… на жизнь. И теперь Чераневу приходилось открыто обнимать Круппову, оглаживая ее хрупкие плечи. Ее трясло. Мальвину будут хоронить в закрытом гробу — это и так было очевидно, но это подтвердила ее рыдающая сестра Мэри этим утром. И похороны пройдут в Эстонии. Останки… забальзамируют здесь, а потом… Последняя сестра Керро уедет из страны с тем, что осталось от ее любимой и такой серьезной младшей, которая обычно выполняла функции старшей, пока… не стала буквально фаршем. Нехорошо по-своему было очень многим. И оттого Лали ощущала себя ещё большей дрянью. Она тоже неплохо общалась с Аней, они умели ловить общий вайб с этой уверенной в себе и веселой девушкой с африканскими кудряшками, а она… даже не выразила свои соболезнования. И тем более… стыдно было перед Русиком. Он был для Лапиной вторым лучшим другом после Серафима, и с ним… она тоже ещё не говорила. А лишь сидела, подрагивала и… впервые за всю четверть старалась на Давида даже не смотреть. Не заслужила. Она хуже. Не такая, как все, а намного хуже. Ненадолго контры хватило, а? — В общем так, ребят… — начинает было Давид, но так и осекается на полуслове, впервые в жизни не понимая, что должен сказать. У него, возможно, не было полноценного осознания вчера — его полностью перекрыло понимание, что в опасности была Лали. Он ведь даже, блять, радовался. Ну, что на месте Мальвины не оказалась его девушка. Его не было и сегодня в момент, когда он пытался выразить соболезнования старшей Керро, а она сказала, что ей это не нужно. Но оно накатило вот сейчас. И тоже — при виде опустевшей половины парты, за которой был совсем потерянный Коля. Ему явно было искренне страшно сидеть одному, но альтернативами были только Виола и Кулик. Виола всегда сидела одна — ее боялись. Артем сидит один, потому что недавно выведенный из искусственной комы Глеб все еще в больнице. Двое его учеников пострадали. На дворе — только-только начавшийся четверг. — Коля, пересаживайся, куда хочешь, — вздыхает Давид, и Ромадов прямо вот так, со стулом, подсаживается третьим к Вике и Даше. Впервые в жизни Лысюк, которая явно не понимала, почему он никак ей не признается, Колю даже не прогнала. А Давид вот только и мог, что на Лали смотреть. Да, большая часть класса, лояльная к ним, уже в курсе, но… Все еще оставался Кулик, пялящийся на него сейчас в упор с особенно довольной улыбкой. Ефимов может распиздеть на всю школу, что учитель спит с ученицей, а там — директор, родители… На себя ему плевать — он не мог позволить, чтобы проблемы свалились на нее. И потому ему остается… смотреть. С ума буквально сходить, имея возможность лишь только подойти поближе. Ладонь на парту положить, но Лали свои держала под ней. Давид не понимал. И от этого становилось еще страшнее. — Мы в курсе, Давид Игорич, — подает голос Руслан. — Нашу Мальвину распотрошили, как свинью, будьте все осторожны, кто-то из нас может быть следующим. Так ведь, да? Так какая нахуй разница, если нас все равно никто не спасет? Даже ссаные менты… — Рус… — слабо-слабо выдыхает Данечка, обнимая его и руками, и ногами, буквально срастись пытаясь. Именно Данечка ведь был свидетелем того, как вчера ночью Русик встречал вернувшегося отца в приступе истерики. У Кашина до сих пор в ушах звенело это: «Почему ты ее не спас?! Где твоя ссаная безопасность и защита?!». Конечно, майора Тушенцова не могло быть в тот день в больнице, но Русику просто… жизненно необходимо было найти виновного. Они долго орали друг на друга, пока от переживаний Русика не схватило приступом эпилепсии — самым долгим за последнее время. А человеческим эпилептикам никаких таблеток в момент приступа не дают. Ты просто сидишь… ждешь… ждешь… Данечка держал ему голову, а потом не смог уснуть до самого выхода в школу, контролируя каждый вдох. — Сейчас поссать выйдешь, а тебя там убийца ждать будет, — продолжает Руслан. — И че мы с этим делать будем? Чем контрить? — Главное, чтобы не как в первом «Очень страшном кино», Русик, — криво усмехается Серафим. — Понял, да? Ну, та самая сцена, пародия на второй «Крик», где чел реально пошел поссать, а ему потом огромным хуем пробили ухо аж до мозгов. И Тушенцов даже улыбается, но… Вокруг-то все звенит от напряжения все равно. Плаксе вот казалось, что его попустило. Типа после вчерашнего, ну, и еще сверху волнения за сестру. Переключился с одной проблемы на другую. Но сейчас, в классе… Оказалось, что нихуя. И именно вот в этот момент раздается низкий голос Макса: — Глебу вчера стало хуже. И, может быть… Он не уточняет, но все в любом случае понимают мысль. Может быть, памятный мемориал придется делать сразу на двоих. А Серафим… цепляется. Даже невольно как-то. Лали ведь сказала, что просила, чтобы от Глеба пока утаили информацию о смерти Мальвины. Жестоко, но… вряд ли это то, что ему нужно было знать сейчас. И значит… — Ты че от меня хочешь, блять? — нервно вопрошает Плакса вслух, разворачиваясь к Чераневу. Со стороны это буквально моська на слона, но Серафиму сейчас похуй. — Мне че, перед тобой извиняться или что? Че тебе-то надо? — Мне надо, чтобы люди хотя бы иногда думали мозгами, — прямо откликается Макс. — Может, если бы ты не поперся вчера в больницу, ничего бы не было. Мертвая тишина. Такая же мертвая, как Мальвина. — Успокойтесь все! — уже в открытую рычит Давид. Очевидно же, что это именно то, чего добивался психопат. Он делал это весьма топорно, слишком прямолинейно, но… Много ли надо до предела взвинченным подросткам, эмоции которых обострены до предела? — Никто не виноват в том, что у какого-то ублюдка поехала крыша. И если… — Извини, — не слушая учителя, просит Макс, но по одной интонации понятно, что он делал это очень неохотно. Мальвина была абсолютно того же мнения насчет Серафима. Была. И Черанев всегда старался относиться ко всем хорошо, насколько это было возможно, но… Теперь он даже не может навестить лучшего друга, а значит, новости он узнает или от отца, или от копов. Теперь даже ему очевидно, что везде, где оказывается Серафим, чудесным образом оказывается беда. А это Макс еще не знал ни про ворона, ни про звонки… — Нахуй пошел, — огрызается Серафим в ответ, но звучит это… сипло и весьма жалко. Глеб был лучшим другом Макса с самого детства, и Голубин всегда отдавал ему большее предпочтение, чем тому же Кулику. Артема он прям другом не считал — максимум тем, с кем можно надраться и оторваться. Нет, это не дружба. А вот Черанев для него — холодный разум и теплая поддержка. Когда они с Анькой начали встречаться, а случилось это совсем по-детски классе в шестом, и с тех пор они были самой неразлучной и крепкой парой класса, то и Крупповой удалось покорить колдовское сердце эстонки Мальвины, когда та к ним перевелась и замутила с Глебом. Они были одной тусовкой. А теперь Мальвина мертва, а Глеб в больнице… и сам жить не желает. И сейчас Аня, на самом деле, солидарная с мнением и покойной подруги, и парня, что Серафиму туда идти не стоило, вслух претензий не высказывает, реагируя куда мягче. Сейчас она может только обвивать руку Макса своими обеими и в плечо поцеловать. А в это же время… на одной из задних парт вместе сидели названные братья — второй Глеб, который Викторов, и Илья. Первый был приемным в семье второго. Весьма бедной семье — они даже жили в трейлерном парке. И пока Мазелов сидит очевидно такой же печальный, как и все остальные, все время поглядывая на Анжелу, то Глеб… Он никогда со своим тезкой не общался, как и с Мальвиной, но… Это было такое… заинтересованное молчание с его стороны. Ему вообще стоило всегда молчать, чтобы одноклассники замечали как можно меньше. Особенно Ефимов. А пока Аня успокаивает Макса, то же самое со своим парнем старается сделать Андрей. Он до сих избегал темы Голубина в их разговорах. Ему было… неловко. Пусть он Глеба недолюбливал… Было стыдно за факт самого своего существования. И ещё страшнее — за самого Серафима. — Давайте все успокоимся, пожалуйста… — просит Федорович, аж живот себе передавливая тем, как через парту перевалился, чтобы до Плаксы дотянуться. — Нам же разделяться нельзя, верно? Даже психологически, и типа… — Круто ты не разделяешься, — вдруг хмыкает Виола. — Да ты только за Симочкину шкурку беспокоишься. Тебе поебать на остальных. Лишь бы твоему мальчику хорошо было. Ты бы каждого здесь бросил. — А ты? — вдруг огрызается притихшая Лали. Обычно… за ней такого поведения не замечали, но тут… ее не спасло даже то, что она снова дырявила нежную кожу ладоней ногтями. — Ты бы вообще только себя спасала, разве нет? А что такого в том, чтобы в первую очередь защищать тех, кого любишь? Ты… И сама же Лапина и осекается. Хорошо, что она надела черное платье — на ладонях вновь выступила кровь и теперь пачкала юбку. — Извините, Давид Игоревич… — тихо выдыхает она и встает с места, чтобы выйти из класса, даже не спросив разрешения. — А ты бы спасала себя… — смеется ей вслед Демещенко. — Или его?.. И именно эта мысль и заставила Лали триггернуться. Разве запланированное на сегодня она… делала не ради себя, оставляя Давида в неведении?.. Серафим рефлекторно попытался подорваться следом за Лали. Разум — как затуманенный, и его собственный дракон внутри сейчас… да кровью, блять, истекает. А кровь у драконов такая же горячая, как и пламя внутри них, и сейчас у Плаксы… до него доходит, что вот затуманенность эта — это дымок. От того, как его плоть внутри жарилась. Он ведь тоже все еще думал, что вокруг слишком много кровавых совпадений, связанных с ним. Глеб. Ворон. Даже Мальвину распотрошили в день, когда в больнице был он. Вместе с Керро могли прирезать Лали. Давид тоже был прав, когда сказал, что его явно пытаются вывести из состояния душевного равновесия, запугивая. Хотели бы просто убить — он, блять, сидел в палате с обездвиженным объебанным Глебом, приходи, режь — не хочу, хоть обоих. Но вместо этого напали на девчонок. Если бы что-то случилось и с Лали… Но сука. Он виноват в том, что хотел быть счастливым? Нихуя. Он виноват в том, что его полюбили? Нихуя. Виноват в том, что смог заново открыть свое сердце? Нихуя. Что он, блять, по их мнению должен был делать? Сука, вот просто что? Но от того, чтобы ускакать за Лали, его удерживает и Андрюша, и Давид — одним взглядом к стулу обратно припечатывает. И Плакса выдыхает только: — Ладони. Обработать бы. Деймур тоже направляется к выходу из класса, но у самой двери просит: — Не поубивайте друг друга, пока меня нет. Вот этого обещать никто не может. И едва в классе остаются только ученики, Артем, аж ноги на парту закинув, вальяжно интересуется: — И в чем она не права? Нахуй затирать про то, что надо всем держаться вместе, если каждый все равно будет спасать себя в первую очередь? Ладно, некоторые альтернативно одаренные — своих ебырей. — Тебе зубы давно не пересчитывали или че? — огрызается Руслан, с места поднимаясь. Данечка его обратно на себя тянет, но Тушенцов упирается. — Самые умные тут нашлись? Сука, Виола, как же тебе повезло, что я баб не пизжу! А эта, блять, помешанная, смеется только. Сжавшаяся рядом с Федоровичем Анжела уже едва не плакала. Она ведь очень любила их класс. За исключением некоторых индивидуумов, все были очень дружны между собой, потому что основной состав сложился еще с началки. И ей было так… физически больно видеть, как буквально одним днем все перегрызлись и сейчас скалили зубы, как бешеные собаки. — Русик, ты реально думаешь, что теперь убивать будут нас?.. — вдруг опасливо интересуется Коля, чуть отвлекая Руслана от желания убивать. — Это что, я тогда следующий должен быть?.. — А хуль нет-то? — фыркает Тушенцов. — Я ломал комп бати недавно. Никаких пострадавших, кроме Глеба и Мальвины. А все из нашего класса. Про ворона и звонки Русик, конечно, молчит. Но непередаваемо тяжелый взгляд Макса все равно снова обращается к Серафиму. Серафиму, которого буквально трясло. — Если у нас будет серийник и резня, про такое пишут книги, — криво усмехается Саша вдруг. — Чур, я забиваю место. Они дружили с Глебом и Максом с самого первого класса. Забавная компания была — глубоко переломанный внутри Голубин, страшно серьезный Черанев и весельчак со своим вайбом Смирнов. Потом еще подвалился Артем. Саша к нему тоже скептически относился, но… тусили, короче. Потом Глеб замутил с Мальвиной, и хотя Керро была такой снежной королевой, Саша и ее любил очень. Отвалился он от компашки сам, когда в десятом классе наконец добился Венцены. Психологи бы сказали, что нельзя полностью тонуть в своем партнере, но Саша искренне не догонял. Типа… а как проводить время с кем-то, кроме своей любимой?.. Его хуевило тоже, хотя Смирнов не показывал. Но идея с книжкой ему завайбила. Не для того, чтобы хайповать, а чтобы… помнить. Помнить больше, чем безликая фотка, которая будет выбита на могильной плите Мальвины, пока ее останки разлагаются под слоем земли. — Конечно, у вас будет резня и серийник, — внезапно цедит Серафим, — я ж с вами учусь, да? Вот тут у Андрея удержать его уже не получается. Плакса подрывается, и наперерез ему, прекрасно считывая намерения, встает Макс. У них реально внушительная разница в габаритах, но Серафим… это же Серафим. Ему было поебать. — Успокойся, — мрачно цедит Макс. — Я не… — Че ты «не», блять? — только сильнее распаляется Плакса. — Ты только что прямым текстом сказал, что винишь и в нападении на Глеба, и в смерти Мальвины меня. Поэтому я и говорю, что вас тут всех прирежут, как свиней, вы ж мои одноклассники! Ты вот именно про это и думал, а? — Я не виню тебя в смерти Мальвины, — возражает Макс. И в глубине души сам понимал, что… врет. — Но я виню тебя в том, что Глебу стало хуже. Вчерашнее — это просто акт эгоизма и заботы о себе, не более. Ты так пиздел направо и налево про свою великую любовь, что… За секунду до того, как они все-таки сцепились, между ними выскочил Саша. Смирнов с недавних пор начал заниматься боксом, и в теории, мог бы вырубить обоих, но у него не было цели пиздить. Просто затормозить и дать возможность Ане повиснуть на Максе, а Русику сгрести в охапку Серафима. Но даже ему Плакса ухитрился все равно вмазать локтем в живот… — Йоу, чуваки, спокойно, спокойно! — восклицает Саша. — Охладите траханье, пж! — Потому что нехуй лезть не в свое собачье дело! — рычит Серафим. Макса, в отличие от него, завести было сложнее, но если это происходило, то… становилось страшно. — Ты называешь «не моим собачьим делом» судьбу моего лучшего друга? — огрызается Черанев. — Я им всегда дорожил и дорожу. Не только тогда, когда мне удобно и когда мне нравится, что меня любят-обожают. И я никогда не отворачивался от него, когда у него были проблемы. Макс молчал. Долго, блять. Но когда вчера вечером он дозвонился до больницы и ему сказали, что к Глебу нельзя прийти, потому что ему плохо… В этот раз Русику пришлось буквально ногами с полом срастись, потому что бесновался Серафим в его руках реально страшно. А особенно страшно становится, когда становится ясно, что… молчала долго и Аня. А когда эта чувашская женщина гневается… Она любила Глеба как брата. И любила Макса, который сейчас натурально разъебывал по фактам, как не любила даже всю эту жизнь саму по себе. Они — самая долгосрочная пара класса, и про них буквально можно сказать, что муж и жена — одна сатана. Потому что Аня была солидарна с каждым его словом. — А ты бы пиздился за Лали, например? — хмыкает она, аж смело вставая между Серафимом и Максом. Ей не страшно. Во-первых, старший брат поставил ей такой удар, что любой пацан отлетит. А во-вторых… если Плакса не конченный, то ей ничего не сделает. А ведь Аня всегда раньше хорошо к нему относилась. Но Глеб… Глеб был ей дороже и ближе. По понятным причинам — она банально лучше его знала, потому что общалась годами. — Если бы появился некий пацан, не уважающий ее настолько, что реально думает только о себе, о собственном «облобызай меня сию секунду или вали», а потом она бы серьезно пострадала, а он бы поперся к ней явно даже не с целью поддержать, а просто… ради себя? Хочешь быть счастливым? Пожалуйста. Но зачем нужен был вот этот поход? Попрощаться небось думал, а? Ага, с парнем, который провел сутки в искусственной коме, а до этого пережил клиническую смерть. Спасибо, что Андрея с собой в палату не додумался притащить. И в наше собачье дело мы лезть будем, если нашему другу что-то угрожает. И если с Глебом хоть что-то случится по твоей вине… — если он умрет, очевидно. — Я очень надеюсь, что тебе хватит совести не себя опять жалеть. Я всегда к тебе хорошо относилась, ты знаешь. Люби кого хочешь — это не твоя вина, да. Но твоя вина в том, что твоя боль настолько тебе все заглушает, что ты и не задумываешься, когда разрушаешь других. А если моего парня хоть пальцем тронешь… Аня замолкает, не договорив, но качает головой, горько усмехаясь себе под нос. Она не хотела доводить до такого. И она знает, что Макс — тоже. Но вот даже сейчас… Серафим эмоциям поддается вместо того, чтобы думать. И тут в повисшей тишине присвистнула даже Алина — великая Мози, которая обычно считалась самой агрессивной из девочек. Но даже она знала, что, если у тебя в кровь есть чуваши, то… Не смотрите, что Круппова такая тоненькая. И снова — тихо. И даже Русик не сразу понимает, почему Серафим вдруг так неожиданно у него в руках обмяк. — Да пошли вы, блять… Пошли вы! — вскидывается он напоследок, но это уже не злость как таковая, а скорее… обессиленная агрессия в попытках защититься. Плакса выворачивается из рук Тушенцова, чтобы тоже вылететь из класса, как сделала это Лали, но… Русик готов был поклясться, что глаза у него мокрые. И когда дверь снова хлопает, он интересуется очень устало как будто бы в воздух: — Ну и нахуя? Он не отрицал, что Серафим умел быть редкостным мудлом. Прям вот умел. Но, возможно, играло роль то, что он другой стороны Плаксы видел гораздо больше. Это были не только такие, ну, обыденные вещи, типа разбить ебальник тем, кто ржет, когда Русика разбивает приступом Туретта, или попереживать за их с Данечкой отношения. Типа… Русик всегда знал, что какая бы хуйня не случилась в жизни, он может прискакать к Серафиму, и тот реально, блять, что-нибудь придумает и сделает. Даже если у самого крышняк отъезжает. Может, играло роль то, что Русик всегда считал себя больше другом Серафима, чем Глеба, хотя последним искренне восхищался. Хуй знает, что именно. Но… — Посрались все, блять, — продолжает Тушенцов и неожиданно резонно интересуется: — У меня у одного ощущение, как будто мы на могиле Мальвины сейчас пляшем? Нет, у него не было цели кого-нибудь пристыдить. Просто… Русик в моменте почувствовал, что так смачно заебался. Ссора с отцом, смерть подруги, а тут еще… вот это. — Я не отрицаю, что сорвался, — медленно-медленно начинает Макс, обнимая Аню, — за что у всех прошу прощения. И у Мальвины — тоже. Но меня заебало, что весь мир крутится только вокруг бедного и несчастного Серафима, которому больно… и который дальше своего носа при этом не видит. Русик вздыхает. Никаких сил спорить у него не было, и поэтому он оборачивается к совсем потерянному Андрюхе, прося: — Найдешь его, а? Я ваши шмотки заберу. И Лалькины тоже. Все равно он ща никого, кроме тебя, и не послушает… Лальку бы послушал, но Лальке и самой хуево ща… И вот в этот момент так громко прозвучало то, как хмыкнул Макс. И взгляд, который он бросил на Федоровича, так и говорил что-то вроде… Не забывай, как все закончилось с Глебом. Андрей свой взгляд отводит — не выдерживает прямого взгляда Черанева. Эта его стужа Коми давала ему холодный разум, но сейчас он явно был слишком встревожен из-за своего лучшего друга, что было понятно, и что Федорович не осуждал, потому у него не было никакого желания ввязываться в спор. А что уж говорить о его горячной женщины… Чуваши-то тюркское происхождение имели. Южане… И потому сама Аня ничего не говорит вовсе — просто к парню своему жмется, благодаря разнице в роста аж в двадцать сантиметров способна просто уткнуться носом ему в грудь. Это нормально, что каждый вступается за того, кто им ближе и дороже. А Федорович тем временем тихо благодарит Русика и плетется в коридор. Сначала он рассчитывал, что Серафим просто вышел подышать в коридор… но здесь он его не находит, и тогда становится тревожно. Андрей ищет его и в мужском туалете, и в женском… Потом — по другим этажам. И с каждым новым открытым пустым помещением… Становилось все более дурно. Последнее место, которое он проверяет — крыша, но и там лишь воет ветер. И тогда… — Простите, Юлия Васильевна, — запыхавшийся Андрей едва не вваливается на урок пятиклашек с руководительницей. — А Светка… — Ее уже забрал Серафим, — отвечает Круппова, вмиг перехватывая его тревожный настрой. — По просьбе родителей. Андрюш… все в порядке?.. — А… — отмахивается он, ломко улыбаясь. — Простите, я напутал. Думал, они еще не ушли. Все хорошо. Нихуя. Почему он опять это делает?.. *** Лали просто не могла слушать все, что происходит в классе — когда свои же сцепляются… это неприятно. Но ещё неприятнее осознавать, что она, как староста, все же должна с этим что-то сделать, но… не может. Она же даже в старосты выбилась в этом году только ради Давида — Венцена с легкостью ей уступила. А Лали… О себе думала. Не о классе и даже не о поступлении, хотя любые заслуги и факультативы очень помогали при беседе с приемной комиссией. Нет, она не думала о бонусах, не думала об одноклассниках, она просто… ей как разум затмило. И сейчас тоже сбежала. Не пыталась строить из себя королевы драмы, не хотела, чтобы за ней кто-то шел, а просто… кровь спрятать хотела — ногти она всегда делала именно заостренной формы, но не со слишком толстым покрытием, потому… это буквально как маленькие орудия для убийств. Но глупо было бы отрицать, что Лапина не понимала, что за ней пойдут — потому и заныкалась снова в женском туалете. Серафим-то, как и на прошлом уроке зайдёт спокойно, но это наилучший вариант. Главное, чтобы не Давид. Он не должен этого видеть, он не должен… узнать. Лали не плачет. В начале урока очень хотелось, но после того, как рыкнула на Виолу, все чувства и эмоции так отрезало. И вот она вновь стоит, держа руки под струей воды, только на этот раз не холодной, а почти горячей, позволяя ей обжигать следы на ладонях. Боль отрезвляет. За шумом открытого крана она и не слышит, что дверь открывается — понимает, что кто-то зашел просто по дому, что боковым зрением движение заметила. — Все в порядке, Сим, я сейчас приду, ты только ничего не говори… Давиду. Она хотела сказать — Давиду. Но в этот момент обернулась через плечо… именно его и увидев. — Ничего не говорить мне? — прекрасно поняв, к чему она вела, всё-таки уточняет Деймур. — У нас появились секреты друг от друга? А он ведь и не понял сначала, что именно имел в виду Серафим, когда говорил про ладони. Но в эту же секунду Давид замечает, что вода, стекающая в слив, приобретает подозрительный розовый оттенок. И он едва не задыхается, когда понимает, что это. В мгновение ока Деймур оказывается рядом. Он выключает воду, чтобы иметь возможность взять ладони Лали в свои, и… эти яркие следы-полумесяцы ощущаются действительно как ножом по сердцу. И судя по тому, что они достаточно глубокие, это был… не первый раз?.. — Блять, Лаль, — выдыхает Давид ошарашенно. Все события последних дней мешаются в голове тревожной кашей, и из нее так сложно вытащить что-то связное… Теперь все мысли перекрывает страх за нее. Все еще сохранялся риск, что посреди урока в туалет может выйти кто-то из девочек и увидеть их в двусмысленном положении, но Давиду поебать — он Лали обнимает, крепко прижимая к себе. И вот в эту секунду… он реально не знает, как правильно подступиться, как начать разговор. Значило ли это, что Давид сбежит? Да нихуя. — Пошли в медпункт, я обработаю тебе руки, — мягко предлагает он в итоге. А там… если получится за что-то зацепиться… — Пошли, Лаль, реально, надо… Она чувствует, как у него в груди бешено стучит сердце. И внутри у нее все тоже перекручивает, поджилки аж дрожать начинают, но при этом это — физическая реакция тела, которое успевает осознать стресс раньше, чем разум. В голове у нее… опять все туманом заволокло. Словно они с Давидом стоят не посреди школьного женского туалета, а где-то в лесу поблизости от водохранилища, и этот блядский влажный пар все валит и валит, заставляя не видеть друг друга. И все его слова как эхо воспринимаются… Сердцу тревожно, тело бьет мелкая дрожь, а сознание никак не откликается на зов души. В нем долбит вопрос про секреты друг от друга. Да. У Лали сегодня тайна имеется… вполне весомая. О которой она по-прежнему не отказывается, потому что ей кажется, что она буквально лопнет мозгами во кафелю, если этого не сделает. И она по-прежнему не может предупредить Давида, потому что… — От медпункта придется брать ключи у охраны, он же закрыт постоянно… — рассеянно отвечает она, глухо едва не скуля Давиду в шею, но потом все же немного отстраняется, стараясь не испачкать его кровью. Большую часть она уже смыла, но из необработанных ранок понемногу выделялась новая. — Прости, пожалуйста, я просто… я так не хочу, чтобы ты переживал… И тут двойное дно — этим она как бы отвечает на вопрос про секреты, что вот не хотела ему говорить, чтобы он не волновался. Потому что это уже делает ее совсем не… идеальной. А сейчас она хочет. Сейчас ей хочется быть из пластика, чтобы кровь не шла. Ей хочется быть улыбающейся Барби, неспособной на неправильные поступки… ведь одновременно с темой о секретах, Лали вкладывает второй смысл — она не скажет ему о задуманной казни Депо по той же причине. Лишь бы Давид не тратил на нее свои нервные клетки. Ее, блять, в ситуации с потихоньку вырезающимся классом не хватало… Что-то внутри Деймура сейчас болезненно хрустнуло. Не хочу, чтобы ты переживал. Во вторник ее попытались изнасиловать под бутиратом. В среду у нее на глазах жестоко убили одноклассницу и почти напали на нее. В этот же день Давид совершенно случайно узнает о странном звонке. Сегодня четверг. Она выбегает из класса в совершенно расстроенных чувствах, он находит ее с окровавленными ладонями, и тогда она почти прямым текстом говорит ему о некоем секрете, который хранит, буквально плача. Не переживай, да? Давид Лали от себя не отстраняет, хотя ему важно было бы сейчас увидеть ее глаза. Но он все равно говорит максимально прямо: — Почему я не должен за тебя переживать, почему ты этого не хочешь? Я вот хочу. Я хочу и буду переживать за свою любимую девушку. Мы же вместе. Это значит, что мы вместе решаем проблемы и вместе разбираемся со всеми. И если тебе сейчас плохо, я не собираюсь стоять в стороне, понимаешь? Это даже не обсуждается. Он сам не замечает, что в этот момент его голос звучит не максимально мягко и сладенько, как обычно, а в нем буквально звенит сталь. Давид не злился на саму Лали, но злился на то, что она сейчас… как будто пытается его от себя оттолкнуть. А он-то всеми руками и ногами в нее вцепился. Он собирался сделать ее своей женой, построить полноценную семью, и это желание не изменит ничего, что бы между ними или у них не произошло. Давид был безукоризненно уверен, они — судьба друг для друга. И именно это знание заставляет его сейчас сжать тонкую талию крепче, вынося однозначный вердикт: — Я тебя никуда не отпущу, пока ты мне все не расскажешь. А потом мы вместе решим, что будем с этим делать. Я серьезно, Лаль, я буквально не выпущу тебя из своих рук, пока все не услышу. Буду за тобой по пятам ходить, поняла? А у нее буквально ножки подкашиваются. От вот… тона этого. Тем не менее, когда Лали поднимает руки, чтобы за Давида зацепиться, хватается за его шею не ладонями, а предплечьями. Чтобы не испачкать. Она же просто… просто… Впитывает в себя все то, что он сказал — примерно то же до нее ведь и Серафим доносил. И при этом млеет буквально от того, как он… вот обещанного тирана включил, да. Ей… нравится?.. Ведь… — Прости, — сипло просит она, и теперь сердце беспощадно долбит уже у нее, хотя тело… больше не дрожит. Напротив — обмякает почти. — Я… Ты же знаешь, что ты у меня первый во всем. Первые отношения, — с Куликом-то, к счастью, они не встречались и потому с подобными проблемами не сталкивались, в которых ей бы приходилось пускаться в рефлексию и чего-то бояться. — Я просто… Наверное, не осознала ещё? Не привыкла, не во всем подстроилась, и… Вот это было важно. — Не привыкла, что мной могут дорожить, — продолжает Лали совсем тихо, зная, что Давид каждый ее вздох ловит. — Вот так. Как девушкой. Я постоянно сомневаюсь, что я этого стою. Не в тебе сомневаюсь, а в себе, понимаешь? Я же… я не понимаю, как не быть той, кем меня делали с детства. Мы… мы говорили уже об этом, да. И я просто… я так теряюсь иногда. Не понимаю, что значит вот это загадочное «быть собой», когда я вообще в душе не ебу, кто я такая. Какая из этих Лаль настоящая. И… это как перманентный кризис идентичности, но ведь правда в том, что… Ты — единственный, кому удается это контрить. И мне нравится, что у нас все так быстро закрутилось, я люблю каждый момент, который мы провели вместе — и до отношений, и уже в них. Но все эти обстоятельства вокруг… я про Кулика. Про Мальвину. Понимаешь, когда ее убивали… Я же замерла просто. Я стояла, хлопала глазами, с места сдвинуться не могла, и если бы не Сима… Я бы просто умерла с ней и даже пискнуть не смогла бы. Да. Лали прекрасно чувствует, как Давид всем телом вздрагивает, и потому она спешит переключиться: — Я не хочу быть вечной дамой в беде. Я хочу… быть бойцом. Я хочу чувствовать себя сильной и могущественной. Какая мне работа в следственном комитете, какая полицейская академия, если… я вот такая вот. Не могу за себя постоять. И то, что случилось с Депо… Я думала, что оно не оставило на мне следа. Каждый раз, когда ты рядом со мной, я действительно об этом не думаю. Только с тобой мне легче. Но когда я остаюсь одна… Я словно снова чувствую, как он меня лапает. И это так… унизительно. И я не могу, не могу, не хочу… Я хочу с ним разобраться. Сама. Но я знаю, что ты меня не отпустишь, когда узнаешь, что за дичь я задумала. Когда ты увидишь то… на что я реально способна. И я… я… Мне правда это нужно. Но если тебя это разочарует… Вот тут-то горло сводит спазм, возвращая возможность чувствовать эмоции. Возвращая возможность… плакать. И все же Давид… он — ее самая гарантированная контра. И страх. Страх его потерять. Потому Лали дальше, пусть нос и закладывает от подступающих слез, буквально потоком сухих фактов выпаливает: — Вчера в больнице я стащила из палаты Глеба диазепам. Все знают его как валиум. Я собираюсь растолочь его в стакане виски. Мы сделаем это у Вики дома после уроков. Там целый план. Он должен тоже почувствовать себя униженным и беспомощным. Я должна сделать все сама. Но… на последней фразе голос вновь дрогнул: — Если для тебя все это слишком, то я… Поймет? Ещё как. Но выдержит ли?.. — Блять. Давид даже не сразу осознает, что это именно он сейчас сказал. Звук собственного голоса перекрывает активный скрежет шестеренок, вертящихся в голове. Он ведь и сам хотел разобраться с Куликом, не собираясь оставлять произошедшее без внимания, но Деймур остановился на более традиционных способах — менты и заявление. И поэтому сейчас то, что сказала Лали, на мгновение ставит Давида в ступор. Ему теперь нервно от любых вещей, в которых участвуют какого-либо рода препараты. И сейчас в голове целый ворох мыслей, но все они крутились не вокруг какого-то осуждения Лали, а скорее наоборот. А если переборщит с дозировкой? А если диазепам, растворившись в алкоголе, сыграет как-нибудь… не так? Черт знает, как он может среагировать со всем тем дерьмом, которое постоянно циркулирует в крови Кулика. А если он захлебнется? А если девочки, поддавшись эмоциям, не успеют среагировать? Они все еще могут свалить внезапное исчезновение Артема на орудующего в городе маньяка, и что-то подсказывало Давиду, что папаша его искать не будет, и… О чем он думает? На мгновение внутри всколыхнулось что-то вот это вот… про доброе и вечное, заставившее его в свое время поступить в педагогический. И тут же его перекрывает совсем другая сторона Давида… За любимую женщину можно и убить. Особенно если ей сделали больно. — Так, блять, — поток мыслей в голове остановить было сложно, но Давид все равно начинает говорить, — я все еще не отказываюсь от своих слов. Я пойду с тобой. Не то что бы я собираюсь спасать ублюдка, если он вдруг захлебнется, но… Просто проконтролировать ситуацию. Особенно если он попытается опять сделать больно тебе. Мне нужно быть рядом, но я не буду вмешиваться. Он… заслужил. И я не… Так медленно приходит осознание. Это безумие, чистой воды сумасшествие, бред, но… Но Давиду оно даже… нравится. — Я не собираюсь тебя останавливать, Лаль. Хотя я немного обижен, что ты рассказала все Серафиму, но не сказала мне. И все же… Вдвоем против всего мира. Он всегда так хотел. — Я боялась! — поспешно пыхтит она. — Я постоянно боюсь, я… Даже вот это, с руками… Я не понимаю, зачем я это делаю. Просто бывает, что эмоций очень-очень много, и я не… не могу с ними справиться. И я больше всего корю себя, если злюсь. Типа знаешь… Разве принцессы могут злиться?.. Нет, головой я понимаю, что реальные правительницы бывали очень и очень кровавыми… Там, знаешь, княгиня Ольга или графиня Батори какие-нибудь, ну или в кино там… Дейнерис вот. Прости, просто сегодня с Симой «Игру Престолов» вспоминали. Но эти чувства внутри, я не могу справиться с навязанными мне стереотипами. Типа… Я же на принцессе Карамельке росла. А ещё на Одетте. Но вот… в мультике с Барби сделали, что Одетта и Одиллия — это буквально разные люди, хорошая и плохая, а я… Ты видел же у меня в комнате постер «Черного Лебедя»? Это мой любимый фильм. Там героиня главная становится королевой лебедей и буквально сходит с ума, стараясь быть и Одеттой, и Одиллией сразу. Чтобы постичь… совершенство. В конце оказывается, что она проткнула себе живот прямо на премьере. И я… Прости, я с темы на тему скачу?.. Просто… и вновь — облегчение такое. Давид ее не осудил. Не бросил. Он же буквально… только помощь предложил. И пусть Лали все еще боится показывать ему свою темную сторону во всей красе, но… Теперь вдруг даже… захотелось?.. И в этот раз не ради самосаботажа. А потому что… он вновь доказывал, что никогда ей не врал. Сказал же… что примет любой, вот и… — Я так сильно тебя люблю, так люблю… — сбивчиво шепчет Лали Давиду в шею, оставляя мимолетные нежные, но так много значащие поцелуи прямо поверх ею же оставленных засосов. — Так люблю, ты не представляешь… И я… я очень боюсь тебя потерять… У Давида в этот момент буквально огромный булыжник с души сваливается. И он и сам Лали целует туда, куда дотягивается, а потом в порыве еще ближе к ней прижимается, чтобы заверить: — Не потеряешь. Никогда-никогда. Кто-то же должен спорить, что я люблю тебя сильнее!.. И пока Лали возмущенно пыхтит в него, Давид просто… в этот раз он ее на руки не поднимает, но, перехватив за талию поудобнее, все равно отрывает от земли. Так и выносит в коридор, даже находя в себе силы улыбнуться. Он даже понятия не имел, чем закончится самосуд над Куликом. Но ему… так поебать. Ведь самое главное — это то, что они сто процентов будут вместе. — А сейчас мы идем до охраны, — все еще продолжает страшно тиранить Деймур. — И я временно переквалифицируюсь в доктора Деймура, чтобы обработать тебе руки. И ведь они оба еще не знали, что на этом сюрпризы сегодняшнего дня не закончились. *** Глеб Викторов привык, что его все зовут вторым. Вторым после Глеба Голубина. Этого пострадавшего обожал почти весь класс, что постоянно подчеркивалось — он находил общий язык с ублюдком Артемом, с ним встречался Серафим, через которого подтянулась и Лали, с ним плотно дружили Макс, Аня, Саша, через которого подтянулась Венцена, его обожала покойная Мальвина, им восхищались Руслан и Даня и даже… Федя. Этот двухметровый кабан-переросток, подлизывающий самым мерзким учителям их школы — Машнову и Замаю. Викторова они унижали всей троицей, коверкая его псевдоним «Три дня дождя» на «Три дня говна», а Ефимов ещё и сверху масла в огонь подливал, постоянно смеясь, что Глебушке придется лечь в рехаб, чтобы избежать призыва после школы — точно же никуда не поступит. Да, у него не было богатеньких родителей, чтобы в случае чего учебу оплатить. У него… вообще никаких не было. Глеб вырос в детском доме. Их приют прикрыли пару лет как Лапины, переселив оставшихся воспитанников в Истру и обещая построить тому современную замену. Он остался заброшкой, на которой теперь тусовались всякие малолетние наркоманы, которых гоняли менты. Викторову повезло ни разу не попасться, потому что он… тоже это делал. В седьмом классе его усыновила семья Мазеловых, чтобы государство выдало им что-то вроде капитала — сами-то жили бедно в блядском трейлерном парке. И пусть с их родным сыном, Ильей, они отлично поладили… Глеб все равно постоянно сбегал на эту чертову заброшку. Его менты ни разу не спалили, потому что он знал каждый уголок и закуток этого здания. Илья считал, что у Глеба биполярное расстройство. Денег на частных докторов у них, конечно, не было, а оказаться навечно запертым в государственной больнице он не хотел. Вот и… терпел. Терпел депрессии. Те месяцы, когда ему просто хотелось сдохнуть. Когда он либо не спал по несколько дней, либо делал обратное, неделями проебывая школу. Когда он либо не мог есть вообще, либо жрал как не в себя, чтобы заполнить пустоту внутри. И хуже всего было то, насколько… сильно болела душа. Когда у него была депрессия, они подружились в девятом классе с Серафимом. Долгое время были неразлучны почти — Илья расстраивался, думая, что его кинули, а Лали… Глеб знал, что она постоянно говорила своему лучшему другу, что Викторов — деструктивная личность. И оттого ему было ещё противнее, когда эта богатенькая золотая девочка вступалась за него перед Федей. Пошла она нахуй. И Серафим туда же — ведь он разорвал их дружбу сразу, как Глеб впал в особо сильную маниакальную фазу. Когда его всего перекручивало от эйфории, когда он перестал спать вовсе, словно сидел на спидах, но вместе с тем стал агрессивнее. Что, один больной не может вытерпеть рядом второго такого же? Глеб ненавидит эту жизнь. Но больше всего — эту школу и практически каждого человека здесь. Лучше он себя чувствовал лишь тогда… когда читал дневники Эрика Харриса и Дилана Клиболда, которые отныне можно найти лишь в даркнете. Эти ребята его понимали. Вот и сейчас он сидел за своей задней партой в кабинете ненавистной математики ненавистного Замая и читал переводы любителей Колумбайна на закрытом форуме с помощью VPN, когда ему пришло сообщение от Призрака. Хороший чувак. Вместе в детдоме росли — только этот чел на несколько лет старше. И теперь именно он стал его дилером — сейчас они договаривались на пять грамм мефедрона. Раз Глебу не светят нормальные лекарства… остаются лишь эйфоретики. И едва он блокирует свой дешевый андроид с треснувшим экраном… телефон выбивают из его рук. Перед ним выросла длинная фигура Феди. — Че сидишь, блять? — издевательски протягивает Ефимов. — Совсем не интересно стало с одноклассниками? А ведь Федос тоже был на взводе. И причиной этому был далеко не нормальный Глеб и даже не покойная Мальвина. Не, нихуя. Причиной внезапного взрыва внутри стал перформанс Серафима на литре. Федя ведь скучал по их дружбе втроем. Да, они были абсолютно разными, но при этом всегда находили какие-то общие темы. Больше всего Федос тусил с Андрюхой, но и с Серафимом таскался. Иногда, блять, и его самого таскал — с их разницей в росте это было проще простого, и Плакса так страшно бесился с этого… Он скучал по их дружбе. Даже несмотря на то, что лучшие друзья кинули его, как только Федос нашел себе покровителей. Даже несмотря на то, что они теперь, очевидно, ебались. Федос бы все простил. Он реально хотел еще хотя бы раз потусить вместе, как раньше. Спеть ебучую «Некуда бежать». И сегодня он даже подумал, что у него… есть шанс. Он хотел прям влезть в стычке Серафима с Максоном, и хуй знает, чем бы это закончилось. Но Плакса сбежал быстрее, чем Ефимов успел сообразить, а потом за ним свинтил Андрюха, и Феде только и оставалось, что вырвать у Русика их рюкзаки и самому перетащить в кабинет математики. Дело близилось к звонку, но ни Андрюха, ни Серафим так и не появились, и Федя нервничал. А если Федя нервничал, у него просыпалось настроение доебаться. И великий пиздострадалец Три дня говна подходил для этого лучше всего. — Да отъебись ты от него, — фыркает впереди сидящий Русик. Он, вообще-то, тоже общался с Викторовым тогда, когда с ним дружил Серафим… и тоже отвалился тогда, когда это сделал Плакса. — Не трогай. Русик бы, может, и вступился бы полноценно, но у него… просто не было сил. Так и сидел, растекаясь на Данечке — единственной своей батарейке. — А че ты за него вступаешься? — фыркает Ефимов, одним движением скидывая с парты все вещи Викторова. — Нахуй тебе этот нарик сдался? Бля, да я в жизни существа не видел более жалкого, чем ты… А этот молчит. Сидит, блять, на него глазищами злыми пялится. И это выбешивает Федю еще сильнее. Он дает ему затрещину, но такой силы, что Глеб просто… впечатывается лицом в парту. Данечка впереди закусывает губу. Показалось, или что-то все-таки хрустнуло?.. — Я вот иногда смотрю на эту рожу и думаю… — продолжает абсолютно невозмутимый Федя. Вот ударил его, и даже клубок эмоций внутри как будто немного раскрутился. Но в этом смысле Феде гораздо больше нравилось бить… словом. Так его научил Замай. — Может, наш маньяк даже ближе, чем кажется? Может, это ты Мальвину и прирезал, а? Ну вы посмотрите на него, он же реально ебанный шизоид! И ржет. — Какой же ты конченный!.. — взвизгивает вернувшаяся из медкабинета Лали, тут же подбегая, чтобы собрать в пола вещи Глеба. Да, она считала Викторова деструктивной личностью и переживала за Серафима, когда они общались, но… Волнение за лучшего друга не заставляла ее плохо к Глебу относиться. То, что может быть деструктивен для близких — это просто объективный факт, никак самого парня не окрашивающий. И Лали было искренне его жаль, когда до него доебывались. Особенно Федя — единственный из всего класса, кто открыто огрызался на Давида помимо Кулика, и который подлизывал жопы Славе и Замаю. Тогда в Лапиной просыпался праведный гнев. Она собрала и тетрадь, и учебник, и ручку, и… телефон, у которого с краю экрана аж кусочек стекла вывалился, и аккуратно сложился все в рюкзак Глеба, чтобы выпрямиться и продолжить: — Как же ты изменился, — качает головой, презрительно кривя пухлые губы. — Федь, ты же нормальным до лета был. Но сейчас… Так хочешь быть похожим на этих двух уродов, что смеют звать себя учителями? Не удивляйся, что Сима и Андрей больше тебя знать не желают. И не трогай Глеба. Глеба, который… все это время так и лежал лицом в парту, как его и припечатало. Старался не всхлипнуть, но даже уже не от обиды, которой просто не осталось, ведь вместо нее осталась лишь чистая ненависть, а от боли. Из носа шла кровь. Капала на стол. Но теперь Викторов просто медленно поворачивает голову, так и продолжая лежать на парте. Глаза маниакально блестят, а он… улыбается окровавленными зубами, когда елейно тянет: — Может быть, это и я маньяк, Федь. Но на твоем месте я бы тогда опасался… не ты ли будешь следующим, а?.. И смеется. Тихо, но максимально безумно. А потом резко поднимается, напрочь игнорируя то, как кружится голова — до мерцающих перед глазами звездочек. Он был выше Лапиной, дай бог, сантиметров на пять и теперь с легкостью вырывает из ее… перевязанных рук свой рюкзак. Да. Точно. Кисти рук перемотаны бинтами. Крови не видно, запястья целы, но… Кто, как не человек, написавший целую песню об аутоагрессии, знал, насколько она разной может быть? — Мне не нужна твоя защита, деструктивная teacher’s pet, — и намеренно изображает вот этот ужасный русский акцент в английской речи. Прошелся сразу и по тому, что… А Лалька-то такая же безумная, как Серафим ее? И как… сам Глеб. И смела что-то на него пиздеть. И вдобавок он надавил и на то, что знает все про нее и учителя. Тихие, молчаливые и закрытые ученики… обычно самые внимательные. И сейчас он просто выходит из кабинета, напоследок сплюнув на пол кровь. Им можно прогуливать, а ему нет? Лучше он проведет время с Призраком. И хуй ему Деймур что сделает. Он, кажется, ничего дальше пизды их старосты не видит, иначе бы давно что-то сделал с тем, как травят Глеба. А Лали… у нее руки опять подрагивают. Особенно когда звенит звонок на урок, в кабинет входит Замай, которому поебать на кровавую вонищу в классе, она замечает, что с ними нет ни Серафима, ни Андрея. *** — Сим, Сим, Сим! — Бетси сама не понимает, что уже кричит, но на предыдущие попытки его дозваться брат не отреагировал. — Сим, не беги ты так, пожалуйста! Она ничего не понимала. Они договорились встретиться после уроков, и Света, как и говорил Серафим, подготовилась. Даже немного перевыполнила их план — в свой маленький детский рюкзачок она ухитрилась сложить не только часть своих вещей, но и немного одежды для брата. Он ведь тогда сбежал… буквально без всего, на самом деле. Только с телефоном, и маленькая девочка, которая слишком рано стала взрослой, позаботилась и об этом. Но он влетел к ней уже на втором уроке, наговорил Юлии Васильевне, что их срочно ждут родители, ничего не объяснил, а теперь просто волочил ее за собой по улицам Южного Порта. Еще когда выходили со школы, поругавшись с охранником, Свете показалось, что у него слишком красные глаза. Но ведь… Иногда Свете казалось, что Серафим просто не умеет плакать. Она столько раз становилась свидетельницей сцен, когда он лежал на полу в крови, пока папа запинывал его тяжелым ботинком, и сама Света рыдала навзрыд, а их Сима ни звука не издавал. Даже улыбался еще, говорил, что все хорошо. Но сейчас она точно видела, что у него глаза были красными, она точно чувствовала, что брату больно и плохо… Дети в двенадцать не должны знать, что такое больно. Свете это понятие было известно слишком хорошо. — Что случилось, Сим? — упрямо спрашивает она, понимая, что планы поменялись из-за того, что ему просто плохо. И вдруг догадка… — Сим… Глеб умер, да?.. — Не произноси это имя при мне! — вдруг едва не рычит Серафим. — Блять, Бетс, не надо, не говори про него, пожалуйста… — Ладно… — совсем растерянно соглашается младшая Плакса. Юлия Васильевна не распространялась в подробностях о том, что произошло и почему их всех просят быть очень осторожными, но слухи по школе разлетаются быстро. Света знала, что пострадал Глеб, и, конечно, прекрасно знала, что Серафим с ним встречался. Знала, что брат его очень-очень любил, но потом… что-то произошло. Что-то, из-за чего папа очень громко кричал на Серафима и выволок его из дома за шкирку, а в ванной потом была кровь. Что-то, из-за чего брат потом постоянно пропадал ночами, прося ничего никому не говорить и заверяя, что у него все хорошо. Больше их с Глебом Света не видела, и она быстро поняла, что это, видимо, все, но… Ей все равно казалось, что Сима очень любит Глеба до сих пор. Она так думала до вчера, пока не увидела его с Андреем, пока не увидела, как тот на ее брата смотрит. Света быстро приняла и это. Она просто очень хотела, чтобы их Сима был самым счастливым, потому что он этого очень заслуживал. Он всегда спасал ее от гнева родителей, а она просто… хотела спасти его. Вот так вот, по-взрослому. И сейчас не понимала, почему он не говорит ничего. Поругался с Андрюшей? Его обидели в школе? Пока они почти бежали по улицам, Света все пыталась рассмотреть… вроде синяков новых нет. Но эти свежие бинты на руке… Он опять… опять… была кровь?.. В итоге младшая Плакса даже не понимает, как они оказались около дома. Успела только вцепиться в рукав брата, еле слышно шепча: — А если… — Он не дома, — отрезает Серафим решительно. — В четверг он всегда съебывает в церковь даже раньше, чем мы уходили в школу. Тоже верно. В семье Плакс в принципе отсутствовало понятие семейных завтраков. Они всегда завтракали сами, и Серафим каждый раз подпихивал Бетси часть своей порции так, что она даже не замечала. Всегда сами уходили в школу, возвращались из нее, мыли посуду, убирались дома, стирали… Если ты не ухаживаешь за домом, ты бесполезен. Это Света, которая умела даже шить, усвоила быстро. И пока брат выуживает у нее из рюкзака ключи, открывая дверь, Света сдавленно шепчет: — Я там… я не только свое собрала… Я даже ту твою рубашку нашла… — Черную? — А тут он к ней все-таки оборачивается. Серафим улыбается, но Света ведь видит, что у него глаза красные, и на щеках слезы засыхают. — Ну ты крутышка, малая… Ебать, Андрюше зайдет сто проц… Щелкает замок. Дома тихо. Конечно, их задрипанский домишка уже дышал на ладан. В основном жизнь внутри поддерживалась за счет ремонтов, которые мутил Серафим, или мелких перестановок — вроде, блять, поставить дверь в комнате девочек, чтобы Светке не приходилось переодеваться чуть ли не у всех на обозрении. Тут все было… жалким. Буквально дышало ебанной нищетой, а за несколько дней отсутствия Серафима как будто стало еще хуже. — Пиздец, — фыркает старший Плакса, косясь на почти отошедший дверной косяк. — И он еще мнит себя мужиком. Только изгаляться над детьми и умеет. На второй этаж они все равно почти крадутся. И даже Серафим не замечает, что идет по ступенькам так, чтобы не скрипнула ни одна половица. Там они заходят в комнату, предназначенную для девочек, и это тоже была заслуга Серафима — он буквально грызся с родителями за то, что не будут они, блять, всей толпой жить в одной комнате. — Чет мало собрала, — внезапно заявляет старший Плакса. — Го еще в рюкзак докидаем. — А твой где?.. — внезапно озаряет Свету. Кажется, он и сам только сейчас понял, что кое-чего не хватает. — А, — неопределенно отмахивается Серафим. — Андрюша заберет… Он обещал, что они пойдут вместе. И он реально… хотел пойти вместе. Вместе, блять. Какого хуя тогда так ебануло сейчас? Почему, блять, сорвался, даже не предупредив? Андрюша же сейчас там себе места не находит, особенно после этого перформанса в классе. Так почему… В голове все долбит, долбит, болью сочится, ядом и кровью… И в чем, сука, Макс был не прав? Разве что, в том, что если бы Серафиму было так похуй на Глеба, как думают все… Ему бы не было до сих пор больно. Нет, блять, нет. Андрюша заслуживает лучшего. Андрюша заслуживает гораздо больше, чем ссаный эгоист… на любовь не способный, что ли?.. Но он же любил, Серафим точно знал, что любил… Глеба — тогда, Андрюшу — сейчас любит, но… А ты ему-то хоть какие-то гарантии дать можешь? Серафима кроет. Дракон внутри просыпается. Светка докидывает остаток вещей, но потом настаивает на том, что и ему тогда надо взять что-то еще. Серафим покорно плетется за ней в бывшую свою комнату, а Светка, как взрослая, хозяйничает, вытаскивая и его легендарные адиковские штаны, и рубашку в клетку, которой было уже тоже лет пять… Но все передвижения сестры — как смазанное разноцветное пятно. Он долго держался, на самом деле. А сейчас ему просто… плохо. Очень-очень плохо от вот этого ощущения, что он — монстр. Почему ощущения? Это ж, блять, ебучая правда жизни. Он — монстр. Монстр, который разрушает всех. Они сегодня с Лали выяснили, что в них обоих живет кровожадная тварь. И вот монстры как раз лучше всего друг друга понимают и могут выдерживать. А Андрюша ведь… Его Андрюша — не монстр. Внизу вдруг хлопает дверь. И Серафим абсолютно уверен в том, что это не Федорович успел его догнать. — Сиди! — рычит старший Плакса, вылетая из комнаты. Светка плачет, а он выскакивает на площадку между комнатами, когда уже слышит топот ног на ступеньках… От первого удара Серафим успевает увернуться. Второй прилетает ему в живот, заставляя согнуться, потому что весь воздух из легких вышибло. Перед глазами пляшут красные точки, а отец рычит: — Я так и знал… Я так и знал, что ты заявишься, щенок!!! Он не успевает выпрямиться — новый удар тяжелого кулака прилетает по голове. Она гудит, и мир плывет перед глазами, когда Серафим валится мешком на пол, но… — Не смей!!! — Светка визжит, когда выскакивает из комнаты, налетая на отца со спины, как будто хотела выцарапать ему глаза. — Не смей его трогать! Он скидывает ее с себя, как тряпичную куклу, и Света падает, больно ударившись затылком об стену. Светка. Ярость подстегивает Серафима подняться. — Ублюдок, — хрипит он. — Ублюдок, ты… Я тебя сейчас убью… Он не давал отпора отцу никогда. Обычно это было продиктовано тем, что, отвлекаясь на избиения Серафима, отец не вспоминал о Светке. Но сейчас не менее тяжелый кулак Серафима впечатывается в челюсть родителя, и это… Еще один барьер, который слетел. Он не мог избить отца в ответ, потому что это… отец. А сейчас менталка трещит настолько, что… Завязывается настоящая драка. Серафим был моложе и быстрее, а еще гораздо опытнее в полноценных стычках, но Архип был сильнее. И сам страх, который он годами взращивал в единственном родном сыне, играл ему на руку. — Мне сказали, что ты нашел себе нового хахаля, жалкий пидорас!!! — рычит Архип, когда снова бьет сына по лицу. — Не переживай, я и его убью… Я разрушу все, что тебе дорого, я… Секунда промедления. Архип занял стратегически более выгодное положение — за его спиной была стена и больше защиты. Позади Серафима — лестница, и он был весьма ограничен в своих передвижениях, чтобы не упасть. Но когда звучит эта угроза, он… снова пропускает удар. И в этот момент теряет равновесие. В последний момент Серафим еще пытается взмахнуть руками, чтобы уцепиться хоть за что-то, но окровавленные пальцы соскальзывают с перил — у него разошелся шов на руке. И тогда он… падает. Свободное падение было не долгим, ведь скоро его висок соприкасается со ступеньками, мир вертится, а еще больно, больно, больно… А потом — темнота. И блаженное… ничего. К тому моменту Светка приходит в себя. И первое, что она видит — кровь. Кровь на перилах… и кровь на полу, текущая из головы Серафима. Он лежал внизу. Лежал, как переломанный. Как птица, которой крылья подрубили. И кровь текла, текла, текла… Света кричит. И тоненько взвизгивает, когда отец со всей силы бьет ее по лицу. — Заткнись!!! — рычит он. — Заткнись! Он… он сам упал! Я тут не причем!!! Господи, прости, я тут не причем!!! Архип Христосович судорожно крестится, лепеча молитвы. Он сам едва не падает с лестницы, когда слетает вниз… но не для того, чтобы поднять сына. Угрозы были в его стиле. Но реальное убийство… В приступе религиозного ужаса Архип Христосович вылетает из дома, бросаясь, куда глаза глядят. Он ведь знал, что щенок явится. И как чувствовал, когда закончил службу раньше. В церкви осталась Агафоклия, и Архип вернулся домой раньше, собираясь дождаться щенка… И не ожидая, что застанет его уже сейчас. Он ненавидел Серафима всеми фибрами души, но он не собирался нести на душе такой грех!.. Грех убийства. Он спас мир от Антихриста, но убил… А оставшаяся в доме малышка Бетси кое-как смогла сползти вниз. Она упала на колени перед Серафимом, рыдая. Постаралась его перевернуть, кудряшки со лба убрать, чтобы посмотреть, откуда течет кровь… И она кричит, когда видит. Рана была на лбу, почти у линии роста волос. Скорее всего, от столкновения со ступенькой. И из нее текла кровь. Много крови. Света помнила, что Юлия Васильевна всегда им говорила, что надо проверять пульс и дыхание, но она не может перестать как в бреду тормошить брата, умоляя: — Сим… Сим, пожалуйста… Не умирай!.. И именно в этот момент в их дом врывается Андрей, чудом не столкнувшийся с их отцом — тот лишь, как бреду, мимо пробежал. Тогда Федорович втопил так, что его слишком слабые и прокуренные легкие, периодами требующие помощи кислородного баллона, теперь страшно хрипели. Дверь ублюдочный родитель даже не закрыл — она осталась прикрытой, ударившись о косяк, когда тот выбегал. Когда Андрей со всех ног бежал к дому Плакс, тоже едва миновав охранника и просто от него сбежав, у него в голове рисовались самые страшные картины, а когда увидел до жути пересравшегося Архипа Христосовича, даже на него не отреагировавшего, сердце у него просто… задребезжало так, словно было готово засвистеть. Как чайник, блять, ага. А то, что он обнаруживает в самом доме… Чего сейчас стоило Андрею не взвыть от ужаса… По итогу он только свистит и хрипит, когда и сам валится с ватных ног на колени — штанами прямо в лужу крови, но все равно пытается говорить с Бетси, когда дрожащими, буквально ходуном ходящими пальцами сам прощупывает пульс на шее. — Светик, все хорошо… все хорошо будет, ты чего?.. Все… А сам понять не может, сердце вообще бьется или нет. У него пальцы сводит судорогами, и он давит на сонную артерию то слишком сильно, то слишком слабо, чтобы почувствовать практически нитевидный пульс. Он такой… медленный… Но есть? Да? Он же, блять, есть?.. — Блять! — в итоге матерится Федорович, уже будучи неспособным сдерживаться, но тут же просит прощения у девочки: — Прости, Свет, прости… я сейчас… ща… Он тоже пачкает руки в крови. А Андрей… Андрей крови боится. А ее тут столько, что… Он не понимает, что мир вокруг расползается прозрачными кляксами — зеркала отражают искажения, да? Но это лишь слезы. Андрей тоненько воет, пока шмыгает красным носом, потому что не может окровавленными пальцами разблокировать айфон, а фэйс-айди его с этой гримасой боли просто не узнает. — Сука, сука, сука… И это — тоже жалкий хрип. По итогу приходится наспех вытереть и пальцы, и экран телефона о собственный рукав, и пока он набирает «112» и… еще ждёт, блять, потому что гудки кажутся бесполезно бесконечными, то ещё умудряется лишь рычать сквозь слезы: — Нахуя, Сим?.. Зачем, блять?.. Почему один?.. Зачем?.. Зачем… И даже не понимает и того, что хнычет уже в трубку оператору. — Простите!.. Простите… Нужна скорая по адресу… Один оператор переключает на другого — с основной службы спасения конкретно на скорую, и Андрей ненавидит этот процесс всеми фибрами своей души, уже истерически вопя в трубку, что они должны не имя и возраст спрашивать, а моментально вызывать фельдшеров — у его парня дырка в голове, блять. И в этот самый момент… Серафим что-то мычит, руку у нему тянет… У него не хватает сил на что-то больше, чем просто мазнуть окровавленными пальцами по руке Андрюши. Прямо вот по его татухам, перекрывая черные узоры багровыми разводами. И Серафиму хочется… извиниться. И за татуху, и за кровищу, и за то, что напугал всех, и вообще за то, что… существует, блять… Он не хотел, блять, он никогда не хотел делать хоть кому-то больно, он просто… — Я… ты… я не… — бессвязно бормочет старший Плакса, но язык такой тяжелый, и голова гудит, и ему то холодно, то жарко, и… И сил, блять, нет, чтобы эту тяжеленную мышцу во рту ворочать… У него опять закатываются глаза. И в этот раз темнота кажется почти спасительной. Бетси очень много раз была свидетельницей сцен домашнего насилия. Она много раз видела кровь брата, видела, как ему больно… Но это был первый раз, когда она каталась на скорой. Она все не могла перестать плакать, до сведенных судорогой пальцев вцепившись в Андрея. А Серафим… В машине скорой он был даже белее, чем все вокруг. И даже маленькая Бетси прекрасно знала, что это нехорошо. В больнице его забирают, куда-то увозят, и Бетси почти воет, пытаясь сорваться следом, но ее держит Андрей. А потом возле них хлопочет какая-то рыжая женщина, они зачем-то заставляют ее пить какую-то горькую воду, которая пахнет травами, и Бетси давится, заливает всю школьную блузку… От воды разводы крови ее брата становятся розовыми. И от этого Бетси воет только громче, пока Тамара Евгеньевна Кашина, собственной персоной, объясняет Андрею: — Это легкое успокоительное. Посидите пока. Как только что-нибудь станет известно, я расскажу… Ей даже пихают чай и какую-то шоколадку, но Бетси не реагирует. Забравшись с ногами на стул, как постоянно делал Сима, она в свой рюкзачок лезет, чтобы достать оттуда… вот ту самую черную рубашку. Сима ее обожал страшно, и Бетси ее складывала особенно старательно, когда нашла… хотела… порадовать… А сейчас вцепилась в нее, пачкая кровью и слезами… Порадовалась, что стирать не стала вчера, потому что она все еще пахла сигаретами Серафима, и это вселяло ощущение, как будто брат еще рядом… А на деле он там один. И Андрей пульс найти не мог, Света видела. И врачи головами качали. Она все видела. И видела, как крови много. Знала, что это… плохо… очень… Папа сказал, что он его убил. Он не сказал это страшное слово прямо, но Света все равно все поняла. И Серафим приходил в сознание, но это было совсем ненадолго, и сейчас она… она просто… — Сима… Сима сказал… что она тебе… понравится… — тихо-тихо хнычет Бетси, комкая рубашку в руках. — А на похороны ведь… тоже… черное надо… да?.. Папа сказал… папа сказал… что он его… он его… Андрей и сам все это время не мог… да рыдать прекратить не мог. Но делал это абсолютно беззвучно, чтобы Светку не пугать. Просто слезы потоками по щекам лились. Он старался даже носом не шмыгать, и потому тот сейчас заложило до предела, и голос звучал особенно гнусаво, когда он обратил внимание… на рубашку и заторможенно ответил: — Тебе же Сима говорил, да? Никакой не слушай ничего из того, что говорит ваш… А язык не поворачивается его не то что «папой» — даже просто «отцом» назвать. И теперь Федорович и сам тянет дрожащую руку, чтобы обнять Бетси, но… на рубашке в ее руках задерживается. Просто щупать ткань, гладит так, как мог бы… Нет. Нет, блять, нет! — С Симой все будет в порядке, слышишь? — продолжает он, от скомканной одежды руку одергивая, как от огня, и наконец младшую Плаксу обнимает, к себе прижимая. — Иначе просто и быть не может. Он просто сильно ударился. Да, восстановление может быть не самым легким, но ты же видела — он приходил в себя. Сейчас… сейчас очнется, все будет хорошо. Мы с тобой ему обязательно поможем, поставим на ноги, будет опять тебя на руках таскать и пиво из тех кружек хлестать. Помнишь? Мы с тобой вместе ему на день рождения выбирали… Выбирала Бетси, а Андрей вложился финансово — у нее же даже карманных денег не было. — Все будет хорошо, все будет… — как заведенный повторяет он, подавляя желание начать раскачиваться из стороны в сторону, как безумец. — Все обязательно будет хорошо. Я тебе обещаю, Бетс. А рубашка эта… Серафиму всегда шел чёрный. И Андрей добьется того, что обязательно его в ней увидит. Живого и здорового. — И мы тебя заберем, — изо всех сил он старается с ней говорить. — Сегодня же. Будешь жить у нас. Оформишь гостевую так, как сама пожелаешь. Будет твоя комната, понимаешь? Прям твоя. И у нас ещё собака есть. Здоровый такой ньюфаундленд. Анубис. Он больше тебя небось весит. И кот. Он мой. Я зову его Котенком Ра. Такой весь… плюшевый и толстый. Он будет приходить к тебе урчать, пока не заснешь спокойно. Будет с тобой и Симой гулять, в луна-парк там, в «Калифорнию»… Тебе же нравится «Калифорния»?.. — Там… там прикольно… — Светка и сама старается носом не шмыгать. Храбрится. — Мы там… с Юлией Васильевной… были… Первого сентября вместо традиционного классного часа их новая учительница собрала толпу малышни, заверила родителей, что все хорошо, и повела их в «Калифорнию». На собственные деньги Юлия Васильевна оплатила все самые навороченные милкшейки, пончики, мороженое и прочие сладости, которые захотел ее новый класс. И пока одноклассники заказывали себе по десять коктейлей, Светка… со стороны казалось, что поскромничала. Сама только милкшейк выпила. Розовый. С клубникой. А вот кусочек какого-то очень сладкого торта со сливками, название которого она не запомнила, принесла домой… и отдала брату, поздравив его с первым сентября. Серафим долго ворчал, что все сладости положены девочкам, но Бетси чувствовала себя такой счастливой, когда они закрылись в комнате и ели этот микро-тортик вдвоем… Она потом уже поняла, что Серафим только едва-едва попробовал крем. Все остальное ей отдал. — Я просто… не понимаю… — все-таки продолжает Бетси. — Я просто не понимаю, почему это все… с Симой… Он же ведь… самый-самый хороший… А продолжить не может. Рыдания опять душат. И в это же время, пока сердце обливалось кровью от этих двоих, Тамара Евгеньевна уже стояла со служебным телефоном. После коротких переговоров ее беспроблемно соединяют с майором полиции, и тогда женщина устало выдыхает в трубку: — Сереж, это невыносимо. Он спустил Серафима с лестницы, понимаешь?.. Они ведь постоянно слышали об этом. И ее Данечка, и Русик наперебой говорили каждый раз — Серафима дома избивает отец. Именно избивает, а не просто дает воспитательные подзатыльники. И более взрывной Русик иногда даже наезжал на отца в открытую, требуя сделать хоть что-то. Тамара знала, что Сережа пытался. Именно поэтому к семье Плакс так часто приезжали органы опеки, проверяя условия жизни приемных детей, но… каждый раз — ничего. Каким-то образом Архипу удавалось убедить всех, что у них замечательно, и снова Данечка приходил к матери, спрашивая совета, чем лучше помочь избитому Серафиму… Нет. Теперь она молчать не будет. Тамара не говорит — она почти кричит. И о сотрясении, и о дырке в голове, и о следе от пощечины на щеке Светы, о том, что ей пришлось поить ребенка успокоительными, и сейчас она принесет что-то посильнее Андрею, который, вообще-то, тоже еще несовершеннолетний… Она говорит о том, что, если понадобится, сама пойдет к Лапиным просить помощи с документами, все сделает, но… Так этого оставлять нельзя. Это был лучший друг их сыновей. И если бы он свалился с лестницы менее удачно, если бы сломал шею… Так проходит достаточно много времени. К тому моменту Света, сморенная успокоительным и переживаниями, даже успела задремать, все еще держа в руках рубашку брата. Тамара Евгеньевна пыталась утащить и ее, и Андрея в сестринскую, где хотя бы был диван, но уперлись оба. Ждали. И в следующий раз… она приходит к ним уже с хорошими новостями. — Живой. Света пищит, вырываясь из рук Андрея, чтобы налететь на женщину с объятиями. И Тамара Евгеньевна смеется, целуя девочку в макушку, гладя ее по волосам… с тоской осознавая, что ребенок в жизни материнской ласки и не знал. — Ему зашили голову и заново зашили руку, — продолжает Кашина. — В целом, он легко отделался. Сотрясение, небольшое растяжение руки, на которую упал, очень много синяков… Мы предлагали госпитализацию, но он сам подписал отказ, а так как он совершеннолетний, то мы не можем… И тут — грохот. И Тамара Евгеньевна не может сдержать обреченного вздоха, когда видит на другом конце коридора… Серафима. Конечно, она отдавала себе отчет в том, что говорит, когда сказала ему, что его ждут младшая сестра и парень, но никак не ожидала, что он, только что избитый, провалявшийся без сознания, со свежим швом на голове и повязкой, под обезболивающими, уже встанет. Полз, конечно, по стеночке, потому что сотрясение, так и свернул одну из ваз, но… шел ведь. — Че думали, блять, я помер, что ли? — даже смеется Серафим, и уже через секунду ему на шею бросается сестра. А Тамара Евгеньевна только и может вздохнуть, сдерживая себя от напоминания о том, что ему бы и полежать стоило, но точно не таскать на себе сестру… И все же, она решает сказать оставшемуся рядом Андрею: — Я добьюсь того, чтобы их лишили родительских прав. И если твои родители захотят… — Захотят, — твердо подтверждает он. Во-первых, у них не будет выбора. А во-вторых, Федорович отлично знал свою семью — они не оставили в беде взрослого Серафима, а при виде малышки Бетси у них и вовсе сердца растают. — Спасибо вам большое, Тамара Евгеньевна… — тихо говорит он и наконец… Сам идет к старшему Плаксе, аккуратно снимая с него приемную сестру. А смотрит… Видно прям, что с очевидным облегчением, но прям пыжится, что получился взгляд строгим и максимально упрекающим. Ух, как грозно. А при этом сосуды на глазах полопались, веки опухли и покраснели, а на щеках остались белые полосы соли. — Ты… — хотел вывалить ворох претензий он, но по итогу просто… задохнулся. — Я тебя сам сейчас убью, блять… Или снова заплачет. Губа-то нижняя задрожала… Он не верил, что это может быть… все. Но при этом обосрался прилично, ведь шанс… был. И это не те его любимые шутки про говно, с которых обычно аж выла от кринжа Лали. А сейчас Андрей смотрит на этого дурня, к щекам и губам которого до сих пор не вернулся румянец, на такого мертвенно бледного… И если бы Андрей не был ответственным и не знал, что при сотрясении такое делать нельзя, ведь даже запрещены малейшие физические нагрузки, то просто бы… побил его. А потом разрыдался и расцеловал. Но сейчас вместо этого он просто… Нагло мстит. Нагибается к Серафиму так, чтобы не слышала Бетси, и шепчет: — У тебя сотряс, и я буду за ним бдеть. Тебе теперь даже сосать нельзя. Со стороны создавалось ощущение, что Серафим сейчас сам заплачет. Буквально — аж побледнел еще сильнее, обиженно выпячивая нижнюю губу, и со всем ужасом, на который только мог быть способен, протягивает: — Ты что, последней радости жизни меня собрался лишить?.. Лучше уж тогда убей… И в итоге сам даже посмеяться пытается, когда… Со стороны кажется, что просто так порывисто обнял, на деле — Серафим на Андрюшу едва не наебнулся, но героически сделал вид, как будто ничего такого не произошло. Зато руки смог сцепить у него на спине как будто бы даже достаточно крепко для того, чтобы убедить, что он еще вполне жизнеспособен. Носом в шею уткнулся, шумно выдыхая, и… На деле, хуево, что пиздец. Тошнило. Когда Светка на него прыгнула, мир вообще завертелся вертолетом. Руки и ноги ощущались очень слабыми и ватными, и даже просто стоять ощущалось тем еще испытанием. А еще ныли свежие швы, особенно тот, который на руке, дважды уже зашитой. И главное… ныло внутри. Ведь когда Серафим очухался, вот все то, что он испытал, пока линял со школы, накатило заново, но с утроенной силой — потому что по и без того ослабленному разуму. И ему бы сейчас яйца в кулак собрать, всех успокоить, потому что он в душе не ебал, сколько времени провалялся в отключке, и он реально старается, но… Рядом скачет Светка. Она пересказывает все, что они тут с Андрюшей успели распланировать, от луна-парка до «Калифорнии», и Серафим даже успевает поддакивать, но сам от Федоровича все не отлипает. Внутри все ядом сочится, заставляя все сильнее мнить себя такой же отравой, и его… На деле, пиздец как надо было растормошить. Но Плакса молчит, губы кусая, потому что… В последний раз, когда он подумал, что делает все правильно, он сделал так, что Глебу стало еще хуже. А теперь к вечному опасению сделать Андрюше реально больно примешивается параноидальный страх… А не повторяется ли история сейчас? Когда он просто жрет партнера, подпитываясь любовью, и… в ответ только… разрушая?.. Он ж, блять, и глаза красные видел, и… — Домой хочу, — выдыхает старший Плакса в итоге. — Потопали?.. — Какой «потопали»?! — в сердцах вскидывается на них Тамара Евгеньевна. — Тебе в идеале и в школу ходить нельзя!.. Я сейчас позвоню родителям Андрея… Ага, блять. В школу не ходить. Когда в городе шныряет маньяк, на нем помешанный, а в самом классе все готовы друг другу глотки перегрызть? Ну уж нет, блять. — Теть Тамар, да нам тут недалеко, — отмахивается Серафим. — Да и мне б… проветриться чутка… Я нормально себя чувствую, не ссыте все!.. Он в жизни не признается даже самому себе, что одной из причин отказа от госпитализации было нежелание задерживаться в больнице, где все еще лежал Глеб. — Я ща все решу! — сходу заявляет Андрей. — Не гарантирую, конечно, что не задохнусь… Пошутить пытается. Подбодрить. Ведь для него, особенно после слов Тамары Евгеньевны, все плохое сейчас, когда Серафим очнулся, закончилось. Не считая маньяка, разумеется, но… Две из трех проблем он считал решенными. Его парень жив и снова с ним. Светку смогут забрать. Все же… хорошо?.. Тогда откуда такой тревожный вайб?.. Да, им ещё следует поговорить о том, что произошло в классе. Андрей только сейчас понял, что, зачмонившись, по сути, язык в жопу засунул и никак Плаксу не защитил, пока та же Аня рвала и метала за один не такой тон в сторону Макса. И… Андрею хотелось извиниться. Сейчас, подумав об этом, он снова зачмонился по новой. Но сейчас не до этого. Не при Светке. Потому он буквально присаживается на полукорточки, приглашая Серафима… к себе на спину. И когда ловит на себе озадаченные взгляды, то поясняет: — Что? Я, конечно, не так ровно хожу, как тачки ездят, но так он хотя бы не своими ножками пойдет. Запрыгивай давай, пострадавший. Будешь моей самой ценной ношей. Все-таки… Домой скорее хочется, да. Федорович понимает, почему Серафим отказался от госпитализации. В другой ситуации он бы развонялся точно, но не тогда, когда в больнице небезопасно. Вчера здесь зарезали Мальвину, и напоминанием об этом служили опечатанные полицией двери закрытого кафетерия. — Давай-давай, — торопит Андрей. — А то долго так просижу и, как дед, не разогнусь обратно. — Или еще восхитительнее… — А Серафим даже ледяные губы в улыбке растягивает. — Эт че, та самая легендарная поза для покакать?.. И сам же, блять, в итоге и ржет. Это была чисто локальная шутка, когда они нарыли какой-то видос про вокальные техники. И пока умная тетка вещала про голос, она вот про такую позу на полукорточках и говорила. И ему бы и догадаться, про что пойдет речь, когда Андрюша выдал, что он такое знает, но… Так в итоге и выдвигаются — счастливая Светка, Андрюша, который героически делал вид, что ему ну вообще не тяжело, и повисший на нем Серафим. И вот только тогда он и замечает опечатанный кафетерий. И ведь… про Мальвину-то в моменте даже и не вспомнил. Серафим просто… физически, блять, не мог находиться в одном пространстве с Глебом. Не к месту вспоминается, как Светка решила, что причина его истерики — это то, что Глеб умер. А получается, скорее то, что Глеб… жив?.. На улице хорошо. Даже солнце светило и как будто бы припекало. Птички пели. Светка болтала вовсю. Она явно волновалась, но очень храбрилась — все выясняла у Андрюши подробности про Ра и Анубиса. Старшие Плаксы категорически не приемлели никаких животных, и Серафим сам знал, что мать ходила травила голубей, когда целая стая обосновалась рядом с церковью. А еще, когда ты знаешь, что ты — приемный ребенок, ты к этому относишься… чуть попроще. И Светка клялась, что будет очень стараться понравиться родителям Андрея, что, если они захотят, она станет самой лучшей дочерью… А Серафима тошнило. И даже не от того, что мозги опять набекрень, а просто… от себя. От факта своего существования. От того, что он не заслуживает… да нихуя. Ни того, чтобы его вот так вот на спине таскали, ни того, чтобы любили, да буквально… ничего. Может, потому и задело все, что Максон сказал? Потому что… прав был? — Сим, ты чего? — внезапно осекается на полуслове Бетси. — Ты грустный… Я же вижу, что грустный! — Я не грустный… — возражает он, но не то что бы шибко уверенно. И носом опять Андрюше в сгиб шеи утыкается, чтобы ебальник спрятать, когда продолжает: — Я заебанный. Подрастешь — поймешь… Как-то раз, когда накрыло, он говорил то ли Лали, то ли Глебу про то, что настолько ненавидит всю свою суть, что хотел бы сбежать, чужую шкуру надев. А для этого надо было сбросить свою. И Серафим иногда так ярко представлял, как снимает себе кожу с ебала… ножницами… Андрея аж мурашит. В этот раз — неприятно. Не так, как бывало в обществе Серафима обычно. Потому что… он-то, может, лица и не видит, но буквально спиной этот вайб чувствует. Вайб того, как Плакса себя жрет. И вот дыханию этому в шею… беспокойному… тоже все понимает. — Сейчас придем… Домой… — деланно бодро начинает Андрей, стараясь дышать через раз, чтобы идти ровнее и не шатать Серафима. — Познакомлю тебя с мамой, Свет… Она… клевая очень. А там… Поиграешь с Ра, когда устроишься, хорошо?.. Ему надо поговорить с ее братом. Наедине. Он ведь ещё сможет… все сделать лучше, да?.. *** На протяжении всего оставшегося школьного дня Лали пыталась связаться и с Серафимом, и с Андреем — каждому, должно было, оставила по сорок пропущенных звонок и ещё с шестьдесят непрочитанных сообщений. Сердце было не на месте. Из головы не выходила и сцена с Глебом. То, как он смеялся с ртом, полным крови… У нее буквально мурашки по спине побежали от жути. Сколько человек в их классе скрывают темные стороны, а? А прямо сейчас Лали собиралась свою. После алгебры с уродом Замаем, переживавшим за Мальвину только потому, что умерла сисястая блондиночка, уроки тянулись бесконечно долго. Физика с Сегой прошла далеко не так весело, как прошлая. Английский с его женой, история с Тишманом, биология… Все это казалось черной дырой, временной петлей какой-то. Из школы Лали сбежала вместе с Викой… и Давидом. Хотела успеть подготовиться. Лысюк была очевидно смущена тем фактом, что с ними пойдет учитель. И не просто — он ещё их классрук… и парень Лапиной в одном лице, блять. Тем не менее, подруга, вцепившаяся в его ладонь, рядом с ним прям светилась. Но… не обычным ареолом розовых блесток, а именно… Как там песня у Андрюхи про черное солнышко звучала?.. Плохая девочка вышла на волю. По итогу Вика отправилась сразу домой, чтобы успеть все подготовить — прогреть джакузи, вытащить отцовский алкоголь, а Лали с Давидом пошли к ней — ее родители были ещё на работе. Ей нужно было забрать диазепам и… другие вещи. Потом они оба пришли к Вике, куда по договоренности должен быть явиться Кулик в течение ближайших двадцати минут. Гандоны пошел покупать, блять. Вика, которая должна стать непосредственной участницей мести, переоделась в закрытый купальник, чтобы Депо ничего не заподозрил, теперь собиралась вытолкать Давида в подсобное помещение, где подключалась вода, потому что ей было крайней неловко оставаться при таких обстоятельствах с учителем наедине, пока Лали… отошла переодеться. — Давид Игоревич, вы подождите, пожалуйста, вон там, и… — лепечет несчастная Лысюк. Но тут выходит… она. В этой девушке узнать Лали практически не представлялось возможным. На ней был не купальник. На ней было надето черное кружевное белье с лентами, тоненькая кожаная портупея, оформляющая пышную грудь, колготки в крупную сетку, туфли на высоком каблуке и… чёрный парик. Каре с челкой. Да, он остался у нее с прошлого Хэллоуина, когда она одевалась в Уму Турман из «Криминального чтива», но так и стал… одноразовым капризом. Потому был куплен дорогой — и не скажешь, что парик. А на губах — помада глубокого алого оттенка, почти бордового. Как вишня. — Прошу прощения, — сходу заявляет она, остановившись на месте и эффектно отставив ногу в сторону. — Лали не смогла прийти и прислала вместо нее… меня. И сейчас… у нее где-то в груди ещё билось сердце, как нежная малышка колибри о жесткие прутья узкой клетки из ребер, но вот этот… темный взгляд был сосредоточен на Давиде. За реакцией следит? И Деймур в моменте снова теряется. Сначала внутри вспыхивает что-то не менее темное. И это… ревность, но гораздо более сильная, чем была во все предыдущие разы вместе взятые. Кулик… не должен был никогда в своей никчемной жизни увидеть ее такой. И хотя Деймуру хочется ее сейчас одеть обратно, увести отсюда, он… Лали должна отомстить. Очевидно, что ей не станет легче, пока она этого не сделает. Он будет делать то, что и обещался — контролировать ситуацию. Но почему внутри растет ощущение, что он делает что-то… неправильное? И ее слова… Внешне это была не Лали. Совсем. Это была абсолютно другая девушка, буквально ее темная версия. Но когда Давид смотрел в ее глаза… Нет. Он все равно видел свою нежную и прекрасную принцессу, которая только с ним могла становиться дьявольской развратницей… Ему становится чуть менее нервно, когда Деймур сам для себя делает вывод — сейчас одна из сторон просто перевесила другую. И именно поэтому он преодолевает расстояние, разделяющее их, буквально за несколько шагов. Девушку, которая выглядит вот так, нужно вжать в стену, целовать, кусая губы, трахать силой, грязно и пошло. На это сто процентов купится Кулик. А Давид на контрасте… Целует особенно нежно и сладко. Ласково гладит по спине, прижимает к себе, буквально в воздух излучая эту абсолютную любовь. Помада смазывается, конечно, оставаясь и на его губах, но когда Деймур отстраняется, у него даже взгляд такой… прямо сахарная вата. Он пытается восстановить баланс. И все равно Давид звучит с ненавязчивым нажимом, когда заявляет: — Ты — тоже Лали. И обе твои стороны я люблю одинаково сильно. Но теперь Давид убеждается в мысли, что он принял правильное решение, когда решил идти с ними. Да, сейчас он уйдет прятаться. Но главная опасность все-таки исходила не от Кулика. Самым сложным станет… очевидно, вновь уравновесить чаши весов?.. Ей сейчас становится так… одновременно и тревожнее, и… ещё нежнее внутри. Тревожнее от того, что она по глазам его видит, что, возможно, действительно его… пугает?.. Что он не считает происходящее правильным. Но эта ее часть… правильной никогда и не была. И не сможет. И Серафим ей тоже сегодня про это говорил — если убить их драконов, они умрут и сами. Это — неотделимое буквально. А если Давид все же ее принять не сможет? Если… Но даже вот эта… темная Лали вдруг готова довольно усмехнуться. Он перебарывает себя ради нее. И он с ней по-прежнему нежен. Он говорит, что любит их обеих. Одинаково. Потому что… опять же. Да. Это все — одна и та же Лали. Просто… Это как сама жизнь. В ней есть день, когда светит солнце, и есть ночь, когда восходит луна. А у Лали самой… так удачно иногда бывает бессонница, благодаря которой она потом спит, как убитая, в любое время суток, заставая и светлое, и темное. Она никогда не была приверженцем того, что спать надо ночью. — Спасибо, — и тут даже в этом образе у нее проклевывается нежная и светлая улыбка. — Что ты стараешься. Ради меня. И я… если скажу, что мы обе тоже любим, я буду звучать, как Двуликий, а? Дурацкая шутка. Добавляет ещё больше вайба вот этого… ошизения в и без того неловкую атмосферу. И потому… — Извини, — качает головой она, закусив нижнюю губу. — Пока ты не решил, что у меня прогрессирует шизофрения, я уточню, что просто шучу. Тебе некомфортно?.. Из глубины дома раздается звонок в дверь. Кулик пришел. Но Лали с места не сдвинется, пока не услышит ответ. И если окажется, что… Давиду хоть сколько-нибудь неприятно, неправильно или дискомфортно… Еще не поздно все отменить. И просто… постараться драконицу подавить. Та в ответ на одну эту мысль утробно рычит. Но Давиду не было некомфортно. Ему скорее было просто… очень переживательно. За нее. Он сомневался в том, правильно ли поступил, когда позволил всему, о чем они говорили, все-таки стать реальностью, но вместе с тем… Внутри зрела такая болезненная решительность. Даже если то, что он согласился, приведет к каким-то… дурным последствиям… Они справятся со всем. Потому что вместе. Потому что Давид все еще любит ее больше жизни. И потому что… Фамилия Деймур все-таки идет ей гораздо больше. И сейчас он придвигается еще ближе, касаясь волос. Парик — дорогой, скорее всего, из настоящий человеческих волос. Это все равно очень странно ощущается, когда Давид заправляет одну из прядей волос ей за ухо, но… Под профессионально выполненной сеткой все равно выглядывали родные светлые волосы, и Деймуру становится чуточку легче. Нет. Они реально через все пройдут, блять. Вместе. И вот сейчас — один из, наверное, самых важных этапов в их отношениях… Который Давид так искренне принимает. — Я сейчас скажу, наверное, безумную вещь… — протягивает Деймур, выдыхая это буквально ей в губы. — Но я сейчас подумал о том, что в таком образе мы можем спокойно ходить на свидания чуть ли не на глазах у моих учеников… Если смотреть со стороны, то ее буквально не узнать. Разве что по груди, но это… для истинных ценителей, существование которых Деймур постарается исключить. — И что я очень хочу познакомиться с такой тобой поближе… — продолжает Давид. И голос-то так двусмысленно сел… — Полагаю, не только в вертикальной плоскости… — А можно в любых, — с таким очевидным облегчением тихо смеется она в ответ, обхватывая ладонями, которые все же пришлось разбинтовать ради перфоманса, его лицо. — Вертикально, горизонтально, под углом… Вика, которая все еще стояла от них чуть в стороне, демонстративно кашляет в кулак. Развели тут, блять… из категории порнухи «учитель и ученица» в «БДСМ с доминатрикс» перешли… Но и Лысюк не успевает ничего сказать — в дверь вновь звонят. На этот раз дольше и настойчивее. — Все, я должна бежать, — шепчет Лали Давиду в губы и всё равно оставляет на них ещё один короткий поцелуй, безбожно его пачкая. — Пока это чмо не распознало наебку для уебка раньше времени. Прячься, мой котенок. Они сейчас были в большом светлом помещении с приглушенным светом, где у родителей Вики были и бассейн, и джакузи — они не были сторонниками держать такие вещи на улице, чтобы можно было пользоваться ими круглогодично. И теперь Давида отправляют в бойлерную, а сама Лали… Вдох, выдох. Вдох побольше — два отрывистых выдоха. Ты сможешь. И теперь она размашистой модельной походкой отправляется в коридор, чтобы через него пройти к прихожей. И по пути… чувствует, как внутри все по новой чернеет, как ту нежную, розовую и пушистую душу, которую так волновал Давид, тьмой заволакивает. Нет, вот эту, темную, тоже весьма заинтриговало его предложение про познакомиться поближе, но… Сейчас она жаждет мести. Может, не слишком кровавой, но абсолютно унизительной. И вот… Лали открывает дверь, тут же облокачиваясь о косяк так, чтобы явить себя в этом образе во всей возможной соблазнительной красе. У Кулика аж челюсть отвисает, а у Лапиной… даже голос словно немного ниже и бархатистее звучит, когда она призывно смеется, ухмыляясь одним уголком вишневых губ: — Прости, что так долго. Я готовилась. Решила, что… хочу немного разнообразить этот день. Тебе нравится? — но стоит ему потянуть к ней руку в явном желании за тонкую оголенную талию, которую обтягивала только завышенная посадка сетчатых колготок, ее к себе притянуть, как Лали делает шаг назад. Указательным пальчиком из стороны в сторону водит, мол, «неа», и языком цокает: — Подожди. Не так быстро. Я хочу растянуть удовольствие. Чтобы ты прочувствовал, когда я сама приду к тебе в руки, чтобы стать твоей. А ведь слышимость в доме хорошая. И даже легкое эхо есть за счет больших помещений. Давиду… наверняка все слышно. Но сейчас Лали даже ждёт момента, когда он решит ее за эту выходку… наказать. А самым сложным для Давида оказалось не сделать это прямо сейчас. Слушая все эти слова, он нервно мерил шагами бойлерную, и в голове было огромное количество всяких разных мыслей… Начиная от того, что Деймур представлял, как сейчас должен пожирать глазами его Лали блядский Кулик… заканчивая самыми грязными фантазиями о том, что и в каких позах он сделает с ней, когда они останутся вдвоем… Возможно, ему следовало бы испугаться? Его девушка сейчас планировала весьма жестокую и опасную месть, а еще демонстрировала признаки… раздвоения личности, возможно? Или некого расщепления. Не справившись с возлагаемыми на нее и окружающими, и самой собой ожиданиями, сознание решило защищаться таким вот образом. Но он не мог выжечь эту тьму из Лали, ведь тогда это будет и не она вовсе. Давид любил именно ее. Нежную принцессу. Развратную блудницу. Жестокую валькирию. Романтичную фантазерку. Он любил все ее грани, узнавал новые, и… Возможно, он сошел с ума, если все происходящее его не просто не пугало, а… нравилось? Сам Кулик тем временем буквально слюни пускает. Он все никак не может оторвать взгляд от соблазнительных изгибов, и… Блять, да он буквально даже взгляд выше груди не поднимает. Восхитительных огромных сисек, в которые можно зарыться лицом и кайфовать. Крыска сама не понимает, что идет в ловушку. Лали закрывает за ним дверь, и капкан официально захлопнулся. Она манит его за собой по коридору, и Артем идет, буквально путаясь в собственных ногах. С такого ракурса видно и соблазнительную задницу, и… Он очень ждал, когда порвет на ней колготки. Даже сильно раздевать не станет. И вот тогда… сегодня они испробуют все. Со всех сторон и всех отверстий. Для такого Артем даже купил ебучую смазку. — Я так рад, что ты одумалась… — возбужденно хрипит Кулик, когда снова тянет к ней руки. — Никогда не поздно… А Лали его по рукам и хлопает. — Нет-нет-нет, — вновь прямо-таки мурлычет она. — Я же сказала. Я сама к тебе приду, и тогда ты сможешь… сделать со мной все, что захочешь. Ладно. Вот сейчас она вошла во вкус и продолжала все это говорить даже не столько для того, чтобы Артём перевозбудился и обкончался прямо в штаны, сколько для… слушающего все Давида. Тот факт, что он разрушил все ее горькие ожидания, что он якобы может ее вот такой не принять, и теперь… Ее и саму особенно будоражила мысль о том, что будет после. А в кровь явно водопадом выбросился адреналин. И вот — Лали и Артём заходят в купальню. Справа — здоровый бассейн, слева — джакузи чуть поменьше, но все равно способное принять в себя несколько человек. Прогретая до пока комфортной температуры уже бурлит. А рядом мнется Вика в купальнике, которая так и давит из себя такую вымученную улыбку, что у нее аж скулы сводит. Интересно, а ее бы Коля приревновал, если бы узнал, чем они тут занимаются?.. — Те-е-ем, — тянет Лали, поддевая указательным пальцем его подбородок, что наблюдающий через дверную щель Давид тоже видит. — Ты же не против, если к нам присоединится Викуська?.. Это же ее дом, и я планировала его просто одолжить, но она так захотела развлечься с нами… Лысюк, на которую Депо бросает беглый взгляд, старательно кивает, как болванчик. Хотя кажется, что сейчас в обморок упадет от стресса. Как же хорошо, что она не такая фигуристая и без таких сисек, из-за чего Кулик вновь на Лали больше пялится. — Ты… — тем временем, продолжает сама Лапина. — Раздевайся и полезай пока в джакузи, хорошо? Я подготовлю нам напитки. Я помню, что ты из вискарей больше всего Джим Бим любишь. А потом… Я разденусь для тебя у тебя же на глазах. Догола. И я ведь уже говорила тебе про то, как чувственен должен был секс в воде… Слушай, любимый классрук, слушай. Твоя староста нарывается специально. И доказывает это тем, что, когда оборачивается к столу со стаканами и бутылкой виски, незаметно для Кулика подмигивает выглядывающему из бойлерной Деймуру. А он в ответ самым невозмутимым образом показывает ей весьма красноречивый жест. Одну руку в кулак сжимает, а второй с выпрямленной ладонью бьет по ней, изображая… да буквально, то, что сделает с этой чертовкой, когда все закончится. Давид искренне не понимал вот это выражение про то, что месть — это блюдо, которое подается холодным. Нихуя подобного. Теперь он готов был экспертно сказать, что месть — это чертовски горячо. Хотя ощущение легкого куколдства Давида все-таки не покидало… — О, — протягивает Артем чуть удивленно. Не то что бы почти плоская и немного придурковатая Вика была хотя бы немного в его вкусе, но… — Девочки, хватит на всех. Спорим, что твой ебучий Деймур так не смог бы, Лаль? Давид прыскает от смеха почти беззвучно. Ну да, ну да. Щенок, очевидно, мнил себя секс-гигантом, который сможет трахнуть еще целый гарем девушек. Но по факту ему даже близко не снилось что-то, хотя бы примерно похожее на тот марафон, который Лали и Давид устроили ночью и продолжили утром. Обкончается, наверное, если увидит обнаженную девушку. И раздевается он тоже смешно. Мнит себя секс-символом, пытаясь выдать что-то, похожее на стриптиз, но на деле — ручки-то трясутся. И когда он демонстрирует татуировку на животе с годом своего рождения, Давид едва сдерживает смех. Сука. Это вот наглядно — неповторимый оригинал и жалкая пародия. А потом он снимает штаны. В трусах уже виднеется выпуклость, но она такая маленькая, что просто, что называется, обнять и плакать. Тут не XL, тут XXS, походу. Но вот в момент, когда Кулик собирается стянуть с себя трусы… Вот тут смех уже едва сдерживает Лали. А Вика — перепуганный писк. Так и стоят — обе онемевшие. А Депо-то точно думает, что это они от восхищения… — Продолжай, продолжай, — разрешает Лали. Так видео выйдет даже лучше. Унизительнее. И тем не менее, стоит ему потянуть трусы вниз, как обе девушки будто бы случайно в этот момент отворачиваются, чтобы, не сговариваясь, пойти к столу. Лали берёт три стакана, заново входя в роль сексапильной роковухи после того, как едва не спалила всю конспирацию откровенным через откровенный такой ржач. В два из них она наливает выпивку чисто для виду — пить ни она, ни Вика не собираются. А потом… достает из-за бутылок упаковку диазепама. — Это, блять, что?! — едва не шипит Вика. Это тоже может услышать Давид, от которого они стояли не так далеко, но Депо из-за бурления воды — нет. Уже в джакузи, слава богу, влез и не светит своей микрописькой… — Мышечный релаксант, — полушепотом поясняет Лали. — Выпьет с алкоголем. Эффект будет не такой страшный, как у меня от бутирата, поверь. Достаточно одной таблетки, тут пять миллиграмм. И с этими словами она берет чайную ложку, чтобы белую круглую таблетку с рисочкой для деления растолочь в порошок. И у самой… даже руки не трясутся. Лали чувствует себя… по-настоящему уверенной и могущественной. — Его используют от всего и сразу, — продолжает она. — Лечат от тревоги, например, при самом широком спектре психических расстройств. Чаще всего его под торговой маркой валиума найти можно. Ещё им зависимости лечат. И для анестезии, бывает, используют. Я у Глеба в палате стащила. Полагаю, ему его выписали из-за мышечной травмы шеи. Так тоже делают. Если в малом количестве смешать с алкоголем, то усилится седативный эффект, и тогда… Теперь Лали достает оттуда же, где прятала упаковку таблеток, две пары наручников. Тихонько игриво звякает ими так, чтобы их увидели и Давид, и Вика, но не Артём. — Это уже у Русика стащила, — поясняет она. — А он у отца. Видимо, для Данечки, но я не хочу знать. Я их одалживала для Хэллоуина. — Подожди, — почти молит Лысюк. — Погоди, Лаль, может, притормозим?.. И это получается весьма громко — Депо точно слышал. И Лапина снова включает актерство. Прячет наручники обратно, берет стакан для Артема, в который незаметно лихо ссыпает получившийся порошечек, наспех перемешивает… и идет к нему, демонстрируя выпивку: — Викусь, если решила слиться, то так и скажи. Все удовольствие достанется мне одной. Ты же не хочешь тормозить, Тем?.. — Вик, ты даже не представляешь, от чего отказываешься! — немедленно заверяет Артем. — Я ведь по-всякому умею. И не только членом, но и пальцами… Иль ты че, целка еще что ли? Так это не проблема… Бедную Лысюк, кажется, скоро хватит удар. Давида вот едва не стошнило. Но ничего не подозревающий Артем принимает стакан из рук Лали и… выпивает. Залпом. Он ж мужик, блять, а не какой-то там слюнтяй! Обратный отсчет пошел. Ничего не подозревающий Кулик расслабленно откидывается на бортик и расплывается в самой пошлой улыбке, на которую только мог быть способен. — Так что, девочки, кто начнет раздеваться первой?.. Я могу подогнать музло… Свое собственное, естественно. Артем считал себя гением в музыке. Да, возможно, он сейчас немного торопил события, но… Зачем тратить время на болтовню, если можно занять рты и языки чем-то гораздо более интересным? — Я ведь… Он зависает. Язык во рту начинает ощущаться очень тяжелым, но при этом слишком расслабленным. Кулик неловко пытается им пошевелить, но изо рта вырывается только какое-то бессвязное мычание. Он чертыхается в мыслях, головой трясет, пытаясь согнать странное наваждение. Но мысли в голове такие тяжелые, медленные, ленивые, что он просто… Артем только и может, что реально испугаться, когда чувствует, что у него опадает колом стоящий член. Кулик неловко елозит на месте, заторможенно понимая, что не может обосраться так смачно, хочет просить девочек, чтобы помогли, но не может. Он вообще нихуя не может. Даже ногами пошевелить. Горячая вода и виски усиливают эффект, и Артем медленно-медленно теряет управление над телом. Перед глазами все расслабленно плывет, он не понимает даже, что странно широко улыбается. Ему просто… заебись. Прям вот… заебись. И он на все согласен. Артем принимает еще один стакан с виски у Лали, пьет, и все улыбается, улыбается… Черт знает, сколько времени прошло. Он очухивается только в момент, когда ощущает холод металла сначала на одной, а потом на другой руке. На мгновение разморенного Кулика это отрезвляет. Он даже смог сфокусировать взгляд на том, что Вика встала на другом конце джакузи и навела на них телефон. — О… че… хоум-видео снимать собрались?.. — лениво интересуется Кулик, а закованные руки в наручниках так безвольно повисли… — Это я… тоже… могу… Они приковали его к тем самым поручням, за которые держатся, когда опускаются в джакузи или из него поднимаются. И сейчас эти опоры стали его оковами. — О, это будет тако-о-ое хоум-видео… — а Лали улыбается самой широкой и дьявольской улыбкой из возможных. — За которое тебе будет стыдно всю жизнь. И если ты хотя бы раз ещё в чем-то обосрешься… Тронешь меня или других девочек… Его увидят все. А сама в это время медленной кошачьей походкой обходит джакузи вокруг, оказываются фактически над Депо стоящей. В руке — пультик, контролирующий температуру воды. Сейчас она составляла очень теплые и пока что комфортные тридцать семь градусов. Обычно не советуют подогревать выше сорока. У этой модели максималка — сорок два… И именно столько сейчас Лапина и выкручивает. И согревается вода неожиданно быстро — и минуты не проходит. А пока Депо только пытался осознать сказанное ею ранее, у Лали с лица сползает улыбка. Как маска мгновенно опадает. Теперь в окончательно почерневших карих глазах, что обычно смотрели так по-оленьи, читается лишь первобытная ярость. — Что, не нравится? — елейно тянет она, надув вишневые губки. — Не нравится чувствовать себя беспомощным? Не нравится чувствовать себя обездвиженным? О, что ты измененное сознание любишь, я в курсе. Хуево ты от меня свои нарковечеринки скрывал. Об этом знали все. Жаль лишь одно — если бы тебя облапала я, как ты меня, когда опоил, тебе бы только понравилось. Так что оставайся, пожалуй, нетронутым с нестоячем хуем. И кстати… просто чтобы ты знал… Моя ночь с Давидом была самой лучшей в моей жизни, а на утро после твоей попытки меня изнасиловать я все равно ему сосала. И… И теперь она опускается на корточки, чтобы шепнуть ему на ухо так, чтобы на видео слышно не было: — Он довел меня до того, о чем ты можешь только мечтать. Помнишь тот свой трек про меня? Про шампанское? И когда его аж перекашивает осознанием, Лали зловеще ухмыляется и выпрямляется. — Проси прощения, — твердо просит она, выжимая из пульта ещё. Уже сверх меры. — Или я сварю тебя заживо. Или… тебя больше напугает, что яйца вкрутую получатся, да? Я такие ненавижу, кстати. У меня завтраки теперь гораздо вкуснее. Становится жарко. Особенно, конечно, некомфортно в районе члена. И это мгновенно заставляет Артема… как он думает, протрезветь. В сознании мелькает вспышка, и вспышка эта — резонный инстинкт самосохранения… и желание выжить. Кулик пытается вырваться, но тело его все еще не слушается, как будто и не ему принадлежит вовсе. Чем больше Артем пытается шевелиться, тем жарче ощущается вода. Она пузырится вокруг, и он не сразу понимает, что это не из-за компрессоров и джетов, которые создавали тот самый вайб джакузи… Артему кажется, что эта дрянь просто заставила воду кипеть. Конечно, двоечнику Кулику было невдомек, что температура кипения воды — сто градусов. Он орет. — Пусти!!! — требует он. — Пусти меня, блять, ебучая больная шлюха!!! А ему жарко… ему очень-очень жарко… И вот это его высказывание… не просто пробуждает драконицу. Оно позволяет ей сорваться с цепи. Сталь гнется и лопается, с лязгом и грохотом опадая, и ее Среброкрылая может зарычать в полную мощь. Так, что, если бы она была видимой для всех присутствующих, в доме Вики уже задрожали бы стены. А сама Лали… смеется. Смеется, ухмыляясь, не размыкая пухлых губ, из-за чего звук получается приглушенным и оттого ещё более… жутким. — Лаль?.. — тихо-тихо подаёт голос Вика, боясь даже пошевелиться. Телефон продолжает держать, продолжает снимать, но выходит у нее это только потому, что она буквально… застыла, как вкопанная. Это было… страшно. — Пройдемся по пунктам, спермотоксикозник, — вновь тянет Лапина. — Во-первых, про больную… О, ты себе даже не представляешь, насколько ты прав… Она ставит ногу, обутую в лаковые черные лабутены, ему на макушку. — Во-вторых, про шлюху. Знаешь, я с радостью буду самой развратной шлюхой с тем, кого я люблю, но я никогда больше не позволю тебе на меня даже посмотреть. Начинает давить. Артём погружается в воду почти по самый нос. — И в-третьих… Я сказала, чтобы ты попросил прощения, мразь. И одним легким нажатием Лали толкает его в бурлящую воду с головой. Вика взвизгивает, едва не роняя телефон, и выключает запись: — Лаль, Лали! Прекрати! Пожалуйста!.. Она буквально стала другим человеком. И подругу не слышит совершенно. Вместо этого Лали продолжает погружать Артема под воду снова и снова, даже и не думая джакузи остужать хотя бы на градус. Она давит и давит, позволяя ему выныривать только ради небольших вдохов, которых на панике ему явно недостаточно, но когда он умудряется дышать, то продолжает просто… вопить. Но Лали его перекрикивает: — Проси прощения, урод! Проси прощения за то, что со мной сделал! Проси прощения за свою каждую похабную мысль обо мне! Проси прощения за каждое грязное слово в сторону Давида! Проси прощения за то, что вообще существуешь, ебучая свинья!!!.. И ведь сейчас… она бы действительно позволила ему захлебнуться. — Прости!!! — надрывно орет Кулик, кашляя. Кипяток, которого он случайно хлебнул, обжег горло, и ему больно даже разговаривать. А еще он сорвал голос, пока орал, от чего кашлял, но… — Прости!!! Прости меня, пожалуйста, Лали!!! Я больше никогда… никогда на тебя даже не посмотрю!!! Страх подстегивает его быть согласным на все. Но ожидаемого освобождения не происходит — шпилька снова давит ему на голову, и в этот раз Артем не успевает набрать воздуха. Он орет даже тогда, когда оказывается под водой. Пузыри оставшегося кислорода вырываются изо рта, и вот тогда… в легкие поступает вода. Их начинает страшно жечь, и Артем пытается брыкаться, но он не может, он ничего не может, и… Спасение происходит неожиданно. Кулик перестает чувствовать давление на макушке и резко поднимается. Его снова забивает кашлем, и вот в таком положении, прикованный, он не сразу может увидеть, что произошло. Вода разъела глаза, но когда у Артема все же получается проморгаться, он… видит. Видит ебучего Давида Игоревича, который засосал свою ненаглядную психованную, отвлекая ее от убийства. И Артем теперь… задыхается. Его прошибает осознанием снова, и он просто… Так и обмякает, привалившись затылком к раскаленному бортику джакузи. Он знал. Он видел. Лысюк снимала. Это… увидят… все… — Достаточно, Лаль, — мягко выдыхает Давид, когда отстраняется. И так смачно-то ее засосал, что аж… ниточка слюны между их губами протянулась. — Вик, отстегни этого придурка. Ты ведь все услышал, верно? У красного Артема хватает сил только на то, чтобы кивнуть. — Конечно, ты услышал. Микропипка-то дорога, — хмыкает Деймур. — Проваливай, выблядок. Через полчаса тебя как раз смачно накроет. А у него… есть сильное желание… кое-что с Лали обсудить… *** Скорее всего, пока они шли, Тамара Евгеньевна все-таки позвонила Надежде Сергеевне, ведь она встречала их у ворот. Чуть не заплакала, когда увидела повязку на голове у Серафима, но быстро взяла себя в руки, переключаясь на Светку и начиная хлопотать уже над ней. Светка страшно смущалась, не привыкшая к материнской любви, но потом встречать вышел еще и Анубис, и даже Ра соизволил спуститься из своего подкроватного укрытия. И тогда Светка сдалась. Они ушли вместе, обустраивать теперь уже не гостевую комнату под нужды Светки, и теть Надя все щебетала про то, что теперь все будет хорошо, что теперь их с Серафимом никто не обидит… Это для него было одной из самых важных вещей — видеть, что Светка улыбается снова, знать, что она реально в безопасности. Про то, что мама Данечки обещала придать делу ход, Серафим не знал, но… Знал, что теперь у малявки точно все будет хорошо. Теть Надя — героическая женщина. Вчера узнала про больницу, правду про ворона, а сегодня даже виду не подает, с головой уйдя в заботы о так нуждающейся в этом Светке. А они с Андрюшей ползут к нему. И как бы Плакса не упирался, что хотя бы по лестнице сможет подняться сам, страшно упрямый Федорович все равно затащил его наверх и отпустил только чтобы на кровать сел. Ложиться Серафим не рисковал — так точно затошнит еще сильнее. Вот и сидел, комкая покрывало на кровати. И все сам себя убеждал, что надо с этой хуйней завязывать. Никто не обязан его эмоционально обеспечивать и постоянно спасать, не получая ничего взамен. Он вообще, блять, хоть когда-нибудь… ощущался, ну, как хороший парень, а не… ебучая проблема?.. Чтоб вот типа… не только любовь получать, но и отдавать. Это вот сейчас вторые его отношения, и хоть когда-нибудь даже тот же Андрюша чувствовал себя с ним счастливым? Прям счастливым, а не тем, с кем удобно? — Прости, пожалуйста, — начинает Серафим глухо. — Я просто… сорвался. И съебался. Я не хотел… Проебывать доверие не хотел. А типа… сделал? — Да все нормально, — выдыхает Федорович, садясь рядом максимально аккуратно, чтобы даже мягкий матрас не отпружинил, и у Плаксы голова на закружилась. По спине его гладит. — Типа, ну… Все закончилось ведь, да? И разрешилось. Ты в порядке. Насколько это возможно в такой ситуации. Голову вылечим, не ссы. Будешь бегать ещё. Светка — теперь тем более в порядке. Мама Данечки пообещала доебаться и до бати Русика, и до родителей Лальки. И короче… Андрей — по своей натуре очень мягкий человек и долго злиться не умеет. Наверное, единственным случаем, когда он реально порвал с кем-то общение, был Федя. Ну и Виола. Но технически… это сделал Серафим. Если бы не он, то Андрюха бы до сих мучился с этой социопаткой и, вероятно, был бы уже выебан… совсем не так хорошо, как было с Серафимом прошлой ночью. — Я… я понимаю, что ты сорвался… — продолжает Федорович уже тише, а сам в цветастые ковер с машинками пялится. Он с детства его ещё остался здесь. — Я не буду врать, что сначала злился, потому что… я думал, что мы пойдем вместе. Но это не потому, что ты сделал что-то не так, а потому, что я очень сильно за тебя волновался. Я же тебя очень люблю, Сим. Но потом… я уже очень поздно это понял, но… Я пойму, если ты ушел из-за меня. То есть… Я же тебя не защитил. Стоял сзади и молчал, как в рот воды набрал, пока тебя разносили Макс и Анька. Я… наверное, я просто не очень умею… Не знаю, тогда с директором так просто вышло, потому что я четко и схематично знал, что стоит сказать, а сегодня… Прости меня, пожалуйста. Я… мне сложно очень говорить обо всем, что с Глебом связано. Я… не буду отрицать, что каждый раз как будто… триггерюсь немного. Но не из-за тебя, я ведь… тебе доверяю. Не проебал он никакого доверия. Ни в жизни. Зря. Всего одно слово в голове заставляет Серафима скривиться, как от резкой вспышки боли. Хотя… в сущности-то, это именно боль и была, только не физическая, а внутренняя. И вот моральная, она… все-таки хуже гораздо. Он бы еще пару сотен раз скатился с лестницы, чем чувствовать это. Хуево стало опять от одной только мысли, что Андрюша считает, будто сделал что-то не так. Что ему приходится сейчас извиняться за то, что просто… он — это он. А он же ведь не сделал ничего такого. Это нормально — триггериться, когда изо всех щелей тебе орут про бывшего парня, которого ты любишь. Это нормально — просто растеряться в моменте, особенно когда ты не привык сразу со всем миром грызться. У него, блять, буквально были нормальные реакции нормального парня. — Я не из-за тебя свинтил, Андрюш, — качает головой Серафим, и даже ведь от этого простого действия мир перед глазами опять завертолетило. — Просто… больно стало. Не из-за тебя. Это я должен защищать, а не наоборот. Он утром Лальке затирал, что они для своих мужиков — счастье, что они никакие не проблемы со всей своей ебанью в голове. А сейчас, блять, щеку изнутри опять до крови закусил, чтобы немного в чувство прийти. Чтобы не сорваться опять в это бессмысленное и беспощадное… чмонство. Это ж вот то, во что его Максон носом и тыкнул. В то, будто бы, по его мнению, все должны жалеть бедного-несчастного Серафима, что весь мир должен вертеться только вокруг него. А Серафим ведь никогда так и не думал. Он, блять, всегда хотел, чтобы не просто его любили, а чтобы… самому тоже любить. Но все вокруг буквально орали, что он может только любовь принимать, а не отдавать. Серафим был готов поклясться, что Глеб вчера в больнице подумал что-то такое же. И это заставляло… В себе сомневаться. Не в Андрюше, не в его любви — в себе. В жизни, наверное, не чувствовал себя таким запутавшимся и потерянным, как сегодня. Как будто все то, в чем он был уверен, разом пошатнули и сломали. Не со зла, да. Но просто… — В конце концов, по фактам разнесли-то, нет? — криво усмехается Серафим. — Ты не задумываешься, когда разрушаешь других. Анька ж по фактам сказала. Я тебе тоже про это на крыше говорил. И ты тоже про это писал. Я, может, и чудовище, но искренне стараюсь быть хорошим, да? — Так, — тут же спохватился Андрей. — Так-так-так, стоп. Погоди. Во-первых, у меня в «Отказываю небу» просто лирический герой. Мы с мамой фильм какой-то драматичный посмотрели, на меня накатило, а я это накатившее выкатил в песню. Сам подумай — там ещё про ножевые эти, которые якобы мне якобы какая-то девушка наносила удары в спину, а по-прежнему якобы я потом поступал так же с другой. А ты же знаешь, что до Виолы я даже не сосался и не встречался ни с кем. И эта песня точно не о ней, бр-р… Даже подумать было страшно о том, чтобы написать песню… о ней. Хотя Демещенко и заставила его летом написать с ней фит. Ебучии «Тернии»… Как же Андрей их ненавидит. — А во-вторых… Я понимаю, что тебя ранили слова Ани и Макса, но подумай сам. Они оба — друзья… Глеба, и это естественно, что они думают в первую очередь о нем. Они знают его лучше и дольше, чем тебя, особенно Максон. Конечно, они будут судить ситуацию с его стороны, а не с твоей, потому что знают его чувства, его мысли и реакции. Но ведь… это не отменяет того факта, что в тех отношениях вас было двое. Две стороны. И мнение есть у обеих сторон. Как и мысли, и чувства, и реакции. Я вот лучше знаю тебя, поэтому и должен был вступиться, но я боялся подлить лишнего масла в огонь, потому что я — твой новый парень. Я не хочу, чтобы в классе были эти распри. Но ещё сильнее я не хочу, чтобы больно было тебе. Там просто… в этот момент не было физически кого-то стороннего с твоей стороны. Была бы Лалька, они бы еще кошачью драку устроили, я тебе гарантирую. Так вот. Я… я не хочу, чтобы тебе было больно и плохо. Потому что я тебя люблю. Или ты опять хочешь все за меня решить?.. — Ниче я ни за кого не решаю, — вдруг в моменте выпаливает Серафим. — Я уже один раз порешал все сам. Последствия до сих пор долбят по голове. Топором. Он как эта, блять… Марк Иосифович рассказывал, что какую-то зарубежную пизду-княгиню-графиню собрались казнить ударом топора, но палач не смог с первого раза снести ей башку. За точность всплывшей в голове истории Плакса не ручался, но ощущения были похожие. Ну типа да, факт, их было двое в этих отношениях. Отменяло ли это тот факт, что Серафим разрушает все, к чему притрагивается, когда ему больно? Да нихуя подобного. Да даже сейчас вот происходило абсолютно то же самое. История повторяется, а? И если она повторяется с абсолютно разными людьми, то очевидно, что проблема и не в них вовсе. И сейчас вцепившиеся в покрывало руки все равно аж трясутся, как бы Серафим не старался это скрыть. Сука. Сука. Да что ж с тобой, блять, не так?! Почему… почему, когда все стало хорошо, он опять просто… не может, блять, нормально жить? — Просто долбануло. Типа я ж все понимаю, но это вот четко долбануло по моему заебу. Типа всю мою бронебойную защиту ножичком вспороло и все страхи и вытащило. Что я любить, на самом деле, не умею. Что я чисто типа… паразитирую на людях, нихуя в ответ не давая, а только требую. Что просто… именно разрушаю людей, короче. Как опухоль. Про болезни жизни говорили тогда, помнишь? Я определился, что я — опухоль. И даже совпадает, что какой-то выблядок решил резать людей, добираясь до меня. А опухоли же режут. И короче, я просто… И в итоге сам себе язык прикусывает. Не хотел ведь нихуя говорить. А в итоге — все равно все выложил, блять. — Извини, — на едином духу выпаливает Серафим. — Не слушай. Просплюсь и попустит. — Да блять, в смысле «не слушай»?! — аж вскидывается Андрей, подрываясь на ноги, чтобы встать напротив него. — Зачем ты такое говоришь? Ты бы забил, если бы я тебе такое о себе говорил? Паразитом себя называл и всё такое. Нет. Именно потому, что ты меня любишь. И это доказывает то, что ты умеешь это делать! Продышись, Андрей. Продышись. Он снова сжимает переносицу пальцами, чтобы начать уже гораздо тише: — Сим, если не задались твои первые отношения, это не значит, что сейчас повторяется тот же сценарий. Это не значит, что ты плохой. Люди могут ссориться. Могут не всегда друг друга понимать. Это нормально. Ничего ты сейчас не разрушаешь, меня ты тоже не разрушаешь. Я такого не чувствую, и я так не думаю. А все же, наверное, тебе стоит и ко мне прислушиваться, разве нет? Мне с тобой хорошо. И в том, что тебе сейчас по больному резанули, ты не виноват. Ты же не робот. Мы сейчас все на стрессе. Вообще все. И я… я просто не понимаю, что я должен… чтобы доказать… Продышись ещё. Давай. Андрей… не умел в конфликты. Вообще. Мог там… в твиттере каком-то выебнуться на консольщиков, да. Но в жизни — никогда. Особенно если конфликты затрагивали самое важное и дорогое. Федорович всегда старался все смягчать. И сейчас — тоже. Потому буквально опускается на колени. Садится прямо на пол, чтобы взять руки Серафима в свои, погладить вечно сбитые костяшки пальцев. Дурной он такой… Сидит с этой повязкой своей на голове, втирает ему какую-то дичь, что якобы он опухоль какая. — Ни к чему это самобичевание, — продолжает Андрей совсем-совсем тихо и прям… нежно. — Ты все равно меня переубедить насчет себя не сможешь. Никогда. Тепло. Вот казалось бы, с ночи не так много времени прошло. Че там, блять, часы-то сейчас вообще показывают?.. А, поебать. Но при этом Серафиму навязчиво казалось, что он успел забыть, как это. Что это, без подъебок, светлое знание вытряхнулось из его головы в момент, пока пересчитывал черепушкой, сколько ступенек у них на лестнице. И вот сейчас казалось, что внутри прям… такая ледяная стена. Как в «Игре Престолов», ага. А в итоге она тает. У Мартина на Севере была вечная зима. У Серафима посреди мертвой стужи внезапно вылезает весна. И в моменте он резко… вперед наклоняется. Маневр со стряхнутой головой пиздец какой неумный, но желаемое исполнить у Серафима все равно получается, хотя и частично. Вместо полноценного поцелуя он неловко тычется в щеку, ближе к уху. Но поебать. Отлипать он не собирался. — Ниче ты не должен, — совсем тихо выдыхает Плакса. Вот уж точно, блять, фамилию оправдал сегодня. — Я не… я не хочу, чтобы под меня подстраивались. Чисто чтобы вот бедный несчастный ебанутый слушал только то, что хочет услышать. Типа… нет. Просто говори, что думаешь. Потому что типа… Оно ж, блять, так идеально совпадает с тем, что Серафим все-таки… Да не то что хотел услышать, а вот с тем, что ему прям надо было услышать. Но сейчас, так и пыхтя Андрюше в щеку, Плакса продолжает: — Но между прочим, есть мнение, что моя шиза таки передается не просто воздушно-капельным, а через отсос… И раз так… есть мнение, что ты, Андрюша, шизанулся вместе со мной, раз все еще не пытаешься от меня сбежать… И типа… че делать будем, драгоценный? — Ты бля серьезно… — нервно смеется Федорович, обнимая его крепко-крепко, но не так, чтобы давить на новые синяки и гематомы, которых ведь и боялся. — Я за твоей сменой настроений не успеваю… Только что звучал обреченно, словно или сам умирать собирался или что вообще… и почему каждый раз, чтобы его законтрить, приходится бомбить и до нервного тика доходить? И все же сейчас Андрей продолжает смеяться и даже… ладно, кое в чем уступает — стягивает Серафима с кровати, заставляя мягко осесть на полу рядом. Все равно на ковре с «Тачками» сидят. И тогда… Боже, помоги ему сохранить серьезное лицо и не покраснеть… — А это передалось, когда я сосал, или когда ты? Это важное уточнение!.. А ещё у меня в шестом классе тульпа была. Это правда. Ну, я так думал… И вновь аж прыскает со смеху. Нервное. Но такое… нежное и облегченное. Федорович и сам утыкается теперь носом Серафиму в шею, когда вдруг… Раздается телефонный звонок. Серафим даже не вдупляет, что это его айфон надрывается. Он вообще уже успел про него забыть. И в моменте так… поебать. Он сам ближе к Андрюше ластится, собираясь подхватить череду бесценных фактов друг о друге. Явно пора было сообщить, что это как бы нормально, что он за Серафимом не успевает, потому что бывали дни, когда он за час мог сменить сразу по четыре настроения — поплакать, посмеяться, включить шлюшку, позлиться. Телефон надрывается, но Плаксе поебать — он Федоровича за шею обнимает, собираясь… Да много всякого сказать. Ему было, что. Типа… на него ж иногда реально надо было прям набомбить. Или вот показать, что злишься. И сразу мозги на место вставали, а в сознании все начинало вопить, что, мол, тревога-тревога, мы че наделали. И это хуйня тоже, конечно, но… Пока Андрюша от него не отворачивается, дракон опять затыкается. Телефон, кстати, тоже замолк. И пока Серафим, очень стараясь игнорировать рвотные позывы от любого шевеления, бездумно зацеловывал Андрюше линию челюсти, свободной рукой он все-таки вытащил телефон, собираясь его вырубить нахуй. Мельком стрельнул глазами на экран, видя целую кучу гневных сообщений от Лали… И потом — опять. «Номер скрыт». Серафиму становится страшно смешно. Он вызов принимает. На похуях. И даже ставит на громкую связь. Все еще к Федоровичу жмется, когда максимально прямолинейно интересуется: — Вот обязательно, блять, надо звонить и выяснять, какой у меня любимый фильм ужасов, когда я собираюсь облобызать своего самого замечательного парня на свете? А че? В «Крике» этот вопрос был обязательным условием. В следующий момент… Тишина. И… гудки. — Он что… сбросил сам?.. — озадаченно уточняет Андрей, аж потирая свой пушистый белый затылок. Никто в этом городе не уважает Духоликих. А Серафим с Лали ведь говорили, что, если те были пиздаты и харизматичны, как Билли Лумис или та девчонка, Эмбер Фриман, которую Майки Мэдисон играла, то они даже за них болели… И Андрея вдруг снова на дикий хохот и пробирает, пока… несчастный недо-убивца пытается пробиться… уже в другую сторону. *** Когда Кулик едва успел едва надеть трусы на мокрое раскрасневшееся от жара тело, его выперли из дома Вики моментально — просто с охапкой одежды в руках. Лысюк, кажется, травмированная своей лучшей подругой до конца дней своих понеслась плакаться к Доре, хотя так и не смогла придумать, что скажет — всё произошедшее Лали попросила сохранить в тайне. Скорее всего, обычно дерзкая Мебибеби будет просто трястись и рыдать без слов… А Лали буквально только платье на все это великолепие в виде развратного белья, ремешков портупеи и сетчатых колготок натянула и даже парик не сняла — едва успевала каблучками по тротуару перестукивать, пока слишком взбудораженный Давид тащил ее за собой по улице. Им же лучше. У любопытных бабулек их СНТ для богачей будет новый повод для обсуждения — что это за брюнеточка такая появилась у внука почившей Констанции?.. Ведь никто бы из них в жизни не признал в этой развратнице дочку главы администрации Южного Порта. К счастью, топать предстояло лишь до соседней улицы. СНТ «Райский сад» было не таким уж большим. И теперь… едва они входят в дом Давида и закрывают за собой дверь… — Слушай… — начинает было Лали, но ее вдруг весьма резво разворачивает лицом к себе Давид и буквально впивается в ее губы своими, прижимая ее к стене и смазывая остатки помады окончательно. Лали может только удивлённо хлопать глазами и мычать ему в губы. Она ждала иного. Была уверена, что, потеряв контроль, потеряет и любовь всей своей жизни. Боялась, что ему было дискомфортно от ее затеи. Думала, что он будет ее осуждать, если она… сорвется. А ведь сорвалась. Кричала, едва не срывая и голосок, топила сраного Депо, готовая действительно погрузить его под воду насовсем… раз и навсегда. Она не осознавала, что творит, что говорит. Ее просто захлестнула ярость такой силы, что обычно могла законтрить только аутоагрессия. Селфхарм, пусть и не совсем осознанный. А сегодня… Сегодня ее тьма освободилась. Она обрела плоть, оживая. Будучи не просто шизой в ее голове, а став… часть ее самой окончательно. Лали не отдавала себе отчета в том, что делала в тот момент, когда варила и топила ублюдка, когда… требовала извинений. За себя… и за Давида. Потому что он — главное солнце всего мира. Он самый лучший, самый прекрасный, совершенный… и даже нет. Нет. Он — превосходный. Превосходящий любые идеалы. И она так боялась, что все утро в школе провела в болезненной тревоге, что его отпугнет… И сейчас тоже ждала чего угодно. Думала, что он, такой хмурый и задумчивый, тащит ее к себе домой для того, чтобы отчитать, назвать безрассудной там или ещё что… А вместо этого он, блять, зажал ее прямо в прихожей и сейчас тянет ее платье вверх, снимая и отбрасывая в сторону. Даже молнию не расстегнул, просто беспощадно и по-животному содрал и… Целует жадно-жадно. — О нет… — чуть хрипловато после тех криков смеется Лапина. — Кажется, дракон проснулся не только во мне?.. Давид, конечно, не в курсе, о чем они говорили утром с Серафимом, но Лали готова поклясться, что… дракон, живущий в ее парне — сама похоть во плоти… и его дракон такая идеальная пара для ее собственной драконицы, что даже внутренняя Среброкрылая сейчас разомлела и жопой, блять, к нему повернулась, хвост приподнимая. На все готовая, ага… — А я думала, что это я — доминатрикс в такой одежде… — все ещё пытается мычать Лапина между совершенно бешеными поцелуями. — Но если мой милый папочка сейчас хочет меня отшлепать, есть мнение, что я потеку по щелчку… Если не уже. Вместо ответа Давид… буквально, блять, рычит. Он уже терзает шею Лали самыми жадными поцелуями, перекрывая вчерашние засосы новыми, и картина получается еще более восхитительная. Но еще более соблазнительные вещи сейчас рисует его воображение. Он буквально, блять, так ярко представляет эти красные следы от его ладони на ее ягодицах, эти пошляцкие звуки шлепков, то, как она будет стонать… И то, как, несмотря на даже саднящую боль на коже, у нее на внутренней стороне бедер будет блестеть смазка… — Какая восхитительная идея, — самым серьезным тоном заявляет Давид. — Я обязательно ей воспользуюсь тогда, когда мы закончим с первым раундом. Ему бы все еще испугаться. Возможно, отчитать за безрассудство, да, ведь если бы Кулик откинулся в процессе, Давид бы уже не смог ее спасти. Сели бы оба, и еще Вику с собой загребли. Может, он должен был сказать, что это была чрезмерная жестокость. А он ничего не говорит. Только терзает ее кожу губами, лихорадочно оглаживая тело. Давид специально не раздевает ее сейчас, не избавляет от кружевного белья и портупеи. Ему, блять, очень хочется именно… вот так. Просто взять ее прямо у этой стены. И сначала ведь хотел забрать презервативы у Кулика — они все равно ему больше никогда не понадобятся, но вовремя остановился. Маленькие слишком. Наверху все еще есть те самые, с клубникой, но… Давид был абсолютно уверен, что до спальни они просто не дойдут. Ему бы испугаться. А он вместо этого был в абсолютном восторге. — Как думаешь, если я выпрошу это видео у Вики для личного пользования, она упадет в обморок? — хрипло смеясь, интересуется Давид. — Мне слишком зашел образ. Хотя, полагаю, мне придется его подпортить… И он подхватывает ее под бедра, заставляя ногами обвить свои собственные, чтобы потом… треск порванных колготок — просто как музыка для ушей. О да. Давид действительно был настроен чертовски решительно. А Лали смеется только. Вот заливисто, но при этом… томно. Будто бы та плохая девочка, темная Лали ещё не ушла. Или они просто… слились в одно целое?.. Баланс восстановлен, да? Колготки порваны точно в нужных местах — разошлись на бедрах вплоть до внутренних сторон, но дальше на ногах остаются. Давиду останется только снять трусики, которые… блять, с промокли ведь уже. Просто от вот этого тона его, от того, как зарычал и от того, что именно говорит. И ей сейчас на душе так хорошо, так легко, даже несмотря на то, что каких-то минут пятнадцать-двадцать назад она всерьез могла убить человека. Просто потому, что… Да. Давид ее принимает. Давид ее все равно любит. И… кажется, сейчас очень-очень хочет. Она, обвив ногами его бедра, отлично чувствует, как между ними в нее упирается пиздец какой стояк. А он-то одет. И это проблема. И потому… Лали, все еще абсолютно сумасбродным образом терзая его губы и своими губами, и зубами, мажет ими нише, чтобы тоже прибавить новых засосов и ему, а потом мазнуть самыми последними остатками помады по воротнику рубашки, параллельно с этим кое-как цепляясь свободной рукой, которой за Давида не держалась, ухватиться за ближайший комод. Разумеется, она его два не валит, но Деймур прекрасно считывает ее замысел, на него ее и усаживая. Чтобы его раздеть могла. Ну… насколько получится… — А зачем тебе это видео для личного пользования?.. — мурлычет Лапина, наспех возясь с его ремнем и ширинкой брюк. — Дрочить собрался, да? Так ты в любой момент можешь позвонить мне по видеосвязи, я тебе и не такое покажу… И тянет-то вниз его штаны вместе с бельем… чтобы тут же протяжно простонать, как только стояк во всей красе видит: — Боже, я никогда не устану любоваться… И теперь… пока Давид сам с нее белье не содрал, повторяет тот свой трюк — первая запускает в него руку, чтобы потом ладонью в своей смазке ему член и погладить. Не то что бы им сейчас шибко требовались какие-то прелюдии… Ей просто захотелось это сделать. — А про отшлепать — это я тоже серьезно, — жарко шепчет Лали, прикусив мочку уха Давида. — Можешь отдирать меня так, чтобы сидеть не могла. И ещё… чтоб ты знал — я сказала этому выблядку, до чего ты вчера меня довел… Я так тебя люблю… А это говорят… в унисон и хорошая, и плохая девочки?.. Контраст. Баланс. Вкупе эти две тоже, казалось бы, не сочетаемые вещи… и создают нечто совершеннее любого идеала. — Я слышал, — выдыхает Давид. — О, блять, поверь мне, я каждое слово слышал! Но знаешь… Колготки все-таки приходится дорвать дальше. И теперь на тонкой талии остается, собственно, резинка, а оставшаяся часть создает подобие чулков. И в этот момент Давид для себя решает однозначно, что с этих пор он накладывает право вето на ношение колготок — только чулки. Это… гораздо практичнее в моменты, когда желание захлестывает настолько, что его невозможно контролировать. Он встает перед ней на колени, но в этот раз с совсем другими целями. Самого аж потряхивает от желания взять ее, но Давид… деланно неспешно стаскивает с нее трусики. Зубами. Медленно-медленно. Кружево в итоге летит в сторону, а Деймур приходит к еще одному гениальному решению. Он заберет себе. На память. Как трофей. А потом он выпрямляется, разводит ее ноги чуть шире… и одним толчком входит до предела. После вчерашнего марафона Лали принимает его гораздо легче, и это позволяет Давиду сразу набрать темп. Несчастный комод ходит под ними ходуном, от его толчков Лали едва не стесывает лопатки об стену, но… Никто не хочет останавливаться. Вообще. Никогда, блять. — Опыт считается закрепленным… когда… повторен хотя бы дважды, — сбивчиво выдыхает Давид, прижимаясь губами к ее шее. А сам, блять, толком ничего и не слышит, кроме стука собственного сердца… И этих восхитительных шлепков тела об тело. И ее стонов, разумеется. Стонов таких, что оглох бы, если бы в ушах без того не долбило. — Хотя бы?.. — и заткнуться она не может. Получается такая восхитительная смесь настоящих вскриков, скулежа и попыток разговаривать. — Есть мнение ещё… одно… если тебе нравится, то я готова делать это гораздо больше… чем… дважды… У нее буквально сейчас в голове играет ебучая «Crazy in love» в той вот версии, которую специально для «Оттенков» записали… — Но ты… ты меня натолкнул… — продолжает выстанывать Лали, подаваясь навстречу Давиду в таком же хаотичном темпе, как у него, но, сука, идеально с ним совпадающим. В каждый толчок попадает. — На одну… мысль… И пальцами в его волосах путается, вновь их оттягивает, кусает его везде, где достается — кажется, даже за щеку прихватила. Потому что между ног жар разливается с первобытно-мощной силой. Ей не просто жарко, ей приятно-горячо, ей восхитительно, ей… совершенно. — Ты забрал… мои любимые трусики… Так что… возможно… я просто перестану носить их… в школу… вообще… Кто тебя знает, вдруг вообще все спиздишь?.. Так… безопаснее для всего моего белья… И гораздо эффектнее можно, сидя прямо перед ним в этих ее юбочках, невзначай на уроках ноги раздвигать, чтобы видел только он. Потому что… Лали не жалеет, что все сложилось вот так. Что у них разница в возрасте эта, например — вайб ученицы и учителя добавляет особой пикантной остроты их истории. А ещё… ее до сих пор долбит, прям как Давид ее сейчас в этот комод, осознание, что он полюбил ее в ответ… а теперь к нему примешивается новое — что он настолько ей подходит, что они буквально совершают вместе преступления. Как Бонни и Клайд. Лали так рано повзрослела на песнях Ланы Дель Рей… А ещё, благодаря тому, что сейчас они занимаются сексом без защиты, все ощущается намного чувственнее. Он за счет размера входит очень глубоко, буквально достигая той самой точки, где располагается внутренняя часть клитора, и Лали… она аж дрожит вся и мурашками покрывается. Как драконья чешуя. И ему даже без самого тонкого презерватива должно быть в ней особенно жарко и чувствительно. А Лали все стонет и стонет прямо ему на ухо… В моменте от нахлынувших чувств Давид даже сильнее, чем обычно, сжимает зубы на нежной коже ее шеи. Его будоражит, блять. Он так ярко представляет, как на уроках она будет сидеть… смотреть на него… и течь. Смазка будет собираться на бедрах, пачкать одежду, и он будет оставлять Лали после уроков. А потом Давид нагнет ее над своим столом, и опять будет втрахивать ее в свой стол. И это будет… так грязно, так порочно, так… восхитительно. — И никаких колготок!.. — требует Давид. Он входит внутрь почти до самого основания… и задерживается, блять. Дразнится. — Я отрицаю колготки, как явление… Либо мне придется беспощадно их на тебе рвать… А потом снова поток глубоких, чуть резковатых толчков. И вместе с этим Давид, все еще настроенный добиться повторения их прошлого прекрасного опыта, накрывает большим пальцем ее клитор. Каждое круговое движение совпадало с толчком члена в ней, и самое главное… Вовремя, блять, вытащить. А он ведь и сам пуще прежнего и себя, и ее распаляет, когда шепчет: — Я бы позаимствовал… и наручники… Мне понравилась перспектива… оказаться с тобой… обездвиженным, блять… — Чтобы я могла делать с тобой… что угодно, да?.. И снова это — не вопросы, это — крики, от которых Лали точно охрипнет. Сначала кричала на того выблядка от гнева, а сейчас… От просто неземного наслаждения, от которого у нее бедра буквально сводит сладким удовольствием. И от того, как он внутрь входит, выходя совсем немного, буквально ее в комод вдалбливая, а как он с легким нажимом клитор массирует… Он же блять… своего сейчас добьется… — Знаешь… если мы попробуем… придумать стоп-слово… я думаю… мы его забудем… потому что не будем юзать… — задыхается Лали. Очевидно, что… — Я же тебе, блять… тоже с собой дам делать… что… о боже, блять, быстрее… еще… давай… что угодно… — и вот… оно… Вот оно, блять. Лали кончает так ярко, что голосок окончательно срывается, на самой высокой ноте самого высокого из возможных диапазонов превращаясь в скулящее сипение… Это — ебучий гейзер, извержение самого опасного вулкана — Геркуланум стерт с лица земли, а Помпеи навеки засыпана пеплом, прям как… Давид, который в этот момент оказывается куда более мокрым, чем обычно. — Доволен?.. — совсем хрипло-хрипло хихикает она… все равно продолжая толкаться ему навстречу, чтобы такого же головокружительного оргазма достиг и он. А следом за ней, уже разомлевшей и обмякающей… Давид успевает вытащить буквально в самый последний момент. И следом за Лали он… весьма обильно изливается ей на живот. И этот оргазм получается настолько ярким, что после него приходится восстанавливать дыхание, после него перед глазами пляшут звездочки, и единственное, на что хватает сил — это грязно и пошло целоваться, едва не вылизывая ей небо, блять… Давид бы с удовольствием сейчас обсудил бы наручники. Или в красках поговорил обо всем, что они сделают друг с другом. Потом, конечно же, перешел бы к порке. А дальше — начал бы второй раунд. Голова немного ватная, руки-ноги трясутся от яркости ощущений, но он готов поклясться, что у него уже заново встает член, готовый к новым, блять, подвигам… И именно в этот момент раздается телефонный звонок. Сумочка Лали лежала тут же, буквально на расстоянии вытянутой руки от нее, сидящей на комоде. И как бы сейчас не хотелось послать всех к черту, Давид говорит: — Если не родители, пусть все идут к черту. Посмотри, а потом продолжим. Но на экране высвечивается загадочное «номер скрыт». И по одному только лицу Лали Давид быстро понимает, кто, блять, звонит. И тогда, пока Лали держит айфон в руках, он сам принимает вызов, сразу нажимая на значок громкой связи. — Здравствуй, Евлалия, — приветствует ее искаженный голос, в котором сложно было угадать пол говорящего. — Какой твой любимый фильм ужасов? И Лапина, по-прежнему сидящая на комоде, вся, блять, в сперме, только глаза закатывает. Они с ее мужчиной тут смачно друг друга обкончали, всю одежду, что вообще оставалась, намочили, а Давид даже не успел надеть обратно штаны… И оттого в этот момент Лали даже не пугается. Ни капельки. В ее организме по-прежнему плещется адреналин после случившегося дома у Вики, а теперь к нему прибавился смачнейший выбор эндорфинов… Голова до сих пор кружится, и даже в правом ухе звенело… Что ж. Подонку, напавшему на Глеба и убившему Мальвину, нужны новые жертвы? Она спокойно и совершенно бессовестно тыкнет в ту, что даже ей, всем и вся сочувствующей, будет ни капельки не жаль. — Очевидно, что про любимый ты догадался, — хмыкает она. — Но я тебе могу рассказать про самый страшный. Одноклассник у меня один есть… Бульваром Депо себя кличет. Так вот он, его маленький хуй и попытки меня трахнуть — вот самый страшный фильм ужасов всех поколений. Даже в Голливуде до такого не додумались ещё. Что?.. Между прочим, обычно в «Крике» Духоликий пытается не просто запугать, но и что-то доказать. В сериале вот постоянно было про «ты ничего не знаешь про все грязное окружение, Эмма Дюваль»… Так вот, я знаю. Пользуйся, родной. И хотела преисполненно первой бросить трубку, но… Вдруг с кошачьей такой улыбочкой на ошалевшего и едва не посыпавшегося Давида посмотрела. Нет. Они дождутся ответа. — Я вырежу тебя и всю твою семью, идиотка! — А у говорящего даже голос срывается. И тогда он просто… бросает трубку. Давид невозмутимо пожимает плечами. Да, они вели себя как наглухо отбитые при условии, что совсем недавно убили Мальвину. Но сейчас Деймур просто… — Так что там насчет порки? — вкрадчиво интересуется он, снова прижимаясь к губам Лали. И пусть весь мир подождет.