Крик в никуда

Следующий день в школе начинался весьма сумбурно. Не все одноклассники друг с другом разговаривали, хотя класс всегда был довольно дружим за исключением некоторых отщепенцев, и этот абсолютно чмонный вайб буквально витал в воздухе. Лали, разумеется, доебалась до Серафима и Андрюхи ещё вчера вечером… Как только Давид проводил ее до дома. Очевидно, что, пока они были у него, обоим было… немного не до телефонов, и теперь никому не отвечала уже она. Первым уроком по пятницам была химия, на которую впервые выспавшаяся за последние дни Лапина и вовсе немного опоздала, влетев в класс через три минуты после звонка, но Мария Ивановна не стала делать никаких замечаний, когда увидела… россыпь новых засосов на ее шее. А это ее сестра, биологичка, вчера рассказывала, что видела и старые… Сегодня их явно прибавилось, а сама Лали выглядела намного довольнее вчерашнего. Буквально… плыла и светилась вся. Хотя, разумеется, увидев повязку на голове Серафима, строго процедила, что только она и спасла его от ее затрещины. Вчера-то не узнала ничего толком перед сном. Узнала лишь то, что Плакса пострадал от отца, но сейчас все уже хорошо, и они расскажут все в школе. Сама Лали, когда лучший друг в ответ поинтересовался, как все прошло с Депо, из вредности тоже пообещала придержать информацию до утра. Между биологией и второй общагой все побежали в столовую — перемена была слишком короткой, а Лали ещё бегала поздороваться с Давидом, чмокнуть его и хорошего дня пожелать… Так и пришлось терпеть ещё целый урок, потому что обществознание Лали готовила к ЕГЭ. Зато потом, когда настало время следующей перемены… Она тоже была короткой, но ничто не могло остановить буквально… несущегося на Лали, Серафима и Андрея разъяренного быка… за которым еле поспевал его косолапый мишка, хоть и был более высоким и обладал более длинными ногами… Сейчас будет алгебра. Снова урок Замая. И вроде не стоит на этом уроке вдаваться в такие подробности, какие явно желали слышать Кашенцовы, но… В конце концов, почти на всех уроках у них была свободная рассадка — сидели определенным образом они на уроках классного руководителя и на тех, на которых самим было в кайф основную рассадку соблюдать. Но точно не на уроках алгебры и геометрии. Потому… — Прости-и-ите, мальчики, сейчас все расскажем!.. — пищит Лали, вскинув руки, чтобы буквально продемонстрировать, что безоружна. — Вчера было не до того!.. — Смотрите, у нее засосов прибавилось… — нагло сдает ее Андрей, пихая вперед на растерзание. Лапина шутливо фыркает. Не на ту напал. — А ещё на мне нет трусов, и что? — и даже носик задирает. — Не злитесь, Русик, Дань, зато я вам тако-о-ой смак расскажу, даже вы ахуеете… И предлагаю в честь этого сесть на последние парты рядом. Нахуй Замая. А про то, что и Лали, и Серафиму звонили снова… опять никто не вспоминает. — Какого хуя мы не видимся, дай бог, сутки, а у вас происходит пиздеца, как будто… ну, неделю? — не может не вздохнуть Русик. Вот такой вот шумной компашкой они и топают в сторону адского кабинета. — Типа… у одной траходром, второй чуть не помер… Ты в курсе, кстати, что мой батя вчера твоего прям смачно за яйца схватил и теперь гоняет по всему Южному Порту? — В курсе, — невозмутимо откликается Серафим. — Данечкина мама все слила за завтраком. Я не буду скрывать, насколько пиздец как страшно я довольничаю. У него вообще сегодня было просто роскошное настроение, особенно если сравнивать со вчерашним вечером, когда только притащились с больницы. Типа… Андрюша все еще его любит. Светка в безопасности, и они сегодня с теть Надей даже готовили сырники. Батя получил пиздов. Ну не жизнь — мечта! Он даже сегодня в класс ввалился, как будто ничего и не было. Напряг еще чувствовался, но… ему так поебать. Вообще прям. Абсолютно. Ему сказали, что его любят, несмотря ни на что. Все. Это главное. В итоге, чтобы сразу застолбить места, они сразу залетают в класс. И пока они выбирают, с какого конца столбить себе парты, Серафим цепляется взглядом за плохо затертое явно кровавое пятно за одним из столов. И все бы ничего, если бы там… не сидел обычно второй Глеб. Плакса вопросительно косится на Русика, но тот только отмахивается: — Ты не хочешь знать. — Надеюсь, у него на месте все зубы, — вздыхает Данечка. О да. Серафим определенно не хотел знать. В итоге, из соображений того, что и Русик, и Данечка здоровые, они устраиваются на предпоследней парте первого ряда. Сразу за ними, на последней — Лали у окна, Серафим у прохода… И он тут же этим и пользуется, когда прям вот так, со стулом, волочет Андрюшу с последней парты второго ряда ближе к себе. — И пусть вредный хуй только скажет что-нибудь, — фыркает Плакса, устраиваясь так, чтобы по нему почти растечься. — Я ж скажу, что мне похуй. Мне вот вообще не сложно, потому что мне похуй. У него после вчерашнего активизировалось страшно прилипчивое настроение. Не то что бы они с Андрюшей не тусили вместе буквально двадцать четыре часа в сутки, но вот… На голову готов был ему залезть. И сейчас, уютненько устроившись, Серафим бросает: — Хуячь свою порнуху, родная. — Ебашьте, — соглашается Русик. — Мне прям надо… отвлечься, короче. Она же в ответ улыбается во весь рот, устраиваясь поудобнее, что было… весьма сложно. И когда друзья, все из которых были пацанами, но геями, это замечают, готовые внимать, и смотрят ещё требовательнее, Лали с мечтательным вздохом поясняет: — Мне сидеть немного странно… Ну, знаете… Мне буквально все булки отбили, пока шлепали… До сих пор следы небольшие остались. Это прям так… приятно!.. Я бы показала, если бы… Если бы на ней действительно были трусы. Но их, разумеется, нет. Да и в целом… всего белья. На Лали был надето весьма миленькое платьице с летящими рукавами и такой же легкой и короткой юбочкой, оттенок был переливистым — градиент от белого к нежно-розовому снизу вверх, но… Это лишь прикрытие. Буквально. Потому что у платья было просто ебешее декольте, вновь не скрывающее засосов, и если бы она надела лифчик, то тот бы торчал. Нехорошо. А учитывая размер ее груди, Давиду точно понравится… Как и вид, который она откроет для него, когда раздвинет ноги на русском… — Так вот. Для любимых Кашенцовых с самого начала. Во-первых, когда я лишалась девственности позавчера, мы с Давидом выяснили, что я… ну, сквиртить умею, прикиньте?.. А он так восторгался… И короче… Да, всю ночь протрахались беспощадно и чувственно. Утром проснулись, и там все по новой — отсос, отлиз, отсос, отлиз… Но вчера было вообще ебейше. Да, я снова сквиртила, но… Ни с кем бы эта девочка-отличница не смогла бы говорить о ебле так открыто, как с этими ребятами. Вот серьезно. А как Андрей-то густо краснеет… и даже Данечка… — Короче, что было перед этим, — продолжает она. — Я же Депо мстила за попытку износа, Сима знает. Так вот… Я Давиду рассказала, и он со мной пошел. А я такая роковуха там — ну типа парик чёрный, портупея, колготки сетчатые… которых у меня, кстати, больше нет. Давид порвал. Но не суть. Так вот… Идиот Артемка реально верил, что я ему дам. А я его опоила так же, как он меня, и наручниками в джакузи приковала. Температуру до максимума выкрутила, извиняться перед собой заставила, а когда он захотел, то шпилькой едва и не утопила. Ой каким соловьем он заливался, когда прощения просил… за все и сразу. Я думала, что Давида напугаю, а он вдруг решил, что это секси. И короче домой меня такой тащит, а там ка-а-ак зажмет… И короче понеслась. Доминирование, сквирт, я в конче, он тоже, а потом… ну, нас пытались отвлечь, но никто и ничто не может отвлечь меня от любимой анаконды, ну вы понимаете. И тогда… ну, наручники были. На мне. На нем. По очереди. Он меня шлепал. Позы меняли сто раз, отсос, отлиз, отсос, отлиз… Честно, я даже не знаю, сколько раз кончила-то за последние двое суток… Самое волшебное время в моей жизни, даже несмотря на обстоятельства. Во-о-от, как-то так… И торжественно замолкает, вновь мечтательно подперев голову кулачком, чтобы томно уточнить: — Мысли? Мнения? — Я сейчас будто Камасутру прослушал как аудиокнигу… — выдавливает из себя красный, как помидор, Федорович. — Мне резко захотелось курить, — солидарничает с ним Данечка. — Или напиться. Прям в говно. Возможно, чтобы словить амнезию. Нет, он предполагал что-то этакое, но… Теперь даже Кашин, повидавший в жизни всякое, не представлял, как ему смотреть на Давида Игоревича аж до выпускного. Он все еще не смирился с этим светлым знанием, сколько сантиметров у него член… — Блять, да тут даже я покурить захотел, если честно, — выдает Русик, присвистывая. — А может, кое-кого выебать. Я пока еще не решил, какой вайб ловлю… Бедный Данечка буквально пищит, растекаясь по парте жутко смущенным медвежонком. Буквально лицом в вытянутые руки уткнулся и очень постарался сделать вид, что его здесь просто нет. Типа… если о себе не напоминать, кое-кто и охладит траханье, а? — А я еще все думаю, куда Депо проебался опять, — продолжает Русик. — У меня теперь очень гаденькое желание вбросить на какой-нибудь из наших каналов типа пост памяти его хую. Не, ну вы прикиньте, сколько от такого отходить-то надо будет? Не то что бы там было, что хоронить, потому что у Русика взгляд наметанный и он давно уже заценил, что хвастаться там нечем, но как бы… Чисто по приколу. Чтобы увековечить день, когда выяснилось, что Лали — это ебанный терминатор, блять. — Да, он в джакузи голый полез, — прыскает со смеху Лапина. — Но, к счастью, я этого не видела. Иначе бы не выдержала и заржала сразу. Спалилась бы мгновенно. Да и на кой хер ей буквально чужой хер, когда есть свой, родной и любимый, а? — Короче, приколюхи вот такие, да, — радостно пожимает плечами она. — А ещё мне вчера звонили со скрытого номера снова. Но мне было немного не до того, поэтому на вопрос про любимый ужастик я ответила, что он и так его угадал, зато самый страшный кошмар — это Депо. Ебать на меня нарычали, мол, вырежут меня и всю мою семью. Но мне-то что, меня пороли потом… Это было поважнее. Но про звонок надо твоему папе, Русь, сообщить. Он просил фиксировать вообще все детали. Я думаю, мы можем забежать сегодня перед рейвом, да? Да. Именно сегодня тот знаменательный день, который для них выиграл Серафим в честном бою у доски на уроке физике. Сегодня они всей толпой идут в «Кислотный Дом» любимого всеми Сеги. — Точно, рейв… — бьет себя по лбу Андрей свободной рукой, которой не обнимал Серафима. — Я забыл. Реально столько всего за эти дни случилось… Но нам стоит сходить. Пар что ли выпустить… — Согласна, — кивает Лали. — Сим, а ты чего притих?.. И вот тогда чуть осоловело хлопающий на всех глазами Плакса… Нет, он все-таки не догнал, что только что был пойман с поличным. И пока на него пялится даже выползший из своего укрытия Данечка, Серафим с запозданием отвечает: — Я? Слушаю твою порнуху и охуеваю от развратов. Кстати, мне вчера тоже опять звонили. Правда мы даже не дошли до этапа с любимым фильмом ужасов — он тупо сам сбросил. И я не понял, это мне тогда плакать надо, что он меня разлюбил, или радоваться?.. — Бля, я вас обожаю, — внезапно смеется Русик, откидываясь на спинку стула. Не то что бы его сильно попустило с позавчерашнего… и вчерашнего… Но жизнь определенно стала немного лучше. — Типа… Мы буквально сначала про еблю и сваренный хуй Депо, а потом такие «Кстати, нам еще звонил маньяк, но вчера он был какой-то странный и мы его оборжали». Типичный день. — А хуль делать-то? — пожимает плечами Серафим. Может, и хуево, когда чувство страха чутка атрофировалось, а может, и хорошо — по крайней мере, обломать маньяка хотя бы в плане психологического ужаса. — Мы ж вот предполагали, что я Духоликому нравлюсь. Хотя в итоге есть мнение, что меня он разлюбил… А Данечка молчит. Только пялится вот этим своим мегазагадочным взглядом, который периодически можно было увидеть у его мамы. Типа «я все понял», но на самом деле никто, кроме него, ничего не понял. — И че? — вдруг интересуется Русик. Серафим на него взирает с искренним недопониманием, и вот тут потихоньку доходит даже до Тушенцова. — Ты мысль слил. — А че я говорил?.. — переспрашивает Плакса. И нет, как бы бывало, что он сам за своими мыслями тоже не успевал, в течение разговора меняя по несколько тем и превращая это немного в монолог, потом забывая, с чего вообще начал — это все СДВГ. Но сейчас… прямо вообще по нулям. — А, про звонок вчерашний?.. — Не обращайте внимание, — наконец влезает со своей медициной Данечка. — При сотрясении мозга наблюдаются проблемы с когнитивными функциями, то есть ухудшение памяти, внимания, способности к обучению и обработке информации. А он же СДВГшник, у него теперь это на два помноженное. — Моя подтекающая крыша, кстати, СДВГ контрит, — ворчит Серафим, которому страшно не нравилось быть вот такой вот лабораторной обезьянкой… Но у Данечки и на это есть комментарий: — А еще повышается раздражительность, тревожность, вылезают депрессивные состояния, снижение толерантности к физическим нагрузкам… Короче, он просто не успевает за всем, что мы говорим, когда нас много. Лаль, он тебя слушал, но это норма. — А еще Данечка сейчас идет нахуй, и заметьте, это даже не оскорбление, — фыркает Плакса. — И предостерегая все вопросы, я иду на рейв. Даже если бы я вчера шею сломал, я бы все равно поперся на рейв. Я че, его так старательно выгрызал, свиданку хотел, чтобы дома остаться?.. Вот тут становится тревожно Андрею, из чего он тут же прижимает своего парня к себе покрепче, прося: — Мы пойдем, но если тебе станет нехорошо, то уйдем, окей? И вообще почаще будем выходить на воздух… и никакого слэма!.. На слова про слэм особенно негодующе реагирует Русик, но молчит — должно быть, не хочет, чтобы ему напомнили, что ему к лазерам, как эпилептику, вообще идти нельзя. И как раз в этот момент звенит звонок. Большая часть класса тусовалась в коридоре, и теперь народ начал заползать в кабинет. Ребята очень удачно заняли последние парты — в школе не было ни Глеба, ни Артема, что обычно здесь сидели, а остальным пришлось потесниться и занять передние. Глеб Викторов традиционно занимает ту свою кровавую парту. С ним садится Илья, так и не узнавший, откуда у приемного брата черный синяк на носу, но… явно догадывающийся — как он в этот момент смотрел на Федоса… Тогда заходит и Андрей Андреевич. Замай среди учеников по праву считался одним из самых мерзких учителей мира — с ним мог конкурировать разве что Слава. И в этот момент Лали капец как рада, что сидит у окна на задней парте, и ее ему видно едва ли не хуже всех… Ведь ещё вчера на уроке он гадко сетовал, как грустно потерять Мальвину… сисястую блондиночку такой молодой. А у Керро и так грудь была размера эдак на полтора меньше, чем у Лали, и теперь Лапина оставалась последней… сисястой блондиночкой в классе, блять. — Только бы к доске не вызвал… — тихо выдыхает она. Потому что тогда это декольте, которое существовало для Давида, своими маленькими поросячьими глазками будет ментально лапать совсем другой учитель. Но первой жертвой Замая становится не она. Он, конечно, был искренне опечален в момент, когда не увидел в зоне видимости Лали. Замай быстро сообразил, что малолетняя дрянь уползла на последние парты, но разглядеть ее не мог — в этот момент Данечка и Русик, не сговариваясь, ближе придвинулись широкими плечами друг к другу, что за ними Лали, особенно с высоты маленького роста Замая, точно было не увидеть. Математик возмущенно пыхтит, и вот тогда… — Эу, Три дня говна! К доске, бегом. — Давайте лучше я! — вскидывается Илья. Он ведь прекрасно знал, что сейчас будет. Илья не понимал, что такого Глеб сделал и математику, и физруку, с которыми вообще не общался даже, но за брата готов был грызться. Ему ведь плохо!.. — Я все решу! — Мазелов, два, — невозмутимо бросает Замай, щелкая клавишей на клавиатуре, чтобы в электронном журнале мгновенно появилась оценка. И ведь он-то прекрасно знал, что за это Илью дома ждет пиздец. Их с Глебом родители не были слишком тиранами, но они были достаточно строгими и ругались и на двойки, и на тройки. А стараниями Замая и Машнова… обычно все подзатыльники собирал Глеб. Илья притихает, буквально упав обратно за парту. Нехорошо. Очень нехорошо. У мамы завтра день рождения, и скорее всего, отец будет очень недоволен… — Это несправедливо! — внезапно взвивается в его защиту Анжела. — Вы ставите двойки просто так! — Жиркова, два, — явно откровенно издеваясь, продолжает Замай. И вот — новая красная клетка в колонке ребят одиннадцатого «А». Анжела губы кусает. Конечно, она не была отличницей, но… она рассчитывала порадовать бабушку аттестатом без троек. И алгебра с геометрией были серьезным препятствием на этом пути. Двоек по обоим предметам было столько, что Анжела боялась не успеть их исправить… — Федос вчера разбил Глебу ебало, — внезапно все-таки делится Русик, поворачиваясь к последней парте. — Вот оттуда и кровища. И теперь еще этот мудак опять доебывается. Не то что бы это было дело Серафима. Это вот вообще было не его дело. Но у Глебаса чернющий синяк на пол-ебала, и скорее всего, чувствовать себя он себя сейчас должен так же хуево, как и сам Плакса. И вот это заставляет рявкнуть: — Андрей Андреич, — Серафим все еще был уверен, что Замай имя это буквально позорит, — а вы всегда такой смелый или только когда самоутверждаетесь за счет учеников? — Плакса, два, — следует совершенно предсказуемый ответ. — Это вы свои сантиметры озвучиваете? — не унимается Серафим. — Андрей Андреич, ну не при детях же, ну ебанный рот… Мягкосердечная к тем, кто ни в чем не виноват, Лали уже собиралась вызваться самостоятельно. Ну, посмотрит он на ее сиськи, но на большее ведь не способен… Лишь бы не издевался над остальными. Не ставил двойки. И не доебывал несчастного Викторова, которого ей было искренне жаль. Если Лали боялась за Серафима, когда он общался с Глебом, это не значит, что тот виноват в том, что у него есть… проблемы. Она ведь… ей засело то, что вчера он прямо сказал, что она — такая же деструктивная, как и он. И учитывая, чем Лали занималась потом… Это было правдой. И вот она уже со вздохом поднимается с места, собираясь взять удар на себя, как вдруг… — Мне не нужна ваша жалость, — без тени эмоций и на лице, и в тоне голоса заявляет Глеб, глядя прямо на парту Серафима и Лали. С его места ему-то их было отлично видно. Ему это не нужно. Ему нравилось дружить с Серафимом. Тогда они были буквально на одном вайбе, но… Конечно. Конечно, блять. Он слишком больной для дружбы, да? Никто, кроме Ильи, и не пытался его понять. Никогда. Никто не пытался помочь по-настоящему, потому что он никому больше никогда не был дорог. Выкидывали его из своих жизней, как настоящий мусор, потом и не вспоминая, что он когда-то в них был. Запомнят, блять. Рано или поздно они его запомнят. И теперь он сам выходит к доске, глядя на учителя затравленным волчонком. — Ебашьте, чмошник жирный, — говорит он прямо Замаю. Маша Химченко, сидящая с Алиной, аж ахает. Она тоже любила крепкое словцо, особенно в отношении своих многочисленных парней, что ей регулярно изменяли… Она была девочкой, которой просто даже в ее восемнадцать не везло любви. Но даже она не выносила свою боль дальше песен. Мози рядом с ней хмыкает, готовая к каким угодно разборкам… просто на всякий случай. — Ты как разговариваешь, щенок?! — взвивается Замай. — Самым умным себя возомнил?! — Сиди, блять, — просит Серафим Лали в итоге. — Хочет сам — пусть сам и ебашится. Объективно говоря, он никогда не видел ничего такого в том, чтобы принять помощь, особенно когда ты в ней нуждаешься. Ну да, все еще существовал вчерашний день, когда сам же Серафим съебался спасать сестру в гордом одиночестве, но это так, минутная слабость. У этого пиздец был перманентный, причем по всем фронтам, и нет бы засунуть свою выебистость в жопу и позволить себе помочь, он продолжает делать… вот это. Может, Серафим поэтому его тогда и кинул. Когда есть вайб, что ты хочешь человеку помочь и спасти, а он такой «м-м-м, быть психованным — это так круто», то это объективно пиздец. И типа… Хочет страдать — пусть страдает. Это теперь уже точно не его дело. — Найти все значения параметра a, при которых уравнение x² — 2ax + a² — 1 = 0 имеет корни, удовлетворяющие условию x₁ < 1 < x₂… — уже диктует Замай Глебу. Где-то в отдалении уже едва не плачет Илья, прекрасно понимающий, что брат это не решит. Даже Макс, которому тоже надо было сдавать и физику, и профиль, подвисает на мгновение, не сразу понимая, что надо вспомнить не только теорему Виета, но и свойства параболы, чтобы потом решить неравенство. — Кстати, Федос вчера предположил, что Глеб — это ваш Духоликий, — внезапно снова делится Русик. — Не то что бы я очень верю, но… — Не, — безапелляционно заявляет Серафим, — если Глебыч реально захочет меня убить, он скорее выпустит мне пулю в лоб. И, разумеется, Викторов это решить не может. Он прогуливал уроки с завидной регулярностью, предпочитая проводить все больше времени в компании Южных Змеев, в частности — Призрака, отдаляясь даже от Ильи… И даже когда школу посещал, хорошие отметки получал только тогда, когда за него все решал Мазелов. Он даже списывать не пытался. Бывало, просто сидел пялясь пустым взглядом в стену, а бывало, что перечитывал снова и снова дневники Колумбайнеров… Вот и сейчас он не пытается что-то решить, понять, просто записывает мелом на доске то, что диктует Замай, а потом… Молча пялится на буквы, знаки и цифры, которые вывел своим нервно скачущим почерком, и… — Да пошел ты нахуй, — выдыхает он, бросая кусочек белого мела прямо на пол. — Директора сам найду, сволочь стремная. И из кабинета выходит. Нюберг будет орать, но лучше это, чем откровенно унижающий математик. А Лали все равно рвется помочь, спасти — так и сама не осознает, что всегда привстает чисто инстинктивно и тогда… попадает в поле зрения Замая. А в таком полусогнутом положении он четко ей в сиськи и пялится… — Лапина! — мгновенно оживает математик. Не хватало только слюну из уголка рта пустить, хотя вот Русик готов все свои карманные поставить на то, что под столом у него уже встал. — Бегом, к доске! — Я тебя че просил… — страдальчески выдыхает Серафим. И если бы сейчас мелкие цифры не плясали перед глазами, может, он бы даже попробовал опять поблистать, как на физике. Хули делать, надо профиль все равно сдавать. Но Замай все не унимается: — Давай-давай, дорогая! Не только грудью надо блистать, но и интеллектом! А сам-то даже не пытается скрыть, что пялится четко в обширное декольте. И, как только она встанет, будет делать это же еще и на задницу… скорее всего, быстро считав то, что белья на ней нет. — Сейчас я ему, блять, блесну… — ворчит себе под нос Лали. — Извини, Сим, я просто… Комплекс спасателя, наверное? Не могла она пройти мимо, если страдали люди… Если это не Депо. И потому сейчас Лапина поднимается с места, ненавязчиво подтягивая юбочку платья пониже, чтобы точно не задралась случайно… Надо было снять белье перед русским, блять. И сейчас приходится все же выйти к доске. Лали имела… отличную успеваемость и по алгебре, и по геометрии по… понятным причинам. Точно так же, как покойная Мальвина. Но если оценки ей ставили за красивые глазки и изгибы тела, это не значило, что она не учила эти предметы — сиськи ЕГЭ вместо нее не сдали бы. И потому сейчас Лали… останавливается перед брошенным на пол куском белого мела. Если она в этой юбке нагнется, будет плохо. Если даже присядет, летящая ткань может устроить эффект юбочки Мэрилин Монро. Тоже нехорошо. Потому, покусав губы пару мгновений, Лапина находит иное решение — хватается за красный мел, который на доске касался нежно-розовым. В ее стиле. И вот она уже расписывает и теорему Виета, и про свойства параболы использует, где, сделав все это, остается только подставить в окончательную формулу единицу. Подчеркивает ответ, чтобы от нее точно отъебались, и… — Все? Я могу садиться? И как бы Замай не хотел задержать дорогую Лалечку на подольше, больше одной оценки за урок по новым правилам он ей вкатить не мог. Была бы воля самого математика и за неимением альтернатив в лице Мальвины, Лапина была бы единственной, кто выходил к доске в этом кабинете в принципе, но… — Садись, — скрипя зубами, соглашается Андрей Андреевич. Но какая же мерзкая улыбочка в итоге у него вылезла, когда он самым страшно пошлым тоном, на которым только мог быть способен жирный страшный мужик, протягивает: — Умница. И как же ему повезло, что учителей бить нельзя… По крайней мере, в стенах школы. Следующую жертву Замай выбирает не сердцем, а все-таки разумом. Заканчивалась первая четверть, а в строчке «Сологубов Юрий» все еще не было ни одной оценки. И это было не потому, что Юрец проебывал школу. Нет, он приходил раньше всех и уходил позже всех, а Русик искренне подозревал в нем дрочера, который буквально хочет из их класса всех и каждого, но ему никто не дает. Даже Виола воротила нос от этого кожистого крокодила, который носил исключительно джинсы с огромными дырками и в свои семнадцать уже выглядел, как сорокалетний скуф, но Юрец не отчаивался. Русик всерьез считал, что если бы Замай предложил для пятерки подставить жопу, Сологубов бы дал. А, собственно, причина его неуспеваемости была в том, что про него… банально все забывали. Даже учителя. И поэтому дальше их ждал почти тридцатиминутный перформанс по соблазнению Замая, который, кажется, сам жалел, что решил вспомнить о своих обязанностях учителя. Поэтому звонок встречали как божье благословение. Глубоко убежденный атеист Серафим был искренне уверен, что сам Иисус снизошел на них и спас от этой адской пытки. Вслед Замай еще попытался им напомнить о существовании домашки, но никто и не скрывал, что им было поебать. — Вот когда это заканчивается, я готов даже уверовать в Есуса! — честно восклицает Серафим, когда они втроем выходят из кабинета. Русик и Данечка задерживаются, чтобы дождаться Мози. — Так че, Лаль, мне съебаться с нашей парты? Не хочу куколдить ваши игрища… — Да куда, — смеется она в ответ, беря его под локоть. — Если с Анжелкой махнетесь, она расплачется, если поймёт в чем дело… Тем более, она сядет так, что все будет видеть только Давид, поэтому психика лучшего друга останется в порядке. А пока у них есть возможность побыть вдвоем, ибо Лали не хочет светиться перед Давидом раньше времени, чтобы сохранить интригу, то… — Я пойду договориться с Сергеем Олеговичем о факультативе, — сообщает Андрей. — Потом вас догоню. Вы же в столовку? — Агась, — кивает Лапина. — Тебе че-нить взять? — Да колы можно просто, — отмахивается Федорович, которому сейчас очень хотелось сосредоточиться на подготовке к ЕГЭ. — Давайте, идите. Так Лали с Серафимом и спускаются на первый этаж, заходя в просторный кафетерий. Он по-прежнему был у них просто ебеший со вкусностями на любой выбор, а так как полноценно завтракали они две перемены назад, то сейчас берут чисто сладкое — Лали выбирает пирожное со свежей клубникой и, зная, что Андрюша придет и все же что-то захочет, ему берет банановый пудинг. И колу, разумеется, тоже, хотя сама себе предпочитает ванильную. С доходами ее семьи Лапина спокойно могла кормить друзей всех разом. Их любимый столик в укромном уголке у окна был свободен, и теперь она уточняет и у Серафима: — А тебе с сотрясом что можно вообще? Может, тоже какой-то пудинг? И раз мы одни… Расскажешь наконец, что у тебя вчера было? — А, забей, — отмахивается Плакса. — Неохота. Если что, у Андрюши стрельну. Тем более, они все еще отказываются продавать энергосы… Не признаваться же, что опять хуевит. Нет, в рюкзаке, конечно, все еще валялись обезболивающие, которых надавали в больнице, но что-то Серафиму подсказывало, что с ними перебарщивать тоже не стоит. А пока еще хватает сил хотя бы более-менее функционировать, то как будто бы можно и потерпеть. В итоге на кассе уже он соглашается только на жвачку — бессмысленные надежды перебить очередной приступ тошноты. Но даже несмотря на это Серафим, всю жизнь придерживающийся принципа, что пока мужики работают, девочки красиво идут рядом, забирает у Лали все их покупки и сам тащит все до столика. Даже несмотря на то, что рук не хватало. Нет, он, конечно, тот еще пидорас, но как бы объективно — девочка не должна поднимать ничего тяжелее, чем ее сумочка… Максимум хуй своего мужика, но у Лали с Давидом с этим точно проблем нет… С противоположного конца кафетерия им машет Светка тоже с каким-то пирожным в зубах — теть Надя и ей надавала денег столько, сколько малая в жизни не видела, вот и полетела сразу на сладости тратить. Серафим сам себе обещает, что дома страшно поворчит, но… так кайфово, блять, видеть младшую сестру реально счастливой. — Да в принципе, как бы, ниче суперстрашного в итоге и не случилось, — невозмутимо пожимает плечами Серафим, когда они садятся. И у него даже получается не наебнуться в процессе, аки горная лань, ага. — Ты когда ушла, мне высказали много всякого замечательного про Глеба, про ситуацию с убийствами и вообще. Ну и меня прям перекрыло. Получается, позавчера Светка меня нашла, а я ее спалил, что у нее все руки в следах от розг. Ну и, короче… перекрыло, полетел ее спасать. Один. Взгляд у Лали в этот момент был прямо-таки непередаваемым. — И получается, Светка не говорила, что со мной виделась, но наш папаша допер, что я спалю розги и все равно приду. И короче, картина маслом. Он заявился домой раньше, видимо, собираясь ждать, когда я приду, но не ожидал, что я уже там. Ну мы подрались, все такое, а потом он меня толкнул… Дальше только помню, как ступеньки перед глазами мелькают, и вот какая-то из них мне башку и пробила. Ебать там, я тебе скажу, кровищи было!.. Ну и там потом больничка, седой Андрюша, Светка рыдает, она меня уже хоронить собиралась… Но Христос воскрес, епта. Даже отказ от госпитализации подписал… ну, ты поняла. Лалька-то ведь точно поймет, что первый человек, о котором он подумал, когда это делал — точно не Мальвина. — Сим, это пиздец… — не может не нахмуриться Лали. — Архип просто конченный. Он реально бил Светку розгами? Чтобы заманить тебя? — и когда он на оба вопроса выразительно кивает, она выдыхает, аж оставляя ковыряние пирожного. — Это же просто мрак. И про лестницу тоже. Но ладно, я, понятно, не могла дозвониться до тебя, но Андрюха-то, блять!.. Ладно, кровавую расправу лучше обещать Федоровичу лично, а не его парню. Но Лали действительно аж дурно стало, когда она перед первым уроком увидела перевязанную голову лучшего друга. — А теперь что? У Архипа отнимут родительские права? Я очень надеюсь, что да. Ты скажи, если что, я с родителями поговорю, чтобы юристов своих привлекли. Они все из Москвы и очень серьезные ребята. О деньгах даже не переживай. Лали ведь тоже Бетси любила. У нее самой не было ни братьев, ни сестер даже приемных, хотя вот иногда прям хотелось. И если Серафим с головой заменял ей родного брата, то к его мелочи она относилась, как к сестренке. Бантики ей там заплетала и все такое… правда, Светке всегда приходилось все ленточки возвращать — нельзя было, чтобы дома приемный отец видел подарки, тем более — дорогие. Но закончив с этим моментом… Лали же ведь заметила, как у него тревожно дрогнул голос на фразе про госпитализацию. — А отказался из-за Глеба, — делает вывод Лапина. — Хочешь об этом поговорить? Если нет, то и не надо ничего бередить в себе. Просто хорошо, что ты сейчас с Андрюхой счастлив, хотя он и седеет так, что скоро краситься перестанет. За это я даже готова забыть про его тульпу в шестом классе. Ох уж эта Кэрриган… Которая, кстати, в зеркалах и сидела. В контексте того, что они с Лали вчера тоже вспоминали про зеркала в начале дня, Серафима вдруг предательски веселит то, как, на самом деле, много замечательных вещей скрывается в зеркальных коридорах. — Ты так не гони, епт, я реально сегодня пиздец туго инфу обрабатываю, — смеется Плакса, качая головой. И даже от вот этого все перед глазами так тревожно всколыхнулось… — Во-первых, не ругайся на Андрюшу. У него-то тоже вчера пиздец стресс-драма были. Мы сначала договаривались, что пойдем вместе, а потом я на психе съебался, и вот он меня догнал, когда я уже в кровище валялся. И типа там потом скорая, Светка рыдает, потому что думала, что я помер, он ее еще успокаивал, и ждали они там хз сколько… А потом, внимание, до дома меня аж на спине допер! Мне, кстати, зашло… Не. Андрюша, объективно говоря, для него был героем вчерашнего дня, хотя и проебал явно кучу нервных клеток. Но за этот перформанс Серафим еще извинится много-много раз. — Я потом еще ебать шизу дома словил, а потом довел его тем, как быстро переключаюсь… Короче, не ругайся, Андрюша вчера отжигал, — продолжает Серафим. И прям аж и голос менялся, и улыбочка эта опять влюбленная… — Во-вторых, я пока не понял, че там с документами. Теть Надя сказала не лезть, пока голову не восстановлю, но я так понял, что вчера мама Данечки уже ебать шороху подняла, и батя Русика чет делает. Короче, вроде процесс пошел. У папаши заберут родительские права, и Светка будет под опекой родителей Андрюши до четырнадцати. Потом, я вроде читал, попечительство, ну и дальше свободная жизнь, тыры-пыры… А вот дальше — самая болезненная часть. И вроде, Лалька как бы и права — не надо лишний раз это все бередить, но… оно и так уже разбередилось до предела. А с кем, блять, еще-то про это поговорить?.. — Меня бесит, что оно меня все еще ебет, — выдыхает Плакса. — Типа ну, знаешь… Ну уверен вот Максон, что я Глеба в жизни не любил, уверена Аня, что я в больницу пошел, чтобы себя пожалеть, ну так флаг им в руки. Это ж их мнение, на которое они имеют право, мы даже не общались всегда толком. Но я типа… меня прям ебет. Я сразу психую, расстраиваюсь, загоняюсь… Типа меня носом тыкнули, что я был ебанным эгоистом тогда, а я сразу такой «бля, ну все, история повторяется, Андрюш, бросай меня». Меня покорежило, когда Максон сказал, что хуже ему стало из-за меня, и я типа сразу отказ от госпитализации подписал, чтобы… ну, не пересечься там нигде, ниче такого. Меня корежит вот этот недодиалог, меня корежит, что я знаю, что он как минимум попытается самовыпилиться, когда выйдет. Аня мне еще вчера, мол, «надеюсь, тебе хватит совести жалеть не себя»… А че мне, блять, делать-то? Ебать оно потоком полилось. Но как будто бы после того, как он вчера опять сорвался все по тому же поводу, реально надо было… выговориться, что ли. — Меня уже даже Андрюша тыкнул носом, что не хочет о нем разговаривать, и я, блять, тоже не хочу, но вот я уже линяю со школы и рыдаю, потому что мне сказали, что я плохо себя вел в прошлых отношениях. Я ж типа… я не сравниваю там, не скучаю, но оно, блять… Цепляется. Опять. Как будто у меня не с одним мужиком отношения, а сразу с двумя, и я Андрюшу хуевлю, что оно все еще лезет, и это ж, блять, ну… Да пиздец это, объективно говоря. И времени-то как бы прошло более чем достаточно, но… Все равно. Вчера еще на Светку нарычал, когда она подумала, что брат истерит, потому что Глеб умер. А сколько раз он по одним глазам палил, что Андрюша сам себя… сравнивает… — Извини, что вывалил, — в итоге совсем неловко просит Серафим. — Это звучит люто кончено, но я просто… оно типа копится, копится, а выговорить это нихуя… Не могу, короче. Я пиздец от самого себя устал. Лали внимательно его слушала, задумчиво хмурясь — даже не заметила, как съела все пирожное, а теперь просто сидела, кусая губы. — Сим… Я тебе уже говорила, что никто не виноват, что у вас не получилось. Не ты. Не он. Но это нормально, что тебя это ебет до сих пор. В конце концов, он был твоей первой любовью. Но именно что… был. И то, что происходит сейчас — это не твоя ответственность. Глеб и до тебя был не самым счастливым человеком и не слишком рвался жить. Он мне сам говорил, когда как-то напился на тусовке у Депо. Они же так и поцапались… Глеб со мной сидел, мы разговаривали о его жизни в целом, а тут прилетает Артём… Видимо, решил, что я его другу вместо него давать собралась, а тут услышал, что о тебе речь шла, и взбесился. Так и посрались в то воскресенье. Но это неважно. Я просто про то, что… Ты ни в чем не виноват. У Глеба так же точно есть выбор, как и у тебя. И даже если ему очень-очень больно… А тебе не будет так же, если ты… не знаю, там заставишь себя или ещё что? Когда сам уже хочешь быть с другим человеком. Аня и Макс… Да, они переживают за него. Они его друзья, это окей. Я вот переживаю за тебя, потому что ты — мой друг. Думаешь, я на Глеба не злилась, когда ты по лесам, барам и мотелю тому на окраинах шлялся, цепляя кого ни попадя? Вены резал? Но если смотреть объективно… Ни твоей, ни его вины нет. К сожалению, так бывает. Я бы тоже ошизела, если бы у меня пошло что-то не так с Давидом, но в жизни бы не винила в этом его. И тяжело вздыхает. Серафиму нужно все это отпустить. Но очевидно и так же нормально и то, что он не может. Не хочет чувствовать вину. Сердобольная Лали жалела и Глеба, особенно после совместных тусовок, на которых он обычно просто очень много пил и смотрел в стену. Но если что-то случится… это его выбор, разве нет?.. И это они еще не знали, что сегодня Глеба выписали из больницы по собственному желанию. — Это когда это я прям по лесам ебался?.. — искренне озадаченно переспрашивает Серафим. Хотя при условии, сколько ясных воспоминаний у него оставалось об этом марафоне саморазрушения… — Бля, нет, знаешь, я определенно не хочу знать. Вот прям… не хочу. Хотя, что-то подсказывало, что если он однажды доебется до Русика, то услышит очень много увлекательных подробностей, которые мог рассказывать по пьяни. И тут даже вот та легендарная хуйня из «Людей в черном» не поможет, потому что она тоже максимум стерла бы воспоминания о произошедшем, но то, что оно произошло — нет. А хотелось бы. Иногда от самого себя прям пиздец мерзко было. — Я ему тоже тогда сказал, что никто из нас не виноват. Типа, ну… не поняли друг друга. Как знаешь, весь чисто романтический флер спал, и вот на этапе прям отношений уже посыпались. Такое бывает. И он меня не то что бы шибко хотел слушать, да и видеть, но… я попытался. А там уже… — Вот тут он себе позволяет кривую усмешку. — Мне иногда ебать как жалко, что нельзя, как в игре, сохраниться, а если обосрался, вернуться к сохранению и переделать. Это я не к тому, что хочу обратно. Не хочу. Я просто… Может, если бы была возможность, он бы эти отношения не начинал вообще. Мысль такая же мерзкая, как и все остальные, но при этом… Как будто бы даже искренняя, что ли. Так было бы… проще. — Ай, короче, в пизду, — машет рукой Серафим. — Ебет, ебет, но когда-нибудь же доебет. Мне, мб, просто еще тяжко… ну, думать, что сказать, а что нет. А многие вещи в этой голове лучше и похоронить. Даром, что дырявая. Это он еще не начал пиздострадать, что шов чешется. Но сейчас, выплеснув вот это все накопившееся и ядовитое, Серафим даже выдыхает. — Только дракон может понять дракона, — на истинно Таргариеновский манер изрекает Плакса. — Спасибо, что послушала, моя прекрасная. Если мы ща еще пообнимаемся, то у меня ебать эта будет закрыта… пирамида потребностей ж она, госпожа следачка?.. Хотя не, полностью она, конечно, закроется только тогда, когда кое-кто напиздится про свою ненаглядную физику… Нет, я не спорю, что Сергей Олегович пиздат, но мне в жизни не изменяли сразу с двумя одновременно, ну типа с физикой и с ним… А вот это уже сотрясенческие бредни. И хотя с восприятием информации у Серафима реально было туго, пиздеть ему это не мешало. — Кстати, может, бухнем после рейва? — сходу предлагает он. — А то типа прошлая наша тусовка все-таки была охуеть какой сомнительной. Я не спорю, что я проспиртованный, но шоб меня вообще вискарь не взял… — Да без б, в принципе, — отвечает Лали с улыбкой. Андрюху пока так и не видно, потому она пересаживается к Серафиму на соседний стул и, как он и просил, обнимает. — Только это только у Давида получится. Мои сегодня ночью дома, свалят только в выхи, у них там съезд какой-то, на котором вроде аж Собянин будет, чтобы всякие областные вопросы решать. Отменить нельзя, даже несмотря на резню в нашем поселочке. Они, кстати, и так хотели меня к тебе отправить. Ну типа чтобы не одна была. Вот такие пироги. Вот такие у нее родители. Некий съезд важнее, чем то, что у дочери на глазах прирезали ее одноклассницу. Даже особо не доебывали, что она вчера допоздна была якобы у Вики. — А насчет физики… — тихо хихикает Лапина. — В универе ещё хуже будет. Бауманка же. И Сим… Ты всегда можешь со мной поговорить. Да, дракона поймет только другой дракон. Ладно, пойдем наверх, отнесем твоему Андрюше его пудинг, а мне предстоит раздвигать ноги перед нашим классруком. И все равно, прекрасно замечая, что Серафима немного качает, когда поднимается с места, берет его под локоть, чтобы вести. Не то что бы она его сможет удержать чуть что, но так хоть создается иллюзия контроля. Так они и поднимаются в свой класс — Лали тут же ставит на парту Андрея его банановую жижецу и выдает пластиковую ложку. Туда же — его простая кола. — Не благодари, — и усмехается. — О, я только ж написать об этом хотел, — улыбается он в ответ. — Но Сергей Олегович сказал, что на допы надо ходить почаще, я начал отставать. Вариантов сказал за выхи решить ахуеть сколько, и я замотался. Эй, Сим, ты как? Я ещё не говорил ему, что ты тоже рашил сдавать, вот радость-то будет… И в этот же момент в кабинет входит своей красивенькой походочкой Давид Игоревич. Лали усмехается самыми уголками губ уже ему, а глаза-то у нее так и горят, когда она… пока ещё сидит ногу на ногу. Перфоманс и чистый пусси-манифест начнет со звонком… — Вот сейчас мне резко стало дурно… — протягивает Серафим. И приходится аж щеку изнутри опять до крови укусить, чтобы не заржать прямо в голос. — Я прям чувствую… как открываются… ворота Рая, прости меня, Есус, я не хотел… В этот момент Давид, строящий из себя шибко важного умного челика, который выставляет оценки в электронный журнал, оборачивается к ним. У некоторых особенно педантичных родителей, вроде предков Мазелова, иногда возникал вопрос, почему оценки по русскому и литературе чаще всего появляются кучей и выставляются одним днем. Еще больше вопросов, конечно, возникло бы, за что они их получают, если на уроках говорят о вообще отвлеченных вещах, но… Это мелочи. Так что Давид сидел, важный, что пиздец, даже в диалог с ними не вступил, продолжая важничать… А Серафиму от его больно серьезного лица еще дурнее становится. И теперь, вместо того, чтобы сесть самому, он ржал в макушку сидящему Андрюше. А ему, блять, с сотрясением такие перформансы опасно выдавать, сразу вертолетить начинает!.. А смешно, сука. Даже еще смешнее, чем когда он Лалькины нюдсы по классу бегал искал. И то ли еще будет! Давид оборачивается снова, но прикола все понять не может, пока Плакса уже бессвязно пыхтит от смеха Федоровичу в выжженные волосы: — Я прям чувствую… Створки открываются… А между ними — свет… в конце тоннеля… Интересно, а Сергей Олегович, когда узнает, что Серафим тоже будет сдавать физику, тоже пойдет… ворота Рая открывать, с горя-то?.. — Не такой уж и тоннель, я бы попросила!.. — вскидывается Лали. — Его торжественно раскрыли-то всего два дня как… Но про райские врата в са-а-амую точечку, Сим, и про свет тоже… Да, она не хотела палиться раньше времени, но была уверена, что Давид все равно не поймёт — по-любому же ничего не ожидает такого… что, ну… она воплотит в реальность то, что пообещала ему вчера, пока он трахал ее в том черном парике. А ведь Лапина, как староста, девушка ответственная, что пообещала, то и сделала… Долой трусы, как говорится… И вот тут-то и звенит звонок на урок. Товарищи Кашенцовы тоже были в курсе, что на ней нет белья, но явно тоже не ждали, что она станет это… демонстрировать… А Лали глазами за Давидом следит, игриво улыбаясь и потихоньку выставляя ножки чуть в проход. Вот он встает, выходит так, чтобы остановиться перед доской, и это… идеальный ракурс. Он говорит про то, что на следующей неделе, аккурат в конце четверти, они будут писать вариант из ЕГЭ прям почти как полагается, а следующую они начнут с ещё более усиленной подготовки у итоговому сочинению, но тут… Лали раскрывает райские врата. Медленно-медленно, прям плавно и как раз четко в тот момент, когда он останавливает взгляд на ее голых коленках. Так Давид и зависает. В пол-оборота от доски, с мелом в руках. И прям… смотрит. Если бы Серафим не планировал скоропостижную смерть от приступа смеха, он бы сказал, что он ее глазами буквально жрет. И прям аж… причмокивает, прости его боженька!.. Кашенцовы оборачиваются на них синхронно — прямо как по щелчку. Лицо Русика выражает крайне агрессивный вопрос, почему происходит какой-то движ, а они опять не в курсе, что случилось, но потом… Он смотрит на Лали. Искра, буря, безумие. Данечка заливается густой-густой краской, бормоча себе под нос, что это страшно негигиенично все-таки и опасно для здоровья, особенно если она все-таки собирается рожать, а Русик на контрасте с ним… — Давид Игорич, а у вас все хорошо?.. — вкрадчиво интересуется Тушенцов. — А то вы прям покраснели… Вам бы, так сказать, присесть… А то местная титанобоа уже подняла голову и заинтересованно оглядывает окрестности. Но Деймур не спешит садиться. Даже особо великолепие и не прикрывает. Напрочь забыв о том, о чем говорил до этого, он внезапно выдает: — Кстати, я проверил ваши последние сочинения по литературе. Единственная двойка — у Лали. Останься после уроков, пожалуйста, нам нужно решить, как ты будешь ее закрывать. И пока сам Деймур считал себя богом намеков, бедняга Серафим чуть не наебнулся со стула от смеха. Но в итоге информацию о том, что никаких сочинений по литературе они не писали с сентября месяца, он все-таки решает не озвучивать… — Какой ужас!.. — деланно плаксиво хнычет сама Лапина. — А что же делать? Давайте я закрою ее прямо на перемене, все сделаю, что скажете!.. Двойку-то, которой нет, она не просто закроет, но и перекроет, но вот врата закрывать не собирается. Напротив — ещё чуть шире колени расставляет, сидя уж совсем не женственно, и просто… заметив, насколько стало тесно у него в штанах, реально течет, блять. И в ярком свете их квадратных ламп на потолке Давиду это должно быть видно просто отлично. Но… не все в классе в курсе, что именно происходит. Далеко не все. Большинство занималось своими делами, жило своими жизнями, и им было не до всяких муток между старостой и учителем… но сейчас нужно быть слепым и тупым, чтобы не понять. Дора аж отвлекается от своей хентайной манги, чтобы… осознать, что что-то подобное прямо здесь и происходит… — Но у нас же не было никаких сочинений… — слабо подаёт голосок она. — Ты болела, — усмехается Лали, абсолютно невзначай положив ладонь на свое колено и поднимаясь выше… — Но я ни одного дня не пропустила… — все так же чмонно возражает Дора. — Поверь, ты пропустила очень много… — аж до слез смеется сидящая рядом Вика. — Это нормально, Даш, — с видом истинного философа изрекает Русик. — На уроках Давида Игорича время пролетает незаметно. Это просто сила великого могучего русского языка. — Язык — это хорошо… — внезапно поддакивает ему Давид. У него так страшно пересохли губы, что с трудом получалось их разлеплять. И все, блять, смотрел. Налюбоваться не мог. — Но с другой стороны… И только с новым взрывом хохота посвященных в их с Лали не такую уж и тайну, Давид понимает, что и в чьем присутствии говорит. Спасать свою учительскую репутацию, определенно, было уже поздно, потому что он был слишком слаб перед ее улыбкой. И так хотелось сейчас собственную руку положить ей на коленку и скользить выше, но… не выгонишь же засранцев из класса прямо посреди урока!.. — Я сейчас вам всем двойки поставлю, — предупреждает Деймур особенно уссывающихся Русика и Серафима. Но у Плаксы, даром что голова перемотанная, мгновенно находится ответ: — Ну не, Давид Игорич, с вами я двойки отрабатывать не буду!.. Русик от смеха аж головой в парту уткнулся. И Давид сам себе обещает, что отомстит им. А пока… он обратно к столу ближе подходит. Так и не садится, но, пока на рандоме начинает вещать про схемы сложносочиненных предложений, упирается в дубовую поверхность руками, шатает его, надавливает… Проверяет на прочность. Лали, мгновенно эту мысль считав, аж сама тихонько со смеху прыскает. И вот она меняет положение, чтобы снова сесть ровно, закинув ногу на ногу и тем самым пытаясь себя сдержать, но… организм нещадно ее подводит. Едва она это делает, четко в момент, когда Давид на мгновение замолкает, раздается… тихое «хлюп». Смазка. Мазелову, сидящему на задней парте с вернувшимся от директора Викторовым, за головами одноклассников не было видно, что происходит, он ничего не понимал, и потому вдруг… — Вы слышали? — встрепенулся он. — Что это за звук?.. — Это любовь, Илюха, — нещадно сыплется Русик. — Любовь в воздухе… Так вот и проходит урок. Из последних сил Давид Игоревич еще пытался затирать что-то, отдаленно похожее на материал урока, но получалось у него это из рук вон плохо. Периодически, каждый раз, когда Лали меняла положение, снова что-то хлюпало, и Мазелов, все еще только мечтающий увидеть одну конкретную девушку без одежды, с каждым новым звуком загружался все сильнее… И вот — звонок. В этот раз Русик своим оглушительным басом торопит буквально всех, чтобы съебались из класса как можно быстрее. Даже Серафим, насколько позволяла стряхнутая голова, прям аж… торопится, волоча за собой Андрея. — А терпеть вредно, Давид Игорич! — самым ангельским тоном протягивает Плакса. — Особенно аж сорок минут! Вот это факт, да. Это были самые долгие сорок минут в жизни Давида, настолько, что у него буквально… аж яйца болели, прости господи. И на этой замечательной ноте он выпроваживает Плаксу и Федоровича из класса, а потом медленно-медленно закрывает дверь… На ключ, разумеется. Когда он снова поворачивается к Лали, голос его звучит максимально низко: — Кажется, я тебя недостаточно порол вчера? — А может, мне наоборот… понравилось слишком?.. — на контрасте с его тоном невинно уточняет Лапина, уже стоя у его стола, скрестив ноги в лодыжках и игриво наматывая на указательный палец светлую прядку. — Настолько, что… И теперь медленно и плавно двигается ему навстречу — шажок за шажком. — Настолько, что я ходила без белья весь день, чтобы ты меня наказал. Даже на алгебре к доске вызывали, а там мел на пол упал… — и специально делает эту многозначительную паузу ради, того, чтобы увидеть вот эти вот его выражение лица и рассмеяться: — Я не поднимала. Другой взяла. В этой рай пускают только одного учителя… и показывают тоже только ему одному. Я была очень плохой девочкой, Давид Игоревич, и очень хочу исправиться… А что? Он думал, она шутки шутит, когда говорит, что хочет поебться в школе? И что белье носить не будет… Потому сейчас с особенным смаком Лали поднимает другую руку, которую до этого держала заведенной за спину, чтобы явить Давиду… запакованный клубничный презерватив, который вчера для этого момента у него и стащила. Ему бы уже и не удивляться даже… А все равно дыхание перехватывает каждый раз, как в первый. И сейчас Давид привычно ее талию сжимает, едва не рыча — но именно, что не от злости, а вот так вот пиздецки пошло: — Какая плохая девочка. Ты что, хотела меня так сильно? А ведь с момента, как они узнали друг друга ближе, они буквально… ни единого дня не провели, не занимаясь сексом. И при этом всем желание с каждым разом как будто становилось только сильнее. Вот и сейчас — Давид, даже не задумываясь о том, как будет собирать все это потом, теснит Лали к столу, заставляя поясницей упереться в его угол… и высвобождает одну руку, чтобы смахнуть с него все свои учительские штуки. Нет. Украшением этого стола должна быть только самая невероятная на свете девушка. — Весь день без белья, — повторяет Давид за ней, когда припадает губами к шее. И его ладонь так идеально проходит в слишком глубокий вырез платья, чтобы иметь возможность сжать грудь, естественно, не обнаружив препятствия в виде лифчика… — А ведь они все на тебя пялились. Боже, мне даже страшно представить, какие омерзительные мысли роились в голове Замая… И, исключительно в воспитательных целях, слегка щипает уже вставший сосок. Вторая рука в это время скользит от коленки выше, полностью повторяя траекторию движения ладони самой Лали на уроке… чтобы абсолютно беспроблемно толкнуться двумя пальцами в ее пиздец какое мокрое лоно. — Так что ты там говорила про тоннель? — самым невозмутимым образом интересуется Давид, начиная слишком медленно двигать рукой. — Я дурею от того, как я тебя растянул… И это пиздец. Это — буквально самая сладкая, одновременно дерзкая и запретная из всех его грез о нем, какие она ловила аки кислотные галлюцинации на протяжении почти двух месяцев. Давид Игоревич, он же учитель литературы и русского языка, и он же классный руководитель одиннадцатого «А», сейчас ебет ее, старосту его класса, пальцами на своем учительском столе. А ещё говорит такие вещи. — Я сейчас обижусь… — очень жарко шутливо выдыхает Лали, ерзая на месте и кусая губы. — Про меня тоже будешь говорить, что моя щель — это бездна, блин? Да. Она любила абсолютно все его творчество, даже самое конченное. Хотя есть мнение, что конкретно этот трек, называющийся «Девочка хочет секса», он скинул ей либо случайно, либо пьяным… — Ты в курсе… что… — аж задыхается Лали, так и стараясь толкнуться ещё ближе, тем самым намекая, чтобы не издевался, а увеличил темп хоть немного. — Тебе придется… зажать мне… рот?.. И в этот же момент абсолютно демонстративно… очень громко стонет. Особенно когда представляет, что сейчас он ее просто развернет, нагнет над своим столом и жестко отдерет, шлепнет снова и все тому подобное из того трека… Лали даже не против, если он ее шлюхой обзовет. Своей шлюхой. Но шутки про золотой дождь из того трека — это все-таки ту мач, да… А Давид от ее громких стонов дуреет не меньше. Но сейчас, даже несмотря на то, что ему этого не хотелось больше всего на свете, действительно приходится закрыть ей рот. Правда вместо руки Давид все-таки предпочитает собственные губы. И только тогда вот… Рукой начинает двигать быстрее. Ее все равно очень и очень слышно, особенно то, как знатно хлюпает у нее между ног, но сейчас Деймуру абсолютно похуй на весь мир, кроме Лали. К двум пальцам легко добавляется третий, и он буквально втрахивает Лали в свой стол… Но очень четко останавливается в момент, когда она была буквально в шаге от оргазма. Его самая плохая в мире девочка протестующе мычит, когда Давид убивает пальцы… но затихает, когда он, действительно, ее разворачивает. Самым пошлым образом над столом нагибает, заставляя расставить ноги чуть шире. — Если что, это было не наказание, — невозмутимо комментирует Давид, пока буквально одной рукой пытается раскатать розовый латекс по стоящему члену. Но когда Лали пытается обернуться, чтобы сделать все сама… Раздается достаточно сильный шлепок. — А вот это — наказание. Меня трогать нельзя. И себя — тоже. Хотя каким оно может быть наказанием, если обоим настолько сильно все нравится? И даже если он только что сомнительным образом запретил ей касаться и себя, и его, то… Сама-то Лали при этом полностью в его власти. И сейчас, когда он одним глубоким толчком входит в нее, почти сразу набирая темп, Давид обязательно продемонстрирует наглядно, как его сводят с ума их игры. Лали стонов уже сдержать не может — до этого ее все равно было очень хорошо, а это она еще пыталась что-то как-то да подавить. Сейчас — нет. Потому что все происходящее ощущается какой-то совершенно блядушной порнухой — даже в той, которую она смотрела, про учителя и ученицу, ага, все было показано не так ярко. Там была именно бесчувственная пошлость, а как бы это все сейчас не выглядело между ними со стороны сейчас… на их стороне все еще была любовь, порождающая самое ценное доверие. С другим бы Лали на такое в жизни не пошла. Он запретил ей себя трогать, да. Но речь ведь идет про руки, верно? Она может толкаться бедрами ему навстречу, идеально попадая с хаотичный, быстрый ритм, может кусать и едва не облизывать пальцы руки, что зажимала ей рот в тщетных попытках заставить ее звучать тише, чтобы потом, когда Давид окончательно дурел, растворяясь в моменте и тем самым теряя бдительность, просто взять и… от того, как он влез ладонью в ее даже слишком глубокое декольте, одна из грудей из платья едва и не вывалилась, обнажая сосок, и Лали страсть как хотелось пошутить про его трек «Посла выпускного», где была подобная строчка… Но его руку, что зажимает ее рот, Лапина предусмотрительно не убирает, чтобы продолжать глушить собственные стоны, но вот ту, что в это время ласкала оголенный сосок… Как бы это ни было приятно, Лали хотела ещё лучше и для себя, и для Давида. И… ещё более развратно, да. Эту его руку она ведет выше, чтобы… просто положить на свою покрытую засосами шею. И раз ей не удается промычать в его ладонь полноценное «пожалуйста», то вместо этого, но с тем же посылом, она просто вновь кусает его пальцы. Как она после этого вообще будет ходить — вопрос серьезный, ведь на ватных ножках Лали еле держится только за счет того, как ее вжал в свой стол Давид, а сидеть теперь тоже будет по новой весьма проблематично — она готова поклясться, что на ягодице сейчас расплывается ахуеть какой красный след от ладони… Но она ни о чем не жалеет. Просто надеется, что любимый учитель сделает небольшую поблажку и уступит ей… совсем немного в ее желании поэкспериментировать ещё. Давид даже сам не осознает, что именно делает. Просто… это получается так естественно — чуть сильнее сжать тонкую шейку, ощущая, как под пальцами бешено бьется пульс. Он сейчас — как пьяный, блять, но при этом не уходит дальше грани, чтобы не сделать происходящее неприятным. — Спасибо, дорогая, — вдруг протягивает Давид ей на ухо низким хриплым шепотом. — Ты мне только что подкинула восхитительную идею, как закончить наше наказание… На контрасте с этим он оставляет несколько обманчиво мягких поцелуев вдоль ее позвоночника. А потом… просто берет за волосы. Чуть оттягивает их, наматывая на кулак, но при этом все равно контролирует, чтобы это не стало именно больно. Что, блять, для полного счастья им осталось освоить полноценный БДСМ? И тогда… Давид тянет ее голову ближе к себе, чтобы открыть больше шеи. Одна рука тянет волосы, вторая — перехватывает горло, иногда сжимая чуть сильнее, чтобы создать ощущение именно приятной асфиксии, губы ласкают плечи и сгиб шеи… А еще его член буквально вдалбливался в нее с этим влажным хлюпаньем. Давид наваливается сверху, еще сильнее вжимая ее в стол, и за счет этого проникновение получается особенно глубоким. Даже интересно. А в третий раз получится?.. А Лали-то уже и не стонет даже — просто скулит, едва не подвывает, и это все… не от боли далеко, а именно от того, насколько ей хорошо. Легкая асфиксия дурманит и без того взбудораженный разум, перед глазами расплываются разводы, но при этом мерцают звездочки — все равно тест с пятнами Роршаха сделать не из простых чернил, а с блестками их смешать. Это же тоже про контрасты, да? И пока Давид, как она и просила, жестко берет ее на собственном столе, Лали готова и в обморок хлопнуться просто от того, что наслаждение превышает все возможные пики, буквально за край валит, и в моменте она просто… просто… Пусть придумывает, чем будет эту маленькую лужицу со стола стирать… Потому что третий раз случается, блять. И теперь Лали, ощущая, как следом и член слегка подергивается внутри нее после того, как она его особо мощно и ритмично сжимает… вся в руках Давида обмякает, да так, что ему приходится, полубессознательную, ловить, даже не успев из нее выйти — просто чтобы, блять, не упала. — У меня… в ушах… звенит… — сипит она, и пока даже глаза у нее едва не закатываются, на губах-то блаженная улыбка растекается… — Погоди… секунду… Ватные ножки совсем не держат, и Лали так и стоит на ногах лишь потому, что ее спиной к себе держит Давид. Со стороны картина восхитительная — растрепанная, с одной грудью наружу, с задранной юбкой… Аж раскрасневшаяся от приятной усталости отличница Лали виснет в руках своего учителя. — Зачем людям наркота… — продолжает даже языком еле шевелить Лапина. — Если от такого… тоже можно… такую эйфорию поймать… — Ты мой личный сорт героина? — смеется Давид, беспорядочно целуя ее везде, до куда дотягивался. И какие же ужасные, богохульные развраты они творили буквально парой минут ранее… и как при этом он нежен был сейчас. Имел бы возможность, он бы ее всю зацеловал… возможно, унес бы в ванну… такую прям, с розовой пеной… И, возможно, они бы снова не устояли друг перед другом. Но сейчас единственное, что может Давид — чуть отстраниться самому, чтобы симметрии ради… оставить такой же красный отпечаток на второй ягодице. Взбодрил, получается. — А теперь — бегом на уроки, чертовка, — самым невозмутимым образом смеется Давид, оставляя поцелуй у нее на шее. — Ты еще обязана похвастаться Юлии Васильевне, как прекрасно ты предлагаешь своему классруку переспать на французском. А ему еще надо убраться… — И даже не поправишь то безобразие, которое на мне устроил?.. — канючит смеющаяся Лали, когда разворачивается в его руках, чтобы поймать лицо в ладошки и так же контрастно нежно впиться в его губы своими. — А то знаешь, возьму и так и выйду в коридор с сиськой на выкате… А пока наполненный розовый презерватив отправляется в… абсолютно пустую мусорку, о чем в этот момент ни Лали, ни Давид не думают, едва он тянется, что поправить ее платье, она уже, схватив сумку, бодренько скачет к выходу… Прямо так. Все ради вот этого отчаянно-ревнивого и ошарашенного взгляда, когда Деймур явно подумал на мгновение, что она реально выскочит всем на обозрение почти в чем мать родила… Но уже у двери, проворачивая ключ, чтобы ее открыть, Лали все же пихает грудь обратно в декольте и расправляет юбочку платья, чтобы пониже болталась. — Вот так будешь думать об этом в следующий раз, — и вновь шутливо задирает носик она. И сама-то… теперь замечает, что в мусорке на общем обозрении так хорошо видно этот гандон несчастный… И решает Давиду об этом ничего не говорить. Посылает последний на время воздушный поцелуй и бодро юркает в коридор как раз в тот момент, когда как раз звенит звонок. *** А в это же время в коридоре грозила развернуться самая настоящая драма. Сегодняшний русский неиронично подстегнул Федю ко все-таки исполнению своего плана с восстановлением старой дружбы. Ведь Ефимов… он понял, что реально скучает. По совместному вайбу. По каким-то приколам. По тому, что раньше ему не приходилось по сорок минут изнывать от незнания того, над чем все ржут. Он, блять, правда скучал!.. И сейчас как раз выдалась удачная возможность. Пока вездесущая Лали, которая, по мнению Феди, во многом и повлияла на то, что его послали нахуй, потому что он затусил с теми учителями, которые ей не нравятся, он традиционно обнаружил Серафима и Андрея на подоконнике в коридоре у французского. От них как раз отбегала малявка, имя которой Ефимов не помнил — одна из многочисленных сестер Серафима. И поэтому он… пользуется моментом. Раньше он постоянно вот так налетал со спины, обнимая того, кто попадется, и отрывал его от земли. Сейчас жертвой становится Андрюха, потому что перемотанный Серафим — и Федя ведь даже не знал, че случилось!.. — сидел на подоконнике. И едва страсть какой довольный своим ностальгическим перформансом Федос отпускает Федоровича… — Я тебе сейчас сломаю обе руки, — совершенно будничным тоном изрекает Серафим. — Прям вот в крошево. И хуй ты мне че сделаешь, кабан ебливый. И вот тут факт — Серафим, хоть и гном, всегда умел быть злее и опаснее, чем почти двухметровый Федя. И сейчас Ефимов даже не сомневался, что бинты на голове никак не помешают ему пиздиться. — Да ты че, бля, больной, что ли!.. — в сердцах восклицает Федя, но в ответ звучит все тот же ледяной тон: — Ну вообще-то, типа да. То, что я не ходил к психиатру, этого не отменяет. — Я типа хотел… — безнадежно продолжает Ефимов, — помириться… А вот так зло на него Серафим ни разу не смотрел с самой началки. — Помириться он, блять, хотел, — фыркнув, повторяет за ним Плакса. — Так ты не с того начал, Федос. Я вот автоматом не хочу разговаривать с теми, кто с порога пытается облапать моего парня. Но, из уважения к нашей проебанной дружбе, могу предложить тебе выбор, с какой руки начнем. Федорович же вовсе едва не отшатывается в сторону — аж захрипел от неожиданности, когда его просто без спроса схватили. И вообще-то… Андрей терпеть не мог насилия в любом виде. Крови боялся. И потому его так сильно крыло каждый раз, когда он видел на Серафиме синяки, потом — порезы, а вчера… всю ту лужу, что натекла из разбитой головы. Но единственный, кому он мог простить агрессию — это его собственный парень, поэтому даже иронично-забавно смотрится и звучит то, что Андрей никак не противится его угрозам, но сам в ответ наезжает на Ефимова с: — Я поражен, что ты меня просто поднял, а не уебал, Как с Глебом постоянно делаешь, — и это ещё хорошо, что он не видел, как вчера Федя разбил Викторову нос, приложил о парту. — Хотя он тебе буквально ниче не сделал, и ты над ним издеваешься, чтобы угодить этим своим антихайпщикам. Надо же было такое придумать. Два взрослых дядьки, учителя в школе, а прозвали-то себя как пафосно. — Подлизываешь тем, кто имеет сочувствия, пялится на школьниц и буллит других учеников? — вновь фыркает Федорович, переползая на подоконник к Серафиму, чтобы его обнять. — А потом думаешь, что сможешь снова тусить с нами? Прости, уже-не-бро, но отныне в рай перед тобой, а в ад после тебя. Что? Андрея хорошо воспитали. И он не имел ни тени желания иметь что-то общее с такими людьми. И пока весьма охуевший от жизни Федос так и стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, слишком довольный Серафим Андрюшу к себе еще ближе притягивает, чтобы поцеловать в висок. И только после этого, даже не поворачивая головы к Ефимову, потому что весь на Федоровиче был сосредоточен, интересуется: — Хуль стоишь еще? Мой-то тебя разъебал. А Ефимов аж слов подобрать не может. Он ведь буквально… Он слишком привык быть на вершине. Страшненький — как он сам говорил, «со специфической внешностью», иногда до душноты блистающий интеллектом в произвольных областях, шутящий странные шутки, в жизни еще не встречавшийся с девушкой, он вывозил чисто за счет того, что постоянно пытался со всеми дружить. Одно время терся с Русиком, но после пары оскорбительных высказываний о его отце Тушенцов послал его нахуй, а потом еще и Данечка почти избил, когда Федя заржал над тиками Русика в приступе Туретта. Долго пытался подлизать Глебу, который Голубин. Тусил с Владосом, Юрцом, Илюхой даже… Короче, везде, где его соглашались терпеть. Но сам вот к Серафиму и Андрюхе прикипел больше всего. Он же просто… «Антихайпщики», как их презрительно назвал Андрюха, говорили о том, что быть не таким, как все, максимально грязным, зашкварным и мерзким — это круто. Федос и повелся. Ему показалось, что вот именно принципы «Антихайпа» раскрывают его истинное «я». Он просто хотел… да крутым быть, блять, хотел. А эти двое… — Вам че, совсем поебать на то, сколько мы дружили?.. — ошарашенно уточняет Ефимов. — Мне — да, — невозмутимо откликается Серафим. — Я тебя терпел, пока тебя терпел Андрюша. Ты от нас сегодня съебешься уже или нет? Все понятно. Все, блять, теперь понятно. — Ну и пошли вы нахуй! — в сердцах выпаливает Федос — как будто бы не сам сейчас пытался подлизаться. Но потом… Было вот в нем все-таки вот это мерзкое, с появлением в жизни «Антихайпа» разросшееся до невообразимых высот. И сейчас онт и полезло, когда он посмотрел на Андрея и рявкнул: — Вот кинет он тебя, когда Глеб из больницы выйдет, даже не думай приползать ко мне рыдать! И тут же, блять, линяет так быстро, как только может, опасаясь, что Серафим сейчас раздаст ему пиздов. К физруку жаловаться побежал?.. А в итоге Плакса положения даже не меняет и явно никуда не собирается. Разве что обнимает чуть крепче, прежде чем выдать: — Знаешь… Во-первых, вот сейчас от того, чтобы я ему кривые зубы его выбил, его спасло только то, что я слишком тебя люблю, чтобы тебя пугать этой кровищей. Но я все-таки пиздец какая злопамятная тварь… Потому что это ж — ну хуйня попытка оскорбить. Серафим-то прекрасно знал, что Андрюша в нем не сомневается, а что думают все остальные — автоматом идет нахуй. — А во-вторых… Тебе стилек пакостей ниче не напомнил? — вдруг переключается Плакса. — Ну типа… — И аж голос завышает до пискливого визга, повторяя: — «Я вырежу тебя и всю твою семью!!!». Так ведь Лальке затирал маньяк по телефону тогда? В этот момент они оба даже не замечают, что второй представитель кудрявого братства из их класса ненавязчиво подбирается поближе, чтобы подслушать. — Бля… — а Андрюху аж жутью пробирает, и он ежится, поведя плечами. — Бр-р… Не дай боже он Духоликим окажется. Такого кабана попробуй завали, вепрь ебучий… Но на самом деле… после того, как он связался со Славой и Замаем, его было не просто не узнать… а он буквально стал другим человеком, от которого не знаешь, что и ожидать. И вот эта животная жестокость вылезла… Ну что ему лично Викторов тот же сделал? Вот что? Странно, что Федос и сам не начал ещё девчонкам юбки задирать. Эти бы, не будь учителями, точно бы всех за лямки лифчиков таскали. — Чур меня, Сим, — продолжает он. — Такого здорового терминатора нам в маньяки не надо. Пусть лучше это будет полторашка Дора, которую можно обезвредить комиксами с тентаклями… Иногда кажется, что ее так и похитить можно — просто выложить дорожку из хентайной манги, как в тик-токе. А пока он фонтанирует шутками, пытаясь скрыть за ними реальную тревогу про настоящего убийцу, то и сам к Плаксе ближе льнет. У него, блять, свой питбуль есть — не смотрите, что с головой перемотанной — вон, как рычит, если трогают то, что принадлежит ему. — Не-е-е, Доре нет резона меня пиздить… — резонно замечает Серафим, на мгновение прямо задумавшись. Самые гениальные мысли обычно вот так вот случайно и приходили. — Дора мне яойную мангу пихала, и она мне так-то зашла, хотя рисовка — пиздец, но я и против тентаклей ни разу ниче не говорил! Хотя-я-я знаешь… как будто мудила-то реально полторашка был… Серафим не исключал, что у него восприятие могло быть искажено. Он буквально так нихера и не вспомнил с момента, как услышал визг Лали из палаты, а дальше — блеск лезвия, боль в руке и исчезнувший Духоликий, будто его там никогда и не было. Плакса-то его и видел только в движении, но… как будто… можно обменяться впечатлениями с Лали?.. — Лали-то его стоя должна была увидеть, — озаряет Серафима. — И я не спорю, что там все равно точно не скажешь, но как минимум относительно Мальвины… А мысль-то, между прочим, была вполне дельная. Не то что бы это сильно продвинуло бы их в поиске преступника, но как будто бы выкинуло из круга подозреваемых всех высоких людей. Полторашка-то может стать повыше, а вот дылда хуй кого прирежет, если будет передвигаться на корточках. Получив достаточно поводов для размышлений, их так и незамеченный слушатель в лице будущего автора гениальной книги об убийствах в Южном Порту Александр Смирнов удаляется на поиски Венцены, которая, скорее всего, задержалась в читальном зале у компьютеров. А Серафим, заверив самого себя, что доебется до Лали хотя бы мельком… опять переключается. Убийства-убийствами, но как бы… Хуй он Андрюшу какому-нибудь маньяку отдаст, блять. — И вообще, я подумал, что должен тебя проинформировать… — как будто бы издалека начинает Плакса. — Я тут тебя пока слушал… у меня возникло желание нарушить твой самый страшный запрет… Ну, вот тот. Вчерашний. — А че? — И со стороны на Серафима посмотришь — ну ангел во плоти. — Я просто не могу себя контролировать, когда ты так горячо кого-нибудь разъебываешь… — Так… — аж краснеет несчастный Андрюша. — Вот это ты сменил тему… я опять за тобой не успеваю… Но все же смеется, качая головой. Конечно, они еще не успели уйти так далеко в плотских утехах, как некоторые, но это не мешало Федоровичу… понемногу раскрепощаться, да. Но и краснеть все же тоже, учитывая, что… — Блять, дома же мама!.. — едва не взвыл он, пряча краснющее лицо у Серафима в сгибе шеи. — Отправить ее что ли Анубиса выгулять, пока мы, приличные детки, уроки заранее на понедельник делаем… А то при маме совсем неправославно. *** На французский Лали влетает в кабинет иностранных языков буквально в момент, когда Юлия Васильевна уже стоит перед классом, традиционно приветствуя всех своим «Bonjour les gars!» с идеальным акцентом, будто полжизни во Франции и прожила. К счастью, хоть платье сидит на Лапиной так же, как до этого, прикрывая все важные места, но то, какой растрепанной и запыхавшейся она выглядела… — Лалечка, ты же никогда не опаздываешь… — недоумевает Круппова. — Простите, я была очень занята… э-эм, организацией праздника, — мнется Лапина, и ведь со стороны видно, как коленки до сих пор дрожат… — Вы же знаете, что директор решил не отменять мой карнавал, потому что Мальвина тоже помогала с ним, и… Вот упоминанием Керро ей и удается Юлию Васильевну от своего очевидного «вулеву куше» отвлечь. Она тут же поджимает губы, одним элегантным жестом позволяя Лали пройти на ее место: — Конечно, входи, Лалечка. Ребята, об этом я и хотела с вами поговорить, мы с вами… не успели. Дмитрий Сергеевич запретил обсуждать с учениками эту тему, но я надеюсь, что вы с вами оставим всё между нами, верно? Как вы себя чувствуете? Никому не нужна помощь психолога?.. Именно эта заботой… директор и не обладал — психолога-то школе явно так и не нашел, а зная бывшую Паршуту, она бы, узнай, что кому-то нехорошо, лично бы оплатила сессии с частником на полгода вперед. И это даёт Лали время, когда она уже заняла свое место с Серафимом, пригладить волосы, в которые явно запускали пальцы, после того, как Андрей ей шепчет: — Лаль, прическа… — Ща-ща… — шепчет она, доставая розовую расческу, и ведь даже аж морщится слегка, когда ерзает на стуле — места шлепков все еще горят, но видно, что Лапина от этого только… кайфует… — Мой муж решил не отменять сегодняшний рейв, на который вы все приглашены, — продолжает Юлия Васильевна. — Чтобы вы могли отдохнуть и выпустить пар. — Боже, храни Сергея Олеговича! — в сердцах восклицает Русик. Потом оборачивается и немедленно добавляет еще более радостным тоном: — Боже, храни Серафима! — Тьфу на тебя, болезный, — в сердцах отмахивается Серафим… и сам же ржет, когда его демонстративно перекрещивает. — Я отрицаю религию как явление, прошу не забывать. Но вот в чем согласен, так это в том, что Сергей Олегович пи… — и тут же осекается, аж смущаясь материться при Юлии Васильевне, — восхитителен. Да, он восхитителен. Иронично, что при этом он все еще таскал мелкий крестик на шее, чисто как украшение, собираясь поменять его на что-нибудь более интересное в дальнейшем, а чуть выше, на ключицах, была такая же тату. И в моменте Серафима, рядом с которым сейчас сидела атомная электростанция по производству вайба оттраханной счастливой женщины, аж мурашит, когда он вспоминает, как Андрюша очерчивал контур татухи-креста языком, блять. Нет, блять, Серафим все-таки реально доебется до него, когда будут дома. А там… ну, его проблемы уже. Но Плакса все чаще ловил себя на мысли, что иногда из любимого мамочкиного пирожочка все-таки лезло что-то вот такое… этакое. Ну, из мирного — это вот когда он начинал на людей рычать. Из не мирного — это когда он, девственник, поцелованный, прости господи, только Виолой, внезапно Серафима чуть ли не сам выебал. И хуй знает, что это вот такое, но… Плаксе-то нравилось. Ему и пирожочек нравился, но прямо противоположная сторона — это прям… Серафим буквально начинал косплеить Лали каждый раз, когда она видела Давида. — Юлия Васильевна! — Из размышлений выдергивает внезапно оживившаяся Анжела. — А вы будете сегодня что-нибудь петь? — Юль Васильна, — немедленно присоединяется Русик, — а правда, что наш ОБЖшник с вами третьим живет? Он доплачивает Сергею Олеговичу, чтобы тот его на сцену пускал? Полноценно говорить о произошедшем, на самом деле, не хотелось никому. Но… почему бы вместо этого не поговорить о вещах отвлеченных? Как будто все как раньше. — Руслан!.. — аж захлебывается бывшая Паршута, густо краснея от возмущения и неловкости, а на фоне адски уссывается Аня: — Нет, Русь, он с нами не живет. Он живет в пристройке к нашему дому… Раньше это был гараж вообще-то, но Васек своей мускулатурой отстроил новый, поменьше, для машин, а сам из весьма просторного помещения сделал себе едва ли не второй дом. Анька жила с братом и его женой, потому что их родители остались в Чебоксарах, но весьма часто оставалась на ночь у Макса — они вместе с шестого класса, и его мама и бабушка не были против — даже делали вид, что не замечают, как она сбегает из гостевой комнаты к нему каждую ночевку. — И да, — продолжает смеяться она, потому что Васек — это кадр, блять. — Наш великий Ичи доплачивает каждый раз… А ведь из всех присутствующих Сега добровольно выпускал на сцену только собственную жену, сестру и ее парня. Аня и Макс — единственные имеют свободный вход не только в «Кислотный дом», но и на сцену. Но сегодня на рейв идти не собирались. Во-первых, не было настроения из-за Мальвины, а во-вторых Глеб ещё с утра написал обоим в общий чатик, что съебывает из больницы, и поебать ему. Так что… Голубину требовались профилактические пиздюли. — Да, я спою с мужем, Анжелочка, — тем временем, Юлия Васильевна отвечает только Жирковой. — Но вы ведите себя прилично на публичном мероприятии, хорошо? Мы сильно рискуем, официально снижая сегодняшний возрастной ценз до шестнадцати. Никакого алкоголя!.. — Это значит, что выпить стоит перед началом, — тихо хихикает Лали Серафиму и Андрею. — Предлагаю минут за тридцать встретиться в сквере у клуба. Принесу чего-нибудь дорогого и качественного. — Вот это по-нашему, вот это моя Лалька, — страшно довольничает Серафим. Ну, а что? Технически, никаких правил они и не нарушали… — Но мы тогда пораньше выйдем, Андрюш, потому что мы пиздуем за электронкой! Если я не смогу нормально курить аж два часа, это будет не рейв, а мои похороны… А зная Сергея Олеговича, который в жизни не приходил вовремя, скорее всего, они еще час будут ждать, когда он выйдет на сцену, и это превратится в настоящую пытку. Ради этого придется разом потратить все карманные и на следующую неделю, но курево — это святое. — Я ради тебя даже не буду брать свою конскую Ваку, вот, как я тебя люблю, — невозмутимо продолжает Плакса. Ебучая электронка на бешеное количество затяжек страшно драла горло, от нее отказывали легкие, но Серафиму было восхитительно, пока бедный Андрюша в прошлый раз от нее чуть не помер. А Русик, явно греющий уши, немедленно верещит: — Купишь свой ссаный айкос — я тебя лично обоссу! — Услышал тебя, родной, обязательно притащу айкос! — невозмутимо откликается Серафим почти во весь голос, пока бедная Юлия Васильевна хватается за сердце. Возможно, она, как и Марк Иосифович, все еще считала, что они именно дети… Дальше урок идет в такой же теплой атмосфере. Девчонки, пользуясь случаем, канают Юлию Васильевну подробностями их отношений, ведь Крупповы были той еще парочкой — холодный, темный анархист Сергей Олегович и его возвышенная теплая супруга, пекущая дома сладкие булочки и занимающаяся медитациями. Ворчливый Макс качает головой, считая, что девчонки типа Анжелы лезут не в свое дело, но Юлия Васильевна охотно делится тем, как важно не судить книгу только по обложке, ведь для нее строгий физик был самым любящим и нежным мужем. И после таких подробностей все единогласно подорвались, когда в последние минуты урока великий и ужасный сам вошел в класс. У них с Юлией Васильевной был последний урок у обоих, и он собирался забрать жену домой, чтобы потом вместе идти в клуб. Нечитаемый взгляд Сергея Олеговича скользит по одиннадцатому «А», и он вздыхает свое традиционное: — Опять вы. — А мы еще вечером увидимся, Сергей Олегович, — невозмутимо напоминает Русик. Глаза учителя выражали тотальнейшую степень заебанности… Которая грозила превратиться в депрессию в момент, когда Серафим вдруг с нихуя выдал: — Сергей Олегович, а я тож решил физику на ЕГЭ сдавать! А что? При жене его физик убивать точно не будет, а за выходные как будто бы свыкнется с этим ужасным фактом. И тогда… Тишина. Мертвая. Прерывается она лишь измученным вдохом Сергея Олеговича, который подходит к Юлии Васильевне, обнимает ее за талию и выдает абсолютно искреннее: — Ебанный пиздец. И лицо у нее на плече прячет, явно ненавидя сам факт того, что его угораздило стать учителем. — Ну что ты, мой хороший, — гладит она его по спине. Юлия Васильевна и без того была женщиной достаточно высокой, но на каблуках спокойно догоняла супруга. — Ты же сам говорил, что Серафим хорошо показал себя на прошлом уроке, Андрюша его подтянет, все хорошо будет, сдаст и ещё как… И именно на этой ноте одиннадцатиклассники потихоньку под шумок дают по съебам. У них остался последний урок — дополнительный факультатив все у того же Давида Игоревича по подготовке к ЕГЭ. Сейчас они долго и нудно будут решать варианты для экзамена, но… Это было проблемой далеко не для всех. Последняя перемена была совсем маленькой, всего десять минут, потому все, что они с помощью красивых девочек, что нравились охраннику, а то бишь Лали и Ани, это выйти перекурить. И едва все начинают собираться в кабинете за пару минут до звонка… Лапина подходит к столу, на котором ее буквально урок назад нещадно ебали. И не мурашит от одного дажа слишком свежего воспоминания… А сейчас она тормозит около учителя вся такая сладкая и невинная, с такой прям деланно робкой улыбочкой заправляя прядку светлых волос за ушко. Само очарование. — Давид Игоревич, у меня к вам личная просьба, — мурлычет она, а потом все же нагибается своим декольте к столу, но на этот раз честно не с намеком, а чисто чтобы мочь понизить голос до шепота. — Давай перед рейвом у тебя посидим? Ну, я хочу разве что заглянуть к себе переодеться, но ты можешь со мной, в это время родители на работе ещё. А потом сразу к тебе. Я хочу тебе фильм показать. Помнишь, я говорила тебе про «Черного Лебедя»? Мне это было бы важно. И как раз в этот момент все та же несчастная Дора замечает одну находку… — Ах, это что такое?.. — и вылупляет свои огромные глазища, глядя аккурат в мусорное ведро. — Это гандон, Даш, — вздыхает стоящая рядом Маша Хима. — Презерватив. Плащ. Гидрокостюм. Резиновое изделие номер два. Как там ещё при Союзе говорили?.. — А что он тут делает?.. — продолжает хлопать глазами фанатка тентаклей. — И почему он розовый?.. — Вероятно, предыдущий класс оставил, — уже откровенно смеется Хима. А сама крайне понимающе пялится на Давида и Лали. Неважно, что перед ними тут были шестиклассники. Машка унесет их тайну с собой в могилу. Давид мысленно уже ставит ей пятерку в четверти. И в следующей. И, возможно, сразу за год, прямо вот сегодня же. Конечно, было бы неплохо подумать об абсолютно пустом мусорном ведре самостоятельно, но… Он слишком уплыл на волнах удовольствия просто космического масштаба, чтобы думать хоть сколько-нибудь адекватно. И теперь он полноценно сосредотачивается на Лали. Больно многозначительно улыбается, когда поправляет ткань на ее платье, и протягивает: — А ты хотела переодеваться — и без меня? Я думал, это само собой разумеющееся… Какой ужас… И сам же и смеется, качая головой. Поцеловал бы сейчас, но при всем классе… пока нельзя. Но вот этот самый ужасный подкат вырвался как-то сам по себе… — Я шучу, — сдается Деймур, поднимая руки. — Тогда буду ждать у машины после факультатива. Мне очень важно то, что важно тебе. Но в момент, когда звенит звонок, и Лали собирается упархнуть к своей парте, он ее все равно задерживает, перехватив за руку. И все для того, чтобы одними губами шепнуть… «Я тебя люблю». *** После факультатива Лали и Давид встречаются на парковке, как и договаривались — у учеников не было собственного транспорта, ведь мы не в Америке, а другие педагоги либо уехали раньше, либо, напротив, задерживались, поэтому по пути никаких препятствий в виде лишних глаз и ушей не встречается. Первым делом они заезжают в особняк Лапиных, где Лали отправляет Давида выгулять Леди на заднем дворе, пока сама соберется — и чтобы сэкономить время, и чтобы… захватить кое-что ещё, что очень хотела показать, когда они будут смотреть фильм. Да, Лали занималась балетом лишь до девяти, но на пуантах стоять умела до сих пор — и потому, что до четырнадцати использовала этот талант на конкурсах красоты, и потому, что ей нравилось самой. Она никогда не мечтала о полноценной карьере в балете, потому что… в концепцию идеала, на самом деле, мускулистое тело балерины не вписывалось. Лали нравилось оставаться тоненькой, с такой прям кукольной фигуркой, с тонкой талией, не особенно выраженными мышцами, но округлыми бедрами и грудью. Как там у Марины Диамандис?.. «Фигура как в пин-апе, фигура как у куколки»?.. Но чисто для себя она, помешанная на фильме Даррена Аранофски, и разминалась частенько, и репетировала. И партию белого лебедя — Одетты, и… партию черного — Одиллии. В первую Лали могла выливать всю почти что чопорность, педантичность, вышколенность и нежность. А во вторую… живущий в ней хаос, дерзость, чувственность и настоящую страсть. Лали очень любила танцевать. И сегодня… тоже хотелось сделать это далеко не только на рейве. И сейчас она переодевается в то, в чем было бы удобно конкретно в клубе вечером — в розовые джинсовый костюмчик полностью усыпанный маленькими вышитыми красными сердечками и состоящий из короткого топа, выгодно выделяющего грудь, и, собственно, самих узких джинс с высокой посадкой, чтобы подчеркнуть уже талию. Ткань — стретч, пусть это и не совсем классическая джинса. Зато отлично тянется, если она хочет показать Давиду собственные навыки. Про белье в этот раз, разумеется, не забывает, ибо иначе в штанах было бы, мягко говоря, не очень комфортно, но вот пуанты… Пуанты у нее были разные. Их делали на заказ в Москве. Были и классические белые, имелись и розовые, и с разной вышивкой… но сегодня Лали выбирает черные. Чёрный лебедь. Пихает их в свою сумку и, обувшись в кроссовки, торопливо бежит по лестнице вниз как раз к тому моменту, когда Давид возвращается в дом с Леди. — Прости, процесс переодевания ты пропустил, — смеется Лапина. — Но, возможно, оно и к лучшему, потому что, чтоб ты знал, у меня кожа на жопе от твоих шлепков все ещё горит… но минусов не будет. Едем к тебе? Ей очень хотелось, чтобы он… оценил ее со всех сторон. И. все таланты. Но это будет сюрприз. А пока главная задача — отодрать от него явно влюбившуюся спаниельку, что сейчас совсем не хотела слезать с его рук. Леди, словно считав намерения хозяйки, жалобно скулит, прижимаясь к Давиду еще ближе. Могла бы — обвилась бы вокруг шеи, как воротник, везде бы с ним ходила. И Деймур, всегда особенно слабый перед женскими слезами, обнимает ее еще крепче, почесывая ее за ушком, и несчастно вздыхает: — Мы еще встретимся, красивая женщина. Сейчас меня украдет еще более красивая женщина… Есть мнение, что до этого Леди никогда не воспринимала Лали за соперницу, но сейчас она явно была страшно недовольна. И сейчас, когда Давид спускает ее со своих рук, оскорбленная до глубины своей собачьей души принцесса уходит к себе в комнатку, не забыв на прощание особенно осуждающе вздохнуть. У Давида сердце кровью обливалось. — Я чувствую себя сволочью!.. — вздыхает Деймур, подходя, чтобы Лали обнять. — Мне еще никогда не приходилось так жестоко разбивать настолько прекрасной девушке сердце… Но что поделать, если я люблю другую… И сам смеется, когда тянется, чтобы полноценно сладко ее целует. Ведь, объективно говоря, это чертов пиздец — не иметь возможности ее касаться на протяжении большей части дня. Но сейчас, забирая у Лали сумку, содержимое которой еще станет для него сюрпризом, и беря ее за руку, чтобы переплести пальцы, Давид, открывая перед Лали дверь, интересуется: — Мы заведем собаку, когда будем жить вместе? Я готов гулять с какой-нибудь очаровательной болонкой с бантиками. И я даже не буду надевать на нее шипастый ошейник! — Мне всегда хотелось, — аж светится она в ответ. Как самая яркая звездочка вспыхнула и замерцала. — И ты не представляешь… что я всегда мальтийскую малышку и хотела. Именно как свою собаку. Если спаниелька у нас с родителями Леди, то болоночка была бы Пегги. Там же в мультике была супер-секси-шмекси девочка в приюте, которая сказала Леди, что Бродяга бабник. Правда, в фандомной Википедии пишут, что она якобы пекинес, но по рисовке точно нет! Выглядит, как болонка… И ведь даже здесь они замэтчились. От одной мысли об этом у Лали перехватывает дыхание, хотя она и продолжает вливать Давиду весь лор «Леди и Бродяги», пока они садятся в его машину, чтобы проехать каких-то пару улиц. Говорит и про то, что хочет повторить ту легендарную сцену со спагетти, но прям в Италии, на родине своего деда. И что этот мультик в пятидесятых был первым, в котором прям… ну, подразумевалось, что Леди и Бродяга провели вместе ночь, и тогдашняя цензура еле мультик пропустила. Рассказывает и про вторую часть, в которой главным героем был их сын, щеночек Шалун, который рвался на свободу, но весь смысл был един — там речь шла о том, что самое важное в мире — это семья. И вот там ещё была собачка по имени Энджел, очень красивая, и такую бы Лали тоже завела… И ведь Давид слушает. Точно так же, как на перемене в самых грандиозных развратах он ловил каждый ее стон, так и сейчас — каждое слово. Даже уточняющие вопросы задаёт. И вот — они входят уже в его дом. Лали уже в курсе, что у него тут огромная плазма, на которой есть смарт-тв, и ею они еще ни разу полноценно не пользовались, пока были заняты телами друг друга из раза в раз. Лали бы и сейчас не отказалась — на самом деле, она бы никогда не отказалась, но ей было одинаково эйфорично проводить время с Давидом любым образом. И не меньшим удовольствием была возможность показать ему любимый фильм, рассказать о любимом мультике и видать неподдельный интерес и… вот эти влюбленные глаза. На нее же вот так никогда раньше не смотрели. Большинство смотрело… как Депо. На тело. И поебать, какая там за ним скрывается душа. У кукол она вообще может было? А кто-то, кто мог зреть в корень, все равно любовался ею, как красивой статуей. Афродита, только с пропорциями тела получше, ага. Такими восхищаются издалека, но не… Любят. Обычно такие девушки недосягаемы, обычно они много о себе мнят, но Лали… пока все думали, что до нее не дотянуться, это она стучала со дна, а не наоборот. Чудом по рукам не пошла в качестве акта простого селфхарма. Как оказалось… Просто Давида ждала. — Погоди, а ты… — и вот только сейчас ее, за пеленой всего этого любовного розового дурмана, озаряет: — Ты серьезно хочешь… ну, будущего со мной? Правда?.. Жить вместе, собака там… брак, дети?.. И аж нежное, но исколотое стрелами Купидона, сердечко кульбит делает, хлюпая своими цветочными соками… не меньше другого места, отвечающего за плотское желание, ага. Это снова про контрасты. Просто Давид… он в ее глазах такой взрослый, такой рассудительный… И вот чтобы он планировал с ней будущее даже после того, как она в черном парике и развратном наряде чуть не утопила человека?.. — Конечно, — абсолютно искренне откликается Давид. Вот так же вот, не выпуская ее руки, он ведет ее в гостиную, усаживает на диван, а потом, целуя в нос, просит: — Не подглядывай. Я сейчас иду творить настоящую магию. Уходит на кухню он больно загадочный, но довольный. Несколько раз выглядывает для того, чтобы проверить, точно ли Лали не подглядывает, но потом с головой уходит в процесс. Для этого Давиду нужны были две кружки горячего молока и одна восхитительная штука в упаковке с ужасными Смешариками, которые его все детство пугали до истерики. Уже будучи взрослым, Давид услышал про такую вещь, как трипофобия — иррациональный страх или отвращение, вызываемое видом кластерных отверстий или углублений. У него скорее была боязнь шарообразных мультяшных животных, которые не имели ничего общего с реальностью, но при этом пропагандировались как хороший и добрый детский мультик. И вот — загадочное громыхание кружками и ложками, шум кровожадно разрываемой упаковки, тихий мат, потому что Давид немного перепутал и вместо корицы схватил черный перец, что могло быть весьма бодрящим опытом, но… Магия завершена. И вроде как бы, ну, ничего такого и не сделал. В системе ценностей Давида, привыкшего, что для любимой женщины ты просто обязан достать Луну с неба, и это отнюдь не фигурально выражаясь, это было правда мелочью. Но… Любая мелочь стоила ее счастливой улыбки. И потому сейчас Деймур с кухни кричит, чтобы она закрыла глаза, выходит со своей ценной ношей, устраивается рядом на диване и вручает Лали… Дымящийся, потому что еще горячий, какао. Себе присыпал корицей, а вот с ее кружкой заморочился. Мало того, что она была нежно-розового цвета и с сердечками, так еще и… кровожадно разрывал Давид упаковку с маршмеллоу, которые накидал сверху. С розовым центром, клубничным вкусом и в форме сердечек, разумеется. — Я понимаю, что какао — это зимний вайб, но ты сказала, что хочешь, а кто я такой, чтобы не принести своей любимой немного зимы даже в конце октября? — ласково-ласково интересуется Деймур. Сам на спинку дивана откидывается, ненавязчиво гладя ее по спине самыми кончиками пальцев, и широко-широко улыбается. Плевать, что и фильм они будут смотреть не самый простой морально. Лали сказала, что хочет какао с зефирками — Лали будет пить какао с розовыми зефирками. И пусть весь мир подождет. — Но вообще-то… Я уже распланировал, в какую школу пойдет наш будущий ребенок, и что я, конечно же, работать там не буду… Еще я ненавязчиво обрисовал маме, что при первой же возможности познакомлю ее со своей будущей невестой… — Опустил, правда, то, что «при первой же возможности» — это когда невесте официально исполнится восемнадцать. Мама-то ведь могла раздать пиздюлей и дистанционно. — Еще я успел расстроиться, что мы не попадаем на свадебное путешествие в сезон цветения сакуры в Японии, потому что это начало мая — край, а у тебя будут самые экзамены, но возможно, тогда это будет Рим… И осекается на полуслове, озадаченно хлопнув глазами на Лали. — Я тороплюсь? — опасливо уточняет Давид, мысленно прикидывая… стоит ли говорить о том, что он уже примерно выбирал, в каком районе Москвы они будут жить… — Куда?.. — совсем глупенько переспрашивает Лали, и только потом… до нее… доходит… — Нет!.. В смысле, ты никуда не торопишься, ты… всё… всё… идеально… Но только понимает, что он это слово не любит, и от приятных нервов едва не опрокидывает на себя кружку с какао, но успевает спохватиться в последний момент, плотнее обхватывая ее ладонями — даже ведь кружка такая… руки не жжет совсем, только приятно греет. — Я имею в виду, что все идеально для меня, — продолжает лепетать Лали. — Именно в моем мировоззрении и понимании, все прям так, как… лично я всегда мечтала. Давид, котенок, ты же… я же… ты — просто восьмое чудо света. Хотя, честно говоря, я бы подвинула предыдущие семь и сделала тебя первым. Это же звучит… Как моя любимая сказка… Ты… Ты говорил обо мне своей маме?.. Как о… невесте?.. Кажется, она задыхается. И чтобы хоть как-то справиться с этой нахлынувшей волной супер-мега-чувств, Лали отхлебывает какао. Делает это так стремительно, что немного обжигает небо, но не подаёт виду, тут же вылавливая с мягкой пенки одну из маршмеллоу и тут же… — Боже, это так вкусно!.. — и аж глаза закатывает от удовольствия. — Мне даже мама так вкусно в детстве не делала. Ты же… Боже, я же отличница, где мой словарный запас?!.. Кринж и только. Разумеется — она. Не Давид. Только не он. Он — царь и бог, как правильно запомнил Серафим ещё с первого сентября и каждый раз, когда Лали теряла дар речи, с важным видом говорил это за нее, чтобы ей оставалось только полузадушенно очень активно кивать. — Мне нравится район Якиманки, — вдруг выдает Лапина, и не подозревая, что именно его Давид и присматривал в первую очередь. — Знаешь, если от Парка Горького и Музеона идти к Красному Октябрю, где метро Полянка… Там самый выгодный вид на речку, и по близости много парков, можно гулять с Пегги, — и даже говорит так, словно ее уже завели. — И с коляской… и… о, боже!.. Боже, он хочет от нее ребенка. Он реально сказал, что хочет от нее ребенка!.. — А сколько детей ты хочешь?.. — по итогу себя сдержать в этом обсуждении Лали и не может. — Я двоих хочу. Знаешь, чтобы сначала мальчик, он бы потом сестру защищал… Разница года в два, чтобы вот, ну… Недалеко были. И мне бы так вайбило, если бы он был похож на меня, а она — на тебя. И… и… Серафим уже забил, что сына надо назвать в честь него… — Я сделаю вид, что очень удивлен, — честно откликается Давид… как будто у него уже не прошла стадия принятия, во время которой он и решил, что Деймур Серафим Давидович — это, как будто бы, странно, но при этом звучит. — При этом мне нравится, что если первой будет девочка, то это может быть и Серафима… Только не говори ему, что я согласен, я тебя прошу! Пусть еще помучается. Или, как минимум, сдаст русский язык выше проходного. Вот тогда Давид сжалится, а пока до ЕГЭ еще достаточно много времени, и он может манипулировать своим самым блистающим учеником таким образом, он, как все-таки еще учитель, от такого не удержится. — Вообще, я особо не думал именно о поле ребенка… — продолжает он. И по дивану-то буквально растекается, чтобы быть еще ближе к Лали, но при этом с кончиками ее волос играет, как обычно это кошки делают. — То есть, знаешь, мне кажется, что я умру от счастья, если даже просто узнаю, что у нас будет ребенок. И при этом я сто процентов буду тем самым сумасшедшим отцом, который с первых дней беременности начнет тебя закармливать витаминами, полезной едой, запретит стрессы и все такое, а на каждую даже тренировочную схватку будет нестись в роддом. Я ведь самый страшный параноик!.. А если вдруг ночью захочется, не знаю, клубники, покрытой острым соусом, то… То он костьми ляжет, но достанет. В некотором роде, в этом был плюс воспитания в матриархальной семье — Давид достаточно рано понял, что вынашивание и рождение новых людей на свет — это настоящее испытание, а значит свою женщину он будет буквально носить на руках и исполнять абсолютно любые ее желания. Целовать, нежить, обожать… И вот все, что происходило между ними с Лали сейчас, будет помножено на бесконечность. Одна сложность — на Якиманке все-таки какая-то… несколько странная школа, потому что она при местном храме. Давид, отстраненный от религии, а еще насмотревшийся на вечно избитого Серафима, относился скептически. Но у него уже было несколько вариантов, которые хоть и находятся дальше, но как будто бы будут лучше, а он с удовольствием будет возить их детей… — Но если ты первым хочешь мальчика, значит это будет мальчик. Я там подсуечусь, — самым серьезным тоном заявляет Давид в итоге, прекрасно зная, что пол ребенка зависит далеко не от матери. — И тогда Серафим-младший и… Розалия будут самыми красивыми в маму. Я согласен передать характер и, возможно, цвет глаз, но красивыми они будут в самую прекрасную девушку на свете по имени Евлалия пока-еще-Лапина. — Розалия, — мечтательно тянет она ответ, расплываясь в такой же сладкой улыбке, как воздушные зефирки в этом самом лучшем на свете какао. — Мне очень нравится. И… То, что я пока-еще-Лапина. И ты. Больше всего на свете я люблю все, что связано с тобой, Давид. И… Сейчас она добивает какао едва ли не залпом, несмотря на его температуру, но вот маршмеллоу аж смакует. И что для того, чтобы потом такими притворными губами прильнуть к его губам, наощупь отставив кружку на журнальный столик. И в этом совсем нет той звенящей пошлости, что присутствовала в кабинете, хотя и она была до безумия хороша. Но сейчас в каждом касании губ читалась лишь бесконечная нежность. Лали буквально мурлыкала и ласково терлась о Давида, как настоящая кошка. И улыбалась. Как она улыбалась… пока вдруг… Не всхлипнула. — Извини-и-и! — тут же тянет Лали, смеясь сквозь слезы, пока по Давиду ответно растекается. — Это от счастья, честно! Я просто, знаешь… я не верю до сих пор, что у меня может быть так. Что у меня можешь быть ты. Я же… мне же… мне такие дурацкие мысли в голову приходили. Что я могу тебя не заслуживать. Что я неправильная какая-то. Что тебя это может напугать, что я тебя оттолкну просто… собой. А ты… Он ее буквально заткнул. В хорошем смысле. Заткнул пробоину в душе душе своей любовью, рот — поцелуем, а кое-что ещё… ещё кое-чем другим, ага. А что? Контрасты же. — Ты буквально принял меня, — продолжает тихо шмыгать носом Лапина, пока жмется так… доверчиво. — Ты полюбил меня, и я это сама чувствую. Я с тобой становлюсь увереннее, я… Я так рада, что тебя дождалась. Я люблю тебя, Давид. Так, как вообще любить невозможно. И я хочу все. Вообще все. Я хочу быть с тобой всегда. Я хочу с тобой семью. Нашу. В которой наши дети будут счастливы. В которой все будет по-настоящему. Для меня это так важно… Что ты думаешь обо всем этом, что ты просто… любишь меня. И что наши цели совпадают. И водит нежно-нежно водит кончиками пальцев по его руке, пока прижимается все ещё слишком сладкими губами к его скуле. — Во многом, об этом фильм и будет, кстати, — выдыхает она. — О том, насколько… мним может быть идеал. Потому что… да. Они субъективны. И в моей вселенной ты — ее центр. А Давид ведь и сам плавится. Просто… от того, что она рядом. Целует сладкими и липкими от маршмеллоу губами, плачет от счастья, говорит, что сомневалась в себе, а он сам ведь… он в ней ни единой секунды не сомневался. Как вот увидел тогда первого сентября… Это буквально был его первый рабочий день. Даже учебники его новоиспеченные подопечные получали самостоятельно. Давид увидел их только на линейке, и среди выпускников он, сам вчерашний студент, смотрелся буквально ровесником. И вот тогда… он увидел Лали. Эти золотые волосы, шоколадные глаза, улыбку… Она на него тоже посмотрела и аж задохнулась, начиная что-то шептать, как выяснится позже, своему лучшему другу. А еще позже Давид узнал, что тогда Лали впервые сказала, что он — царь и бог. А Серафим и запомнил, как сам утверждал, на всю жизнь. А теперь девушка, в которую Давид влюбился в первые же мгновения их встречи, плакала, сидя в его объятиях, и переживала, что он мог ее бросить, когда увидел ее… настоящую. И сейчас Давид тихо смеется, когда мягко целует ее в висок, а потом касается губами щек, буквально собирая с них хрустальные слезы. — Глупенькие мысли у тебя были. Правда. Про расставание. Знаешь, мне очень нравится концепция параллельных вселенных. Помнишь, я тебе говорил про «What if?» у Марвел? Вот что-то такое я имею в виду. Что есть какие-то другие вселенные, где совершенно другой Давид находит совершенно другую Лали, и встречаются они не в школе, а, не знаю, в каких-нибудь джунглях или на вампирском балу… Возможно, даже не в двадцать первом веке… И все равно раз за разом друг в друга влюбляются. Представляешь, да? Ни в одном из измерений ты от меня никуда не денешься… И даже если Смерть попыталась бы их разлучить, они все равно нашли бы друг друга, Давид в этом не сомневался ни на секунду. Они ведь буквально… созданы друг для друга. — У меня даже есть одна песня… Я тебе ее еще не показывал, — а ведь он даже не догадывался, каким именно образом покажет, — но она очень точно описывает… именно вот наш начальный этап. Но я все равно тебя люблю больше всего в этом мире. И я знаю, что мы будем всегда вместе. Я ради этого все сделаю. И… у нас будет самая замечательная семья. С сыном, дочкой и мальтийской болонкой Пегги. И сам буквально мурчит, когда утыкается носом ей в висок, нежно-нежно потираясь об него. — Включаю фильм, моя драгоценная красавица? — улыбается Давид чуть погодя. — Ты меня заинтриговала… А ведь за всеми этими разговорами о чудесном будущем Лали едва не забыла про свой сюрприз. И сейчас, пусть ей и хочется ещё восторженно попищать, она с широкой улыбкой активно кивает: — Давай, да! Я очень надеюсь, что тебе понравится! Ведь этот фильм так близок ее сердцу. Балет больше не был ее главной целью, но в детстве не просто нравилось — сцена была ее мечтой. Потому что Лали была фанаткой Барби, а они всегда танцевали. Клара, Одетта, Женевьева. Их истории были полны сказочных приключений, изящных танцев и… любви. Их Кены не были безликими, в их историях всегда была глубина. И Лали мечтала о том же. Грезила, будучи маленькой, и потому даже в таком возрасте буквально упахивалась на балете, стараясь успеть больше и лучше. Иронично отпало желание дать балериной тогда, когда Лали увидела на фото тело Волочковой, а та… изящной и идеальной точно не была. Про все это Лали рассказывает Давиду, когда появляется возможность, но одновременно не дает отвлечься от фильма. Фильма, рассказывающего историю Нины Сэйерс — девушки, что становится новой королевой лебедей в своей труппе, когда предыдущую, которую играет Вайнона Райдер, объявляют слишком старой и отправляют на танцевальную пенсию. Мама Нины, Эрика, невероятно счастлива — она ведь и сама была балериной раньше, пусть и прошла дальше кардебалета. Из балетмейстер, которого играет Венсан Кассель, пытается выжать из Нины страсть Черного Лебедя, Одиллии, но у нее с ее отточенностью движений лучше идет именно Одетта, когда в то же время в труппе появляется новенькая — Лили в исполнении Милы Кунис. И вот у Лили… у Лили Черный Лебедь идеален, ведь полон неподдельной пылкости, пусть и движения не такие вышколенные. И если иногда Лали заставляет Давида посмеяться — например, на легендарной сцене, где психанувшая Нина спит с Лили, и случается кунилингус от Милы Кунис, Лапина демонстративно фыркает, говоря, что ее мужик делает это лучше. Как и учитель он в миллион раз более сексуальный, чем страшный Венсан Кассель — а главная героиня Нина ведь явно в него влюблена… То вот на многих сценах становится не до смеха. Когда Нина нервно расчесывает себя в кровь, что так напоминает этот жест Лали с проткнутыми ладонями… И давление матери, срезающей ей ногти… И когда Нине кажется, что эти ссадины покрываются лебединой кожей, из которой лезут перья. У нее начинаются галлюцинации. А потом — момент расщепления, какой часто можно увидеть у Лапиной. Главная героиня встречает собственную тень. Темную себя. Видит ее в случайно прохожей девушка на улице. Она пялится на нее из зеркал. Она видит у себя зловещие красные глаза. И по итогу… Под давящую музыку Чайковского она уверена, что… убивает Лили прямо в день премьеры. Прячет ее тело в гримерке, наивно накрывая лужу крови полотенчиком. Все потому… что Нина была уверена, что Лили должна заменить ее на сцене. И в конце… Нина танцует. Она устраивает выдающий перфоманс, показывая идеальных и Одетту, и Одиллию, но на кадрах с Черным Лебедем… в экран вновь лезут красные глаза. А в конце… Нина падает с помоста, изображая смерть Белого Лебедя. Смерть о горя, ведь ее принц повелся на обман и предпочел другую. Это — конец балета. Балета и… фильма тоже. Ведь в финальной сцене оказывается, что Нина убила совсем не Лили. Все это… снова были галлюцинации. Она боролась с самой собой, с темной частью себя — и живот проткнула тоже себе же. На белой пачке расплывается кровавое пятно, труппа вызывает скорую, а когда балетмейстер в панике спрашивает у Нины, что она сделала, она отвечает, что… Постигла совершенство. И наиболее жутко было то, как жадно эти сцены смотрела Лали, даже и не замечая, что последнюю фразу главной героини… буквально шепчет вместе с ней. — Как тебе?.. — а потом тут же поворачивается к Давиду, смотря своими огромными оленьими глазищами. — У меня… у меня ещё сюрприз для тебя есть!.. — Это… мощно… — выдыхает Деймур. Тот самый фильм, который еще надо немного переварить, потому что ощущается он, как сильный удар по голове. И ты сидишь такой, а у тебя вокруг черепа звездочки летают, как в каком-нибудь мультике… Осмысляешь, короче. — Нет, знаешь, я очень люблю фильмы, когда не просто посмотрел и забыл, а чтобы ты потом еще сидел, и тебе надо было прям время все в голове уложить. Но блять, Аранофски… Это прям… прям нет слов. Аж вот внутренний Серафим прорвался, судя по степени матов. Но это вот была такая прямо… приятная загруженность. — У меня сразу мыслей столько, — внезапно продолжает Давид. — Во-первых, мне всегда было дурно от того, насколько повышенные требования предъявляют к женщинам, особенно если женщина занята каким-то делом — балет, музыкальная группа, писательство, актерство… В сущности, вообще любая деятельность. В большинстве случаев, все сводится к «ты недостаточно хорошо нарисовала, сыграла, спела, недостаточно худая, недостаточно красивая» и типа… еще миллион недостаточно. Мне одногруппницы рассказывали про кей-поп и про то, как там девушки вынуждены буквально ломать себя ради того, чтобы соответствовать стандартам культуры. И это ведь изначально вселяет мысль, что ты какая-то не такая, если им не соответствуешь, но по факту… А кто сказал? Кто сказал, что если, не знаю, у тебя есть веснушки, а их быть не должно, это становится каким-то ужасным или некрасивым? Это знаешь, как… я не помню, в каком веке, но девушки пили мышьяк, потому что он помогал добиться модной тогда аристократической бледности. А в Викторианскую эпоху в моде были такие насыщенные изумрудно-зеленые платья… которые тоже красились с помощью мышьяка. А свинцовая пудра? А всякие прелести вроде удаления ребер, чтобы талия становилась уже? И это только про внешнее. Вот как Нине сказали, что она недостаточно страстная для Черного Лебедя. Делало ли ее это менее талантливым Белым Лебедем? Собственно, нет. И из этого выходит во-вторых… Иногда он сам не замечал, каким воинственным становился, когда речь заходила об ущемлении женщин. Этот человек мог спокойно выдавать шедевры вроде «я буду ебашить тебя ногами» и ужасно шутить про золотой дождь, но это все — исключительно лирический герой. Сам Давид каждый раз за права девушек готов был буквально драться. Ну, или ебашить ногами, да. — Мы с пятыми классами тут недавно читали про Дедала и Икара. Ну, помнишь, решили достигнуть солнца, а у пацана в итоге оно сожгло их восковые крылья, он упал и разбился? Это вот все к тому же. По сути, полноценное совершенство недостижимо. Мне сложно сказать, насколько в итоге Нина достигла именно своего совершенства, но итог, получается, один — погоня за идеалом стала смертельной, потому что… Существование какого-то общепринятого идеала для всех — это безумная утопия, которой тоже… не достигнуть, получается. Потому что идеал — самая субъективная вещь, которую только можно представить, да и вообще, я все еще страшно не люблю это слово, и… И осекается. Лали на него своими оленьими глазищами смотрит, и Давид в моменте буквально теряется. А потом чуть смущенно улыбается, когда менее пылко заканчивает: — Я просто всегда считал, что общество, которое подгоняет женщин под какие-то мнимые идеалы, должно помереть от удара метеорита, а на месте него должно появиться другое, которое прекрасно понимает, что женщины прекрасны сами по себе. Но у меня при этом самая прекрасная. Но это пока так, мысли сходу. Я надеюсь, я не напугал?.. А Лали действительно только глазищами хлопает. Она слушала все, что он говорит, с замираем сердца, и постепенно становится заметно, как взгляд ее становится все теплее, переходя от ошарашенного к… абсолютно влюбленному. — Нет, не напугал, — расплывается в улыбке она. — Во-первых, я хочу сказать, что мне достался самый умни чел секси мозг в мире. А во-вторых… Ты себе не представляешь, как мне все это важно. То есть… Вот начиная от того, как ты действительно вдумался, смотря мой любимый фильм, как все проанализировал и прочувствовал… И заканчивая тем, что… Ты знаешь, что я была королевой детских конкурсов красоты много лет подряд. Иногда занимала второе место, но это было большой редкостью, чаще — первое. Обычно такое бывало, только если я болела, а участие было уже не отменить. И… Это же многоуровневая система. Станешь какой-нибудь «Мисс Весной» при доме культуры, а там уже подтягивается областной конкурс. Дальше — столичный, и так дальше и дальше до «Мисс России». И вот там… Ты себе не представляешь, как много приходится себя ломать. Я любила балет, но потому что мне самой нравилось. Из-за Барби, да. А туда и этот талант подтянули. У меня дед по маме итальянец, так это значило то, что я должна была свободна говорить наравне с русским уже в пять. И все это демонтировать. Я должна соответствовать определенным параметрам по фигуре, правильно разговаривать, правильно выглядеть, чтобы… вот идеалом быть. Именно… не субъективным, а общепризнанным. Стандартом. И все мужчины, которых я встречала в индустрии… Считали именно так. Они пророчили, что я буду едва ли не новой Мэрилин Монро, а я кивала радостная… Пока не стала старше и не купила себе много-много книг с ее биографией с разных точек зрения. И ты… знаешь, насколько она была несчастна? Начиная с личной жизни, например. Джо Димаджио бил ее за то, что она красивая, и ее хотят другие мужчины. А Артур Миллер над ней насмехался, называя просто красивой пустышкой. И везде это слово — красивая. Как будто это — ее главная характеристика. Ей не давали серьезные роли, потому что она должна была по мнению студий играть лишь то, что соответствует амплуа инженю. А когда ей перевалило за тридцать… У нее пограничное расстройство было. Тогда, конечно, такого диагноза не было, но это вскрылось уже в наше время на основе анализа ее личности. И она очень много страдала. За тридцать — в том числе из-за того, что считала, что увядает. Я даже вполне верю в версию с суицидом… А сейчас — самое мерзкое. Знаешь, что о ней говорили мужчины, которые разбирались с ее телом после смерти? Забирали, готовили и так далее. Ну, ритуальщики. Они сказали, что увидели совсем не кинодиву. Они говорили, что были страшно разочарованы, когда увидели, что у нее немного висит грудь, что у нее были не побриты ноги, что у нее оказались морщины, и вообще она толстая… А я напомню, что они все еще говорили о теле мертвой женщины. И даже несмотря на то, что говорила Лали сейчас о страшных вещах, ее взгляд все равно буквально сочился нежностью. Потому что… — Я это все к тому, что… — продолжает она. — Какой же ты у меня… бриллиант, вот! Все мальчики в моей жизни… Они меня всегда просто хотели. А ты… Ты любишь. И ты в целом так рассуждаешь о женщинах, ты… Твои слова да моей бы маме в уши. Ты… ты такой прекрасный, ты же просто… И внешне, и внутренне, настолько, что я даже никогда не смогу решить, где лучше, потому что в совокупности ты… Это ты. Мой самый замечательный на свете. Опять заплакать готова, да?.. — От самой замечательной на свете слышу, — мурлычет Давид в ответ. — Я помню, я читал про Мэрилин, когда ты рассказывала. И знаешь, что меня больше всего убивает в этой истории? Женщину, которая вынесла за свою жизнь столько, что не выдержал бы ни один мужик, осуждали за форму груди мужики, у которых у самих она была больше, чем у любой женщины. За небритые ноги осуждали те, кто считает, что черные заросли по всему телу — это ебать какой секс… Он-то вот тоже… из страдающих повышенной волосатостью, да. Но при этом Давид в жизни бы не позволил Лали лечь к нему на грудь, зная, что потом это может закончиться тем, что она будет вытаскивать заросли… да отовсюду. Если для тебя так важно, чтобы у женщины было все гладко, что ж сам-то… пример не подаешь? — Знаешь, кстати, эту тему, что вот те, кто падает в обморок, когда видит волосок на ноге своей женщины — это латентные педофилы? Я не спорю, что это красиво, эстетика и все такое, но мы все — люди, которые не идеальны. А если тебе дурно от волос, то как бы… Обычно только у маленьких девочек ничего не растет. Но это так, мерзости… Я имею в виду, что чаще всего за такие вещи женщин осуждают далеко не греческие Аполлоны. Да и то, я что-то не видел тех, кто всерьез бы восхищался статуями Венеры — обязательно найдутся те, кто скажут, что слишком толстая… А, между прочим, богиня красоты. И я это все веду к тому, что каждому мудаку, который ужасается, что у женщины могут появиться морщины, у нее, не знаю, идут месячные, а еще растут волосы, мне лично иногда хочется сказать, что… Ну вруби ты себе «Симс», сделай себе «идеальную» женщину и управляй ей. Потому что вот такая картинка может быть только в игре. Или в аниме. Или в какой-нибудь виртуальной реальности. А если ты не можешь вынести то, что женщина — такой же реальный человек, как и ты, ну и ебись сам с собой, дорогой. Все, никаких проблем, все счастливы. А я буду носить свою самую прекрасную женщину на руках, любить, ноги ей целовать и буквально на нее молиться, несмотря ни на что. И он правда не понимал, почему в этом мире еще существуют люди, которые могут не понимать столь очевидных вещей. Почему для каких-то мужиков женщины — это не такие же люди, а какая-то отдельная каста, которая всегда должна быть идеальной. Почему у кого-то вообще поворачивается язык осуждать тело, которое буквально может дарить новую жизнь. И это ж надо быть такими конченными, что… Вот поговорили, и аж реально кому-нибудь ебало набить захотелось. Просто из-за того, как страшно раздражал сам факт того, что Лали… могли заставлять чувствовать себя не такой. И у него все еще очень много вопросов к ее родителям, особенно к матери, но сейчас… — Я могу часами говорить о том, насколько сильно я тебя люблю, и я не заткнусь, — смеется Давид. — Меня даже конец света не заставит заткнуться. Но ты меня заинтриговала своим сюрпризом… — А как мне не любить тебя все сильнее, хотя кажется, что это невозможно, каждый раз, когда ты просто открываешь рот?.. — и Лали подхватывает его смех. — И неважно, для каких целей ты это делаешь… — и все еще делает это лучше Милы Кунис. — Но сейчас не об этом!.. Момент!.. И выпутываться из его рук, но только для того, чтобы потянуться к своей сумке. Но пуанты сразу не достает — сначала открывает на все том же телевизоре ютуб, чтобы найти… «Лебединое Озеро» Чайковского. Отматывает на нужную ей часть, самую такую прям эпичную, лукаво поглядывая на заинтригованного, но пока недоумевающего Давида… Кроссовки, как и полагается, Лали оставила ещё в прихожей, но, когда теперь достает черные пуанты, то надевает их прямо на розовые кружевные носочки. И вот теперь Деймур, кажется, понимает. — Прости, у меня нет толком времени на подготовку, ну, размяться там по-нормальному, — продолжает мурлыкать Лапина, пока навязывает черные ленты прямо на узкие розовые джинсы в сердечко. — И чтобы я не скользила по твоему ламинату, в идеале надо натереть пуанты канифолем, но я продуманная и взяла такие, у которых пришит замшевый пятачок. Так что по идее… не упаду. И все же на носочки встает не сразу. Поднявшись с дивана, отходит чуть в сторону от журнального столика, где пространства как раз у окна намного больше. Давид жил в настоящем таком… Доме из кино. Викторианский стиль архитектуры, прямо классика классик, витражи на окнах, лампы от Тиффани с натуральными драгоценными камнями… Видно, что у его бабушки был вкус. И сейчас Лали, остановившись именно у такого витража, через который солнце светило на нее красным светом, все же немного тянется. В основном — ноги, чтобы в следующее мгновение… Она включает музыку. Именно на телевизоре, потому что к нему были подключены хорошие колонки с чистым звуком, но делает не слишком громко. Чтобы на голову не давило, но и не слишком тихо, чтобы создалось полное погружение. И тогда она поднимается на пуанты. Первым делом начинает… с партии Одетты. Белый Лебедь — сочетание грации, хрупкости и трагизма, выраженных в плавных движениях, порывистых взмахах «крыльев» и характерных позах, передающих состояние плененной птицы. Печаль, уязвимость… И тут же, пока Лали медленно крутится, периодами изображая мягкое плие и переходя к элегантным пируэтам, она очень плавно водит в воздухе руками, словно ее воображаемые крылья и вовсе слишком слабы для полета. А потом… музыка набирает обороты, звучит все больше грузных низких нот, и Лали резко переходит… к партии Одиллии. Это — образ роковой обольстительницы, черного лебедя, контрастирующий с невинностью и хрупкостью Одетты, танец-сочетание демонстративной силы, хищной грации и коварства. Это — то, какой Лали становится, когда надевает черный парик. То, что она пытается в себе держать, когда впивается ноготками в кожу ладоней, и то, что она… так доверительно показывает Давиду. И сейчас у нее даже осанка меняется — прямая, гордая, но не изящная, как у Одетты, а выражающая силу и даже агрессию. Легкие прыжки, насколько позволяет пространство вокруг, становятся более резкими. Лали и нагибается, стоя на одной ноге, выбрасывая одну назад высоко-высоко, так, словно присаживается в охотничью позу. И даже взгляд, до этого понурый, трагичный, смиренный… становится прям… с вызовом. Лали идеально отыгрывает обоих лебедей. Четкие и акцентированные движения, резкие «удары крыльями» вдруг вновь сменяются плавными и нежными. Мощная и холодная энергетика на глазах тает, становясь мягкой и теплой, этаким слабеньким огоньком на ветру. Искусительница Одиллия снова становится жертвой Одеттой. И все это по мере того, как музыка стихает. И в конце… Лали изображает смерть Одетты — финал всего балета. Какое-то время танцует, по сути, топчась на самых носочках на одном месте, а руками показывает подрагивание окончательно ослабевших крыльев отчаявшегося Белого Лебедя. Смотрит четко на Давида этим одухотворенным, преисполненным взглядом, познавшим высшее искусство и совершенство, и… падает на диван. Так Одетта срывается со скалы. И именно так закончился фильм. Этой самой сценой. А Лали, выйдя из театрального образа, тихо смеется: — Ты такими круглыми глазами смотрел… Не знаю, насколько я всё сделала идеально, но я точно вложила все свои чувства. Чтобы своего принца впечатлить. — Я вот сейчас… — А Давид буквально задыхается. И теперь уже его очередь настала хлопать глазами, не в силах подобрать слова. — Есть мнение, что я… Познал совершенство. Но именно вот… мое личное… И я, черт, Лаль, я… У него реально не было слов. Сам Давид обычно был равнодушен к подобным видам высокого искусства, к которым относился балет. Признавал, что красиво, но не интересовался сам активно. Но вот сейчас… ему страшно захотелось в Москву, в Большой театр. Разориться на золотые билеты, одеться так, чтобы у всех отвал башки случился. И именно на «Лебединое озеро». А потом сидеть в первом ряду и совершенно по-гопнически каждое па комментировать по принципу: «А ты лучше танцуешь». Потому что да, он в жизни не видел ничего более прекрасного, ничего, столь идеально объединяющего в себе Свет и Тьму, ничего более абсолютного в своей целостности, чем его самая невероятная и самая любимая девушка. И сейчас Давид только и может, что выдавать что-то абсолютно бессвязное, но при этом восторженное, а сам в этот момент… Ноги ее на диван закидывает. Ведь да, Давид был любимым и единственным внуком Констанции Альбертовны Деймур. И пускай он, как мальчишка, не был заинтересован балетом, но он его смотрел. Бабушка очень обожала театр, оперу — любое проявление высокого искусства. — Моя бабушка была бы в восторге, — все еще восхищенно выдыхает Давид. — Мы с родителями всегда были… ну, не то что бы очень близки, хотя и любим друг друга. С бабушкой было по-другому. Она была такая, знаешь, очень жесткая, но при этом всегда красоту видела там, где ее не то что не видели, а не всегда понимали другие. Я ей до сих пор благодарен за то, что она научила этому и меня. И одновременно с этим самым бережным образом развязывает ленты на ее ногах. Давид знал, что пуанты — это тоже целое искусство. Любая уважающая себя балерина их бережет, как зеницу ока, и поэтому он тоже осторожничает. Но при этом гораздо больше Давида волновало… — Ноги не болят? — ласково уточняет он, когда, сняв пуанты, начинает аккуратно разминать ей ступни. — Я знаю, что балет — это пиздец больно, потому что все мышцы должны быть напряжены… — Вот теперь ничего не болит, — аж вся светится Лали, расслабляясь и нежась под его прикосновениями. — У меня не было времени на разминку, но разминка испортила бы сюрприз. Так что я была готова рваться в бой сразу, лишь бы услышать… вот то, что ты сказал. Да, за счет того, что Лали танцевала теперь не так часто и не в качестве профи, ей это давалось тяжелее, и даже вот этот акт всего на три минуты принес мышцам, особенно ног, неудобство, но оно того стоило. Тем более, то, как Давид буквально магичил с ней сейчас. Все прошло почти моментально. И потому она сама подтягивается ближе к нему — ее ноги все ещё лежат у него на коленях, но Лали едва не пополам складывается, чтобы мочь положить свою голову ему на плечо. — Я помню твою бабушку, — начинает она. — Ею все в округе всегда восхищались. Говорили, что она так хороша и элегантна в своем возрасте, но резонно опасались — так изящно, как она, без единого сквернословия оскорбить не мог никто. Но все знали, что, чтобы удостоиться такой чести, это нужно заслужить. А ее ретро-прически? Даже моя мама говорила всегда про то, что любовь Констанции Альбертовны к жемчугу, чистым натуральным бриллиантам и платьям-футлярам — это так красиво. А я считала, что в ней есть и красота, и сила. И она же собачек уличных подбирала. У нее настоящий детсад из них был, но она не пускала с ним детей. И тут я тоже ее понимаю. Она беспокоилась о собаках, чтобы с ними все было в порядке, а соседские дети со своими капризами могли и потерпеть. Лали ещё немного тяжело дышала после танца, но ей очень хотелось с Давидом говорить, говорить и говорить… — Могла бы я знать, что однажды так сильно полюблю ее внука? — продолжает она, целуя его в плечо. — И мне приятно знать, что я бы ей понравилась, — а вот тут ее тон становится очень-очень лукавым. — А вот тебе… тебе понравился мой вертикальный шпагат, а?.. Это ты еще не видел, что я и гран-жете исполнять умею. Я просто побоялась что-нибудь ногой в таком прыжке снести… Для гран-жете необходимо много пространства, да. Но вела Лали сейчас немного к другому… — Я бы как-нибудь показала тебе поближе… — и теперь жарко шепчет, на контрасте с тем поцелуем кусая мочку уха. — Знаешь, там ногу на плечо закинула… А что? Раньше такими умениями перед ним специально не блистала. Хотела сначала станцевать. — Но сейчас надо идти на рейв, — ох уж это злодейское хихиканье. — Я обещала Симочке с Андрюшей встретиться на полчасика пораньше. Захватим что-то из твоего мини-бара?.. В этот момент Давид готов буквально взвыть. Его разум только заполняют самые развратные картинки того, каким образом они могли бы использовать великолепную растяжку Лали и в каких позах, но… Реальность полна разочарований. И он бы спокойно… задержал ее дома сейчас… о, как бы он ее задержал… Но Давид слишком хорошо знал и этих двоих. И он готов был поставить всю свою зарплату на то, что если Лали не появится в назначенное время на месте встречи, Серафим влетит к нему домой. А если не открыть ему дверь — через окно, блять. С него станется. И поэтому сейчас Давид обреченно выдыхает, утягивая Лали в сладкий-сладкий поцелуй… А когда отстраняется, выдыхает: — Никаких Симочки и Андрюши после рейва. Возможно, мы даже уйдем раньше. Я тебя украду. Все. Это не обсуждается. Давид еще не знал, что домой они вернутся очень нескоро. *** Тревожные мысли о том, что надо бы продать почку, дождаться шестнадцатого декабря и восемнадцатилетия Андрюши, а потом спешно съезжать подальше от его родителей, посещали голову Серафима все чаще. Ведь, когда они пришли домой со школы, теть Надя сначала решила погрузить их во все трудности современной флористики. Зима близко, и она очень переживала, какие из ее гладиолусов переживут ее, а какие нет, и вообще, ей очень жалко розу, которую поела какая-то крылатая гадость, а еще васильки, а еще… Серафим очень старался слушать. Прямо очень. Даже кивал и поддакивал. Очевидно, что ответы от них не так уж и требовались, но он всеми силами изображал крайнюю заинтересованность всем происходящим. А у самого — ни одной приличной мысли в голове, блять. До рейва еще был целый вагон времени, и его резонно хотелось провести со своим, блять, парнем. И как бы вроде — жили вместе, спали в одной кровати, но сам Плакса очень плохо представлял себе вариант, при котором он бы вдруг резко перехотел нежностей, тактильностей и всяких развратов, потому что пресытился. Нихуя. Как вообще можно просто… перехотеть своего парня?.. И вот это цветочное безобразие продолжалось… Серафиму показалось, что вечность. На деле — вряд ли даже час прошел. Но он успел даже поесть, вымыть посуду, содрать бинты с головы, предпринять пару сомнительных попыток вычесать волосы, залезть на голову Андрюше, доебаться до Ра, доебаться до Анубиса, беззвучно пролистать весь тик-ток… И даже подмигнуть Лали, не дав их огоньку опять скончаться в муках!.. Сегодня ему было уже два дня… Спасение пришло, откуда его не ждали. — Теть Надя, — внезапно оживляется Света, — а давайте с вами погуляем с Анубисом? — Ох, конечно, дорогая, конечно! — немедленно переключается Надежда Сергеевна. Она была очень рада тому, что девочка сама хочет провести с ней время и не закрывается. — Мальчики, а вы… — Уроки сделаем, — с готовностью объявляет Серафим. — На понедельник. Прям все. Они их даже провожают. Надежда Сергеевна с Анубисом выходят первыми, а Светка, перед тем, как закрыть дверь, оборачивается на брата и заговорщически шепчет: — С тебя та огромная капибара!.. — И мороженое, — с готовностью поддакивает Серафим. — Два. И вот тогда они наконец уходят. Игорь Борисович вернется с работы еще через два часа, и… Серафим аж через пару ступенек скачет, пока волочет все еще краснющего Федоровича за собой в его же комнату. И вот тогда — щелчок замка. Просто на всякий случай. И Серафим даже шторы закрывает, чтобы никаких развратов точно не было видно!.. И только тогда с самым ангельским видом поворачивается к Андрею, объявляя: — Я так-то специально заранее оповестил, чтобы ты успокоился, хотя я считаю, что нет ничего хуже, чем запланированный секс… Но мы все еще можем просто делать уроки!.. — Ну что с тобой делать… — деланно вздыхает Федорович. — Как я могу отказать этим грустным голубым глазам… Да, ему все еще немного неловко, но дело просто… в природной стеснительности. У него любые травмы на тему той же Виолы перебиты к хуям — в буквальном, блять, смысле. Та ночь у Лали дома была просто восхитительно развратной и волшебной одновременно, и… Андрей бы был самым страшным лжецом, если бы сказал, что сам не хочет ещё. Даже сейчас увиливает формулировками лишь потому, что… ну, да, стесняется. Он стеснялся и первым лезть, как-то на что-то намекать, потому что… ну, даже себе самому иногда кринжовым казался, и тут тоже боялся, что сделает что-то смешно или как-то не так… Если бы в такой момент Серафим над чем-то засмеялся, вот над чем угодно, Андрей бы умер. Серьезно. Просто разом на месте от разрыва сердца, как хомячок. Однако сейчас… Да, мамы не будет дома минут сорок — в этом плюс кобелей. Их нужно выгуливать долго — пока всю округу не переметят, не успокоятся. И с ней Бетси, явно вступившая в сговор с Серафимом, и… все ради него, да?.. — Знаешь, мне тут наша Хима недавно одну свою песню новую показывала, — начинает Андрей уже свободнее. Между прочим, с Машкой они с Серафимом приятельствовали просто отлично. Даже оба фиты имели. У Плаксы — «Дом», а у Федоровича — «Всю ночь», где он выдал гениальный перл про пьяную походку стрекозы. — Ты же Машку знаешь, она вся такая пацанка, а поет нежно-нежно… Порой о всяком. То смерти бывшему пожелает, то обматерит его и буквально блядуном заклеймит, а вот тут… Эта песня у нее называется «Первой и единственной». Она именно… про то самое, да. Сладкая мелодия такая, а ужасы такие развратные там поет… Хима мне ее показала, ещё когда я с Виолой был. И я слушал, слушал… и понимал, что не хочу всего… вот этого с ней. И я… я рад очень, что это именно ты. Первый и единственный. Андрей всегда чувствовал себя одиноким даже в толпе. У него с детства были Федос и Серафим, даже с Юрцом и Глебом, который Викторов, общался раньше тоже, бывало, там даже с Владосом Айко тем же… Но пока у Плаксы была Лали… Федорович ощущал себя иногда слишком лишним в этом мире. Отчужденным. Далеким ото всех. Отсюда и Кэрриган, о которой недавно вспомнила Лапина, и… Серафим буквально был его заветной мечтой. С того момента, как они сошлись, даже убийства вокруг не пугают по-настоящему, вот как должны нормального человека. С того момента Андрей начал себя чувствовать цельным и даже… более сильным. Робость уходила. И даже его друзья начинали тянуться к Андрею. С Лали контакт начали ловить, он даже впервые побывал у нее дома! И Русик с Данечкой… Серафим был его заветной мечтой, да. И Андрей больше всего боялся налажать так, чтобы все это проебать. — Но твой сотряс… — выдыхает он. — Точно всё в порядке?.. Справедливости ради, как будто бы в идеальном мире стоило бы немного… повременить. При легком сотрясении симптомы проходят от одной до трех недель, а полное восстановление может занять примерно несколько месяцев. Это ему вчера в больнице затирали, Серафим даже запомнил. Но сейчас… — Я аккуратно, — едва ли не клянется он. — Честно-честно. Вот сейчас ему было жизненно необходимо всю нежность внутри хотя бы немного выплеснуть, потому что иначе… Есть мнение, что иначе он забьется где-нибудь в уголочек и будет, рыдая от переполняющих чувств, буквально пищать, какой у него замечательный парень. А возможно, он скоро сведет с ума всех окружающих рассказами про Андрюшу, потому что… Оно вот буквально лезло наружу. Серафим в жизни не был силен в словах. Иногда косноязычный, что пиздец, через слово матерящийся, он, конечно, мог выдать что-нибудь этакое, как когда присел на уши Лали с монологом про драконов, но обычно это происходило… спонтанно. А иногда, когда самому Серафиму казалось, что вот надо что-то сказать, слов не было. Вот сейчас их не было, но внутри распирало любовью таких масштабов, что сдержаться он не мог. И раз не получалось говорить, значит… надо делать. И сейчас он, наверное, все-таки слишком резко потянул Федоровича к кровати, заставив на нее упасть, надавив на плечи, но зато поцеловал так, что у самого аж в груди защемило от нежности. — Мне типа… знаешь… мне прям пиздец нравится, когда ты со мной разговариваешь… — И в итоге у Плаксы у самого дыхание напрочь сбивается, даже вот просто от того, что, нависнув над Андреем, по линии челюсти губами мажет. — Типа… нет, мне нравится, когда мы и просто пиздим… Но когда ты прям разговариваешь… делишься чем-то… Мне прям ебать как важно, правда… И даже останавливается на мгновение. У самого глаза черные, что пиздец, и аж потрясывает немного, но не от того, что хочется самому, а скорее потому, что хочется его самого прям облобызать и занежить всего. И потому Серафим выдыхает: — Не закрывайся, а? Со мной. Никогда. Пожалуйста. Тип… если вайбовое что-то… или если хуево… или вообще что угодно… Мне все важно. Даже… даже блядская тульпа, к которой я, кстати, уже пиздец ревную!.. А то даже Лали все тульпа-тульпа, тульпа-тульпа… Про бедного несчастного Серафима реже вспоминают, чем про тульпу свою… — Да ты чего… — смеется Андрей уже куда более открыто. — Подумаешь, тульпа… Я ее уже пару лет как минимум не вижу… Со стороны звучит как шутка. Кто угодно решит, что это и есть шутка. Ведь тульпы — это миф, верно? Ну как можно буквально отщипнуть от собственного разума кусочек, как можно можно выковырять осколок, собирая настоящую личностную мозаику с нуля? Как можно вдохнуть в нее жизнь? Как можно… не будучи шизофреником, подобное сотворить?.. Потому все всегда просто нервно смеялись, когда об этом слышали. Лали вот боялась. А Андрей и цвет волос, и из запах помнит… и глаза… тоже… Но сейчас Кэрриган нет. Федорович не видел ее очень давно. Иногда ему казалось, что он чувствовал этот легкий запах сирени, когда его доканывала Виола… Но Виола пахла не так. Нет. От Виолы пахло тяжелыми мамкиными духами. А сирень… сирень не ей принадлежала… Но это все защитная реакция психики. Андрей это знает. Кэрриган просто его защищала. Он же… знает это, да?.. — Давай не будем говорить о всяких тульпах так же, как не говорим о бывших, — на жарком выдохе просит он. — Это ещё одно табу. Какие к черту тульпы в наш момент, а? Потому что тульпа — это не про жизнь. Про жизнь — это Серафим. Кэрриган не была реальной, не была настоящей. А с ним рядом и сейчас, и, желательно, навсегда именно Плакса. Плакса, который сейчас навалился сверху так, что у него точно кружится голова. А он все равно… Ластится, нежится, зацеловывает, губами по коже мажет… вызывая ожидаемую реакцию в ответ — у Андрея дыхание сбивается адски, до мошкары перед глазами. — Мне бы… кислородный… — вновь шутит Федорович, но в голосе явная и обычно ему не свойственная хрипотца прорывается. — Баллон… Ведь все, кому не лень, шутят не только про тульпу, но и про его слабые легкие. А сейчас, от этих поцелуев, у него дыхание точно спирало. Как никогда. И теперь Андрей вновь ловит губы Серафима своими, целует сам, да и языками сплетается — тоже. — Я тебя люблю, — и вновь напоминает Федорович. И ведь что-то же, блять, цепляет. Хоть и не без осечек, но Серафим почти всегда весьма четко чувствовал эмоциональный фон людей, и вот у Андрюши сейчас аж тон поменялся в момент, когда он про тульпу свою говорил. И взгляд прям… другой. Серафим вот над тульпой не смеялся никогда — ему ли, блять, над такими вещами смеяться, да еще и с Андрюшей связанными, — но и всерьез не воспринимал. Тем более, сейчас-то все хорошо. Хорошо ведь?.. — Подожди задыхаться, я пока рот открывал, только чтобы с тобой попиздеть, — тихо смеется Серафим, прижимаясь губами к его шее. И вот только тогда, когда на коже расцветает новый засос, заверяет: — И вообще-то, я сильнее люблю. И сейчас было такое навязчивое желание… не то что даже доказать, а именно… Чтобы вообще в этой выжженной осветлителем голове ни единой мысли не осталось. А может, чтобы у самого башка пустая осталась — займется, блять, любимым делом. Потому что неясная тревога все равно сидела внутри. Тревога, которую Серафим изначально ошибочно принимал за ревность, потому что это было более простое, интуитивно понятное чувство, чем то, что в нем вызывала эта стихийно всплывшая Кэрриган. Так что сейчас ситуацию он просто… отпускает. С шеи к ключицам сползает, оставляя еще засос чуть выше них, а второй четко между — чтоб, блять, всем видно было, а то в первый раз поскромничал, всего одним ограничился… А руки, сейчас, блять, ледяные, уже под кофту лезут, оглаживая ребра. Серафиму всегда страшно нравилась фразочка про то, что у людей с холодными руками самые горячие сердца. Кофта, естественно, летит в сторону. Спиздил бы потом, если бы на этот рейв уже не было запланировано одеться более гениально. А сейчас Серафим губами ниже ползет, не забывая едва ли не взмолиться: — Блять, родной, дышать не забывай, я тебя умоляю!.. Хотя сам-то делал все ровно таким образом, чтобы забыл. Потому что зацеловал всего, блять, как и хотел. Медленно-медленно двигался ниже, разнежничавшись… и всего лишь-то один раз прихватив зубами кожу на животе! Несильно, но вот просто, блять… нахлынуло. Но на попытку самостоятельно расстегнуть господи боже опять тот же самый ебучий ремень Серафим аж рычит, прикусывая ему и палец — вот это уже из вредности. Пиздец. У него еще есть силы нормально функционировать. Вот это в системе мира Серафима было просто… возмутительнейшим фактом. Именно поэтому он так торопливо и спускает не менее заебавшие джинсы вместе с бельем. И еще старается понежничать, когда медленно-медленно проводит самым кончиком языка от основания до головки члена… И в итоге самому ж терпения и не хватает, когда в итоге берет в рот аж до самого горла. Надо будет потом Лальке опять отправить эти мемы про комаров… которые «сасун» и «сасалка»… А пока, если совсем медленно двигать головой, буквально не выпуская член изо рта, то и вертолетит меньше, и ощущаться это должно пизже… И за счет этого… Андрей ощущает все еще чувственнее. Он не пытается класть руку Серафиму за затылок, в жизни бы не посмел, а когда тот травмирован — тем более, го позволяет себе невесомо перебирать торчащие кудряшки, все еще слипшиеся от крови — да, пока до конца вычесать так и не смогли. И хочется снова шутить про кислородный баллон, но не выходит… потому что дыхания не хватает по-настоящему. От каждого движения из Андрея выбиваются негромкие, но очень чувственные стоны — возможно, сказывается страх, что в любой момент может вернуться мама, но… Он и сам просто не может звучать громче, потому что напрочь задыхается. — Это все… только потому… — хрипло смеется он. — Что я красиво… послал Федоса?.. Так я ещё и не так… могу… И если нужно повыебываться, чтобы получить такое удовольствие, то Андрей готов стать самым пафосным типом школы. Вряд ли перебьет Глеба и его бывшего прихвостня Депо, конечно, но… Черт, не думать о них в такой момент!.. Но Андрей не специально. Его мысли, привыкшие быть собранными в кучку буквально всегда, сейчас хаотично бросаются врассыпную, и это… тоже приятно, хоть и необычно. И больше Федорович не пытается ухватить за хвостик ни одну из них — оно вовсю отдаются физическим ощущениям. Тому, как жарок рот его парня. Как ласковы движения языка и губ. Как… особенно горячо ощущается его горло, когда в него упирается головка. Андрея всего мурашит, даже бедра мелко вздрагивают. Отрывистые хриплые стоны набирают темп вместе с тем, как это делает и Серафим, перед глазами мельтешат звездочки… — Пиздец… просто пиздец, Сим… Сим… Он ведь… близок… А Серафим останавливаться категорически не собирался. И пускай у самого страшно не хватало дыхания от вот этой бури эмоций внутри, пускай перед глазами выплясывали какие-то черные точки, пускай голова все-таки чутка кружилась — поебать. Он сейчас, блять, сам обкончается просто от того, что слышит эти стоны. И ведь руками-то даже себе не помогает, наоборот, одной только в пальцы Андрюши вцепился, чтобы самому случайно не отлететь, блять. И когда дело приходит к закономерному финалу… Серафим глотает, естественно. И когда с ужасно пошлым причмокиванием выпускает член изо рта, то все равно еще несколько раз языком по всей длине проходится, чтобы… ничего не упустить, ага. Получается, закиннил шутки Лали про завтраки… У него, правда, это скорее получился ужин такой, но шутка от этого менее гениальной не стала… — Это все потому, — а Серафим и сам хрипит, когда… нет, просто переползти обратно было бы слишком легко — он все равно прокладывает дорожку поцелуев, чтобы вот точно… ни кусочка кожи без внимания не оставить, — что у меня… бесконечно пиздатый парень на свете… которого я, блять, перманентно хочу всего зацеловать, облизать, засосов наоставлять, трогать всего… И даже сейчас — так развозит от любви страшно, что опять за руку ловит, но в этот раз для того, чтобы оставить легкий поцелуй на запястье и спуститься чуть ниже, повторяя дорожку вен. — Стоны слушать… Знать, что тебе со мной пиздато… Типа блять, прям постоянно хочу… И я не только про сексы и развраты всякие!.. Я нежничать тоже люблю и умею… тут главное… чтоб всякое, но с тобой… Вот сейчас — прям… совсем нежится. И когда до шеи доходит, то целует прям нежно-нежно… Но тут же за ухо прикусывает. Чтоб не втыкал. — Просто когда ты выебываешься, у меня ебать башню сносит, и я пиздец перестаю себя контролировать, поэтому происходит вот это, — выдыхает Серафим в итоге. — Ты откуда вообще эту хуйню берешь, что любить надо вот только за что-то? Я че, не могу просто так занежить своего пиздец любимого парня, м? Как будто сам вот такой же хуйней не страдал. — Можешь… — аж шепчет совершенно отлетевший Андрей. — Если ты правда так хочешь… то ты можешь. Все вообще. Ему же правда зашел концепт той песни Машки. Может, парням обычно это и не было так важно, как девчонкам, но Федорович все еще был хорошим мальчиком из очень приятной и всей такой сахарной семьи… Что иногда даже самому казалось, что для мальчика… ну слишком пирожочек, блять. Но с Серафимом менялось все. Он волновал его и знал, что волнует в ответ. Только что оба получили очередное наглядное доказательство. И это было… во всех смыслах, да. Андрей действительно чувствовал себя все увереннее и увереннее. Как личность, как мужчина. И в сексе тоже. Потому… — А я могу тоже?.. — спрашивает он, и даже смешок в этот момент такой… лукавый вырывается. Федорович прям лезет к нему с ответными поцелуями, тоже мажет губами вниз по шее, припечатывая Серафима спиной к матрасу. Но все равно даже переворачивал аккуратно, все еще помня о сотрясении. — Лежи, — просит Андрей. — Тебе надо отдохнуть. И… И получить ответ. Он бы… вот так просто все не оставил. И теперь — чисто на пробу — на шее Серафима тоже расцветают бутоны фиолетовых засосов. Ту сторону, на которой татуировка, Федорович не трогает, чтобы не перекрывать ее, в вот вторую… Лобызает, как может, блять. Увлекшись, даже подкусывает кожу. А рукой уже шарит ниже, чтобы забраться в штаны и белье сразу. Тогда Плаксе понравилось, как он гладил большим пальцем головку, и сейчас Федорович повторяет этот маневр. Ласково так. И все для того, чтобы приподняться и в глаза Серафиму заглянуть. У него — прям голубые, особенно на солнце. У Андрея гетерохромия. Зеленый и голубой. Это не всегда было заметно без прямых лучей и если не взглядываться… Но его парень эту фишку еще в началке заметил. Андрей это помнил. И не разрывая зрительного контакта, теперь он тоже сползает ниже, одновременно стягивая и штаны спортивные, и боксеры… Чтобы коснуться головки уже кончиком языка. Пиздец Серафима сейчас всего промурашило, блять. — То есть вот, блять… Как мне не давать… сосать… так это мы первые… Это мало ли, вдруг Серафим… с хуем во рту откинется… — традиционно бухтит Плакса, а сам-то аж места себе найти не может, потому что… Ему пиздец как нравились эти легкие-легкие, осторожные прикосновения, и он сам обожал изводить, когда хватало терпения, но когда вот сейчас его дразнят, не давая больше… А он-то, блять, еще пока сам сосал, чуть не отлетел… — А как меня с ума сводить… так это, блять, пожалуйста… Блять, не смей отстраняться, я тебе… я тебя… я тебя сожру потом!.. И буквально скулит, как самая страшная шлюшка, потому что этот злодей во плоти продолжает буквально кончиком языка касаться, и дальше-то не идет, заставляя едва ли не молить о пощаде. И ведь мог бы, блять… ну, тупо руку на затылок положить, а там уже, блять… Но нет. Серафим слишком, нахуй, часто сам оказывался в таком положении, чтобы позволить себе вот такое мракобесие в адрес парня, которого… Буквально совершенно искренне считал своим сокровищем. И при этом — не, нихуя не пирожочком. То есть как бы да, определенный элемент защиты был, от того и так страшно шваркался на Федоса, когда тот руки распустил, но… Нихуя Андрюша не пирожочек. Скорее… его так часто в этом убеждали, что и сам поверил. А вот эта темная сторона… у него она тоже лезла. У всех есть, но в случае Федоровича… Ладно, Серафим бы тоже безбожно припиздел, если бы сказал, что ему не нравится его раскрывать буквально во всех гранях, самых сладеньких и самых развратно-пошляцких, и… Поэтому-то сам никак процессом не управляет. Мечется весь, страшно желая большего, но при этом контроль полностью в руки Андрюши и отдает. Блять, и вот даже это «Андрюша» — это не как у мамы его, когда «ути-пути, мой пирожочек», а вот именно… от любви такой, что аж переебывает… А еще Серафим его так с самого первого дня знакомства и называл, и… Какая ж, блять, каша в мыслях. От любви, желания, перевозбуждения и… от всего сразу, блять, буквально. — Да блять… завязывай… издеваться… Я ж ща… умру, нахуй… — продолжает совсем бессвязно выстанывать Серафим, когда горячий язык слишком, блять, медленно проходится по всей длине. — Иначе… я начну… совсем ужасно… просить… Тебе не понравится, садист… Где-то ему, блять, попадалось, что, мол, глаза разного цвета — это одна из особенностей Дьявола. И сейчас Серафим был абсолютно готов в это поверить… и абсолютно богохульно своего персонального Дьявола на грех и умолять. Андрей и сам знал, что его иногда окружают демоны. Бывало давненько, что… видел и чувствовал всякое. Но всегда считал, что это просто… воображение развитое. Но никогда не думал о себе, как об их повелителе. Даже с той же Кэрриган. Но сейчас… Сейчас ему нравится даже то, как реагирует Серафим. Это было… горячо. И пусть Андрей по-прежнему не считал, что хоть сколько-нибудь обгонят других партнеров, что у Серафима были до… Он очень старается. И сейчас все же прекращает изводить — обхватывает член губами полноценно, постепенно позволяя ему проникнуть в рот. Сразу глубоко брать пока ещё боится, потому что испортить момент было бы хуево, а Федоровичу хочется довести своего парня так же полноценно, как и он его до этого… Но он решает обязательно спросить у Лальки, как она с первого раза не испугалась. Лапина, вероятно, ахуеет, но поделится точно, и тогда в следующий раз… Андрей удивит. Ещё как, блять. А сейчас старается иначе. Щеки втягивает, чтобы усилить давление, продолжает языком играть, иногда член изо рта выпуская с этим пошлым звуком, но тут же беря обратно, чтобы снова повторить один маневр за другим. И Серафима по животу гладит одной рукой, второй… на пробу яиц касаясь. В тот раз делал что-то подобное? Или нет? Андрей тогда так нервничал… А сейчас вот смелеет. Увереннее становится и тормозит лишь на мгновение, чтобы сказать, пока размазывает свою слюну по члену ладонью: — А как ты меня жрать собрался потом? Я, конечно, худой, но и ты ешь как птичка… И смеется, когда вновь опускает вниз, вновь берет в рот и, не выжидая и секунды, вновь втягивает щеки, стараясь взять как можно глубже, насколько может сейчас… И если бы он вслух сказал, что удивлять собрался только в следующий раз, скорее всего, Серафим отъебашил бы его ногами, по заветам царя и бога Давида Игоревича. Потому что он сейчас… отлетает просто. Реально. Голова кружится, но не от сотряса, а вот именно от того, что сейчас вытворяет своим ртом и языком его персональный… да не, нихуя не демон, слишком мелко, Дьявол именно… И хорошо, что сейчас дома с ними только Ра, потому что заткнуться Серафим не мог чисто физически. Метался по кровати то с громкими стонами, то с задыхающимся скулежом, то повторяя признания в любви, то срываясь просто в какой-то бессмысленный набор звуков, потому что ему слишком, блять, охуенно. И сердце в груди бьется так, что аж ребра дребезжат, и жарко, что пиздец, и дыхания вообще не хватает, и губы все искусал почти в мясо, и… Вот предъявил бы ему кто, что он слишком ярко реагирует — Серафим бы отхуярил. Потому что тот, кто так думает… тому, слава боженьке, Андрюша и не сосал. И в моменте с особенно громким стоном, буквально голос срывая до жалкого хрипа, Серафим ловит такой головокружительный оргазм, что становится именно вот… приятно дурно. И все равно хрипит такое в своей манере заботливое: — Бля, да не… не глотай хоть!.. Он вот в свое время знатно охуел, когда ему в первый раз в рот накончали. А этот, блять, проглатывает, даже бровью не повел. И Серафим готов поклясться, что вот в эту секунду, чисто от осознания, он еще один оргазм и ловит. Только типа сухой. Без спермы, короче. А то тут некоторые… всю душу высосали, буквально… И у Плаксы реально руки трясутся, когда он совершенно непослушными пальцами тянет Федоровича обратно на себя, чтобы выдохнуть: — Вот так я тебя… жрать… буду… — И снова за ухо прикусывает. — И вот так… — И в шею. — И вот так… — А теперь уже плечо… И от переизбытка чувств Серафим аж за щеку его прихватывает осторожно, чтобы след не остался, но просто… не сообразил, куда еще доебаться… — Ты просто… ты, блять, ты… Так и затихает, почти скуля, носом уткнувшись в изгиб шеи. Не хватало еще, блять, сейчас от этого передоза эмоциями разреветься, но у него от ебучего восторга и чистого обожания уже глаза на мокром месте были. — Ну все, блять, минус… минус Серафим… — кое-как смеется Плакса, все равно не удерживаясь от того, чтобы губами шеи коснуться. — Пиздец… Меня опять выебали… аж до отлета… — Опять?.. — смеется Андрей. — Надеюсь, ты имеешь в виду, что тебя выебал именно я, а не кто-то там… И пока Серафим его не покусал ещё и за это, он подскакивает с кровати — прям так, в чем, блять, мать родила, чтобы начать собирать с пола вещи — как раз слышно снизу, как открывается входная дверь, а зачем щебечет Бетси… — Пиздец, как уложились, а? — продолжает смеяться страсть какой довольничающий Федорович. — Ну просто ювелиры. А ведь сейчас наступает момент сборов на рейв… и на предварительную пьянку с Лали. Лали, у которой Андрей обязательно ещё все выспросит. Главное, чтобы не сказала тренироваться на огурцах… *** Встречается вся четверка, как и договаривались, в небольшом сквере рядом с «Кислотным Домом». Тормозят у одной из лавочек среди пожухшей красно-желтой листвы, и Лали являет перед Серафимом и Андреем спизженный у Давида медовый «Джим Бим» и упаковку яблочного «Рича». И стаканчики пластиковые, разумеется. — Это лучший вискарь на свете, клянусь, — гордо заявляет она. — В нем крепость за счет сладости не чувствуется так остро. Но на всякий случай мы все равно взяли ещё яблочный сок… — Для меня, — заканчивает за нее чересчур довольный Андрей. — Спасибо. — А вы знали, что медовый виски ещё пьют аж с горячим шоколадом? — продолжает мурчать Лали. — Или с яблочным сидром, но тогда мы будем совсем в говно. А ещё… Ой, а вы тоже ебались что ли? Довольные шо пиздец… И то, как все равно традиционно алеют щеки Федоровича, выдает его с головой. Лапина усмехается, практически растекаясь по Давиду даже стоя, и изрекает: — Мои мальчики. Молодцы, а! — А что значит «тоже»?.. — неловко лепечет Андрей, стараясь как-то отвлечь внимание от себя. А это он ведь про горловой не спросил ещё… — Не прям сейчас, — отмахивается Лали. — У нас было просвещение. Смотрели «Бойцовский клуб» для девочек, а именно — моего любимого «Черного Лебедя». Финчер и Аранофски, конечно, цари и боги, но и в половину не настолько, как ты, зай. А вот это промурлыкала уже Давиду в шею. На улице к вечеру ощутимо холодало, напоминая, что после выходных бабье лето все, и теперь она радостно ухватила себе одну из курток Деймура. И как же ее разъебало, когда он напомнил о своей любви к фильму Финчера и одноименной книге Паланика. Буквально же… Ещё один их мэтч. «Бойцовский клуб» — для мальчиков, «Черный Лебедь» — для девочек… А Андрей, скрывая неловкость, уже разливает вискарь по стаканам — разбавляет себе и Лали тоже на всякий случай. Торжественно их раздает и свой поднимает: — Ну что… За то, что мой чудесный парень организовал нам сегодняшний движ!.. — Ой, ну да, я такой, — невозмутимо протягивает Серафим. Вот его вечернее похолодание искренне опечалило, потому что обломало все планы с супер-секси луком, ведь… О да. Он все-таки дорвался до этой уже ставшей легендарной черной рубашки, которую расстегнул сильно дальше ключиц, чтобы полноценно было видно все свежие засосы. И в итоге на все это великолепие пришлось напяливать кожанку, что немного убавляло пафосности, но… Видно же, что прям красовался. Если бы с ними были Кашенцовы, Русик обязательно вбросил бы что-то вроде: «Не мешайте Серафиму, он в эдите». — Ну, без лишней скромности… И в моменте Давид даже порадовался, что доступа к яблочному сидру у них сегодня не было, потому что явно довольничающий Серафим обязательно решил бы попробовать, заодно развел бы Лали, и тогда рейв стал… еще бы более веселым. А пока он просто залпом всасывает содержимое стаканчика, тут же потянувшись, чтобы налить еще, и не забывает выдать: — Чтоб ты, царь и бог, понимал, даже мне «Черного Лебедя» не показывали!.. Хотя я уверен, что мне было бы очень дурно с Венсана Касселя, прям очень дурно, но-о-о… — И тут же переключается мгновенно, явно не успевая за потоком собственных мыслей: — Просвещение — это пиздато, а вот посвящение — это еще важнее! Пошто наши прекрасные мужики все еще не видели «Крик»?.. — А ты считаешь, что сейчас подходящий момент? — хмыкает Давид, но шутку про то, что у них тут кино в реальной жизни, все-таки придерживает. — Хотя бы «Очень страшное кино»! — примирительно вскидывает руки вверх Плакса. — Я основывал свою личность на ужасных шутках про кончу. И вообще, блять, Лаль, мы не просто прям ебались, мы прям та-а-ак ебались… Я тебе отвечаю, что у меня все еще коленки трясутся… Давид, устроивший подбородок на макушке Лали, даже с такого ракурса прекрасно видит, какая густая краска заливает лицо Андрея. И хотя он был уверен, что от разговоров о сексе этих двоих остановит, разве что, конец света, и то не факт… У Деймура была заготовлена просто гениальная контра. И сейчас, снова прикладываясь к стаканчику, Давид объявляет: — Пользуясь случаем, пока еще помню, я заявляю при свидетелях… — Барабанная дробь. — Я согласен назвать нашего первого ребенка в честь Серафима, если ты сдашь ЕГЭ по русскому на сотку. Плакса от неожиданности аж давится виски. Федоровичу приходится его спасать, хлопая по спине, но со стороны создавалось ощущение, что Серафиму с каждой секундой осознания становилось еще более дурно. — Во-первых… — с трудом откашливается он. — Первого?! Давид невозмутимо кивает, даже не уходя в какие-то объяснения, потому что лицо Серафима было воистину бесценно. — А во-вторых… если б ты не был царем и богом моей Лалечки, я б сказал, что ты ебанулся!.. Какая, нахуй, сотка за ЕГЭ?.. — А ты проходные на бюджет в Бауманку видел? — продолжает оставаться все таким же невозмутимым Деймур. А он вот видел. В двадцать четвертом году средний балл абитуриента по одному предмету составлял восемьдесят восемь с половиной. А чтобы гарантированно попасть на бюджет, надо набрать еще больше. — Считай, что беру тебя на слабо. Статус дяди еще надо заслужить. И теперь уже несчастный Серафим растекается по Андрею, бухтя ему в шею так, чтобы, при этом, слышали все: — Это пиздец… Один всю душу высосал… Второй на слабо берет… Одна Лалечка меня сегодня ничем не убивает!.. — И тут же опасливо косится на нее в пол-оборота, уточняя: — Ты ж не беременная уже? — Сплюнь!.. — аж пищит Лали. — Мне семнадцать!.. И я бы хотела встать на ноги, быть взрослым человеком во всех смыслах, чтобы иметь детей. Вот университет закончу, и тогда к этой теме вернемся! А то взялся, блин… не дай бог этот ворон ей еще накаркает!.. — Но с «Очень страшным кино» я согласна, — продолжает она, все равно на всякий случай фыркая, задрав аккуратненький носик. — Сам «Крик» ахуенен и пиздат, но я не думаю, что все его выдержат в нашей ситуации… — Что я его выдержу, — вновь со вздохом поправляет Андрей. — Все правильно. — «Очень страшное кино», кстати, ещё частично в себе «Я знаю, что вы сделали прошлым летом» содержит, — с видом знатока изрекает Лапина. — Но шутки там пиздец. Мои про белок и завтрак покажутся вам самыми невинными и изящными на свете. Там юмор сортирный… в прямом смысле. Но каюсь — смешно даже мне. Вот она, участь королевы красоты и балерины, когда она попадает в компанию из Симочки и Русика… — Мне готовиться краснеть? — уточняет Федорович, путаясь пальцами в кудряшках Серафима. — Тебе готовиться был буквально светофором, — хмыкает Лали. — Зеленеть и желтеть там тоже есть с чего. Особенно во второй части, но мы, к счастью, смотрим первую. Вот так они и пьют потихоньку. Садиться на лавочку не вариант — мокрая, потому приходится стоять. Начало все приближается, и очередь на вход видно даже из сквера, но Сергей Олегович тогда обещал всем випку, так что… Пройдут они без проблем и очередей. Главное — успеть накидаться и попиздеть, а то потом будет не до того. Так Лали сообщила и то, что после рейва туса отменяется… потому что Давид хотел побыть наедине. Но в качестве утешения напоминает про то, что ее дом будет свободен все выходные. И когда бутылка пустеет уже больше, чем на половину, а минуты неумолимо идут… Серафим вдруг кое о чем вспоминает. — Лаль! — И аж на месте подскакивает, чуть не отдавив Андрюше все ноги. — Короче, я ебать сегодня важную вещь осознал!.. Че скажешь про рост нашего Духоликого? Ну хотя бы на глазок относительно Мальвины!.. Давид качает головой. Все-таки, хотя он не признался ни самому себе, ни Лали об этом вслух, определенные опасения насчет публичного мероприятия сейчас у него были. Но при этом… они будут в клубе. Он знал Сегу — тот давно озаботился металлоискателями и надежной охраной. А сегодня, скорее всего, досмотр будет особенно тщательный. Они будут в толпе. В конце концов, он сам будет рядом с Лали сегодня, но заткнуть собственную повышенную тревожность, продиктованную страхом за любимую, было сложно. И разговоры о загадочном маньяке этому никак не способствовали. — Да ты не переживай, ни твою, ни моего никто не тронет, пока мы рядом, — резонно заявляет Серафим. Получается, про то же самое думал?.. — К нам просто сегодня в школе Федос доебался. Нанес там всякой хуйни, облапал мое сокровище, а когда его нахуй послали, еще и обиделся. И он там наобещал… Типа как когда Духоликий тебе звонил, Лаль. И я подумал, что как бы… у Духоликого к нам должны быть смачные такие претензии, чаще всего им оказывается кто-то из близкого окружения, в нашем случае, бывшего, а Федос со своим «Антихайпом» мог вполне себе умом тронуться… — Он же здоровый, — с сомнением протягивает Давид. На самом деле, даже ему было несколько некомфортно, когда, пока он сидел за столом, к нему подходил здоровенный Ефимов. — Такой шпале сложно будет скрываться. — Так и я о чем! — немедленно подхватывает Серафим. — Он, конечно, в балахоне и в маске, но рост скрыть сложно. Мне тогда показалось, что он мелкий. И если это реально так, то мы вполне можем отмести часть… нашего не самого обширного круга подозреваемых. Лаль, че думаешь? Хотя про то, что у них подозреваемых толком нет, Серафим припиздел. Ведь Духоликий должен был знать его достаточно хорошо, чтобы быть в курсе ворона. А еще… следить или за ним, или за Лали? Ведь каким образом ублюдок так четко угадал день и время, когда мама Данечки проведет их в больницу? — Он не был высоким, — прикидывает в уме Лапина. — Мальвина мелкая… была. А он выше не больше, чем на полголовы. И вот тут-то… ее озаряет. Лали старается не вспоминать и не думать о том, что перед ней на пол ошметками вывалились продранные ножом кишки Керро. Как они воняли, как кровь брызгала во все стороны, и звуки эти… шмяк, шмяк, шмяк… Об этом сложно не думать, но приходится. И все равно это заставляет Лали жаться к Давиду ближе и ближе. Потому что… иную мысль определенно высказать стоит. — Я не знаю, какой ему был бы резон так доебывать тебя, Сим… — тихо начинает она. — Но… Депо?.. Я пыталась составить психологический портрет, как делают профайлеры ФБР, и… Это явно кто-то молодой или же, если нет, с определенным личностным или психическим расстройством, потому что взрослые люди обычно убивают не так. Даже маньяки. Те, кто признан вменяемым. Подобное больше свойственно гипер эмоциональным подросткам. И если говорить о мотиве… Тем же подросткам кажется очень весомым… да почти любой повод так-то. Они восприимчивее, чувствительнее. Некоторые диагнозы даже до совершеннолетия социально не ставят. Так и я вот думала… Низкий рост, определенная зацикленность… А если это… Депо, а? Ну… Он ненавидел тебя, считая, что ты отнял у него друга. Он… хотел меня. Но у него алиби на первое нападение и ворона. Но может ли это значить… — Что убийц двое, — а Андрей сегодня прям фонтанирует продолжением ее мыслей… — Да не, хуйня, — перебивает Серафим. Даже головой мотает, упрямо повторяя: — Ребят, хуйня! Никакой парочки убийц, не, хуйня, переделывайте… На самом деле, двое Духоликих — это канон всех фильмов. В последнем фильме вот их было аж трое. Но обычно гораздо хуже, если Духоликий один. Тогда он оказывается жестокой кровожадной имбой, которую еще хрен завалишь — таким был Роман Бриджер, сводный брат Сидни, который буквально был единственным убийцей, что работал в одиночку. Он же первый продемонстрировал новые способы убийств — не просто позвонить, заманить и прирезать, а, допустим, заполнить темную комнату газом, вынуждая глупенького челика достать зажигалку и самостоятельно себя подорвать. В случае с двумя Духоликими, один обычно тупенький. Легендарный Стью, который просто пошел убивать по фану. Дебби Лумис и Микки Алтиери друг друга стоили — одна мстила за сыночку, второй просто конченный. Чарли Уокер, которого в итоге предала его же подружка. Ричи Керше просто Серафиму не нравился — Эмбер была пизже. Про семейку из последней части можно вообще ничего не говорить — там, блять, все кадры. Но двое убийц — это пиздато только в фильмах. А ведь в реальности… — Депо же вообще ни с кем, кроме Глеба, не общался, — продолжает Плакса. — А чтоб прям пиздовать вместе убивать, ну, это ему надо с кем-то прям закорешиться. А кто б пошел убивать вместе с Депо? Да и… — Депо слишком хуйло, чтобы благородно идти мстить за то, что у него забрали друга, — внезапно перебивает его Давид. Давид, который, по лицу видно, страшно загрузился, потому что… В этот момент ему подумалось, что ведь Депо мог сделать с Лали вещи еще более страшные, чем облапать. — То есть, мне кажется, он мог бы попытаться прирезать Глеба, но не из соображений мести Серафиму. Депо подтягивается под Лали, но слишком натянуто подходит под Серафима. Поэтому мне кажется, что версия с двумя убийцами вполне жизнеспособна. Сидят такие, в парке, ожидая начала рейва… И рассуждают о том, сколько, на самом деле, людей пытается их убить. Давид шумно выдыхает, обнимая Лали крепче и гладя ее по спине, пытаясь вселить уверенность, что все будет хорошо. А у самого при этом в голове каша такая. Они могут сколько угодно подозревать Кулика, но они не смогут пойти с этим в полицию. Что они предъявят Тушенцову-старшему? «Нам показалось, что похож»? А в это время возможный убийца продолжит разгуливать на свободе, пока не спалится. А если он этого не сделал до сих пор… — Кстати, если предполагать, что убийца — Кулик… Один бы он давно спалился, — озвучивает вслух Давид. Человек, который до сих пор пишет «жи-ши» через Ы, вряд ли мог быть полноценным маньяком. — Ему кто-то помогает. — Это все замечательно, конечно, — выпаливает Серафим, — но из двух людей, которые меня прям хотели продолжительно, один лежит в больнице, а второй сейчас меня обнимает. Андрюш, ты ж не пытался меня убить? Отшутиться пытается. Нервное. Ведь двое убийц — это пиздец. Особенно если про одного из них ты понятия не имеешь, кто это, блять! — Если ты не знаешь, кто тебя хочет, это не значит, что тебя совсем никто не хочет, — едва ли не с философскими интонациями изрекает Давид. — Факты, — соглашается Лали. — Я каждое четырнадцатое февраля получаю ворох валентинок, и девяносто процентов из них с пожеланием трахнуть меня во все щели, а я этих людей даже не знаю. — Какой ужас, — аж ежится Андрей. — Нет, Сим, я бы точно тебя прирезать не хотел… А тем временем подходит момент начала рейва. Подпитая, но, к счастью, не ужратая компания без проблем попадает в «Кислотный дом» через вип-вход, и Лали божится, что обязательно напишет про это пафосную песню, и пока… Никто не ожидает, что… Сегодня снова прольется кровь. *** Глеб был единственным в классе, у кого имелась настоящая и, главное, хорошая звукозаписывающая аппаратура. Отец не слишком одобрял его занятия музыкой, но после травмы дорога в футбол была для него закрыта, потому Геннадию пришлось просто… смириться. Смириться и помочь сыну переоборудовать собственный подвал в настоящую студию звукозаписи. У Голубина дома записывалась большая часть класса. По крайней мере — те, с кем он общался. Иногда ему казалось, что за это его все и любят. Здесь записывалась, например, Лали. И… Когда-то Серафим. Прошло меньше двух месяцев, а будто… вечность. Но и вечность должна иметь конец, верно? Из больницы Глеб выписался этим утром. В идеале… да до конца меня должен был бы лежать минимум. Мама Дани была в ужасе, пыталась отговорить… но отец решение поддержал, назвав сына настоящим мужиком, а не размазней, и… вот он и дома, блять. В том самом доме, в котором в прошлые выходные, пять дней назад, его пытались убить. И ведь почти смогли. Клиническая смерть была. Ублюдок просто не прорезал достаточно глубоко — попал по мышцам, но не задел ни гортань, ни артерию, просто мазнув по коже сбоку. Но Глеб успел нахлебаться воды из ледяного грязного бассейна, пока его не обнаружили родители. И сейчас… он уже работал. В больнице от боли ему давали фентанил. С собой, разумеется, подобного ядреного обезболивающего никто не дал и даже не выписал рецепт, посадив на более простые, не вызывающие зависимости, и сверху кормили диазепамом, чтобы побороть уже начинающую развиваться от фентанила. И не только — валиум был нужен и против тревожности и ярой агрессии, что проявлялась все чаще. У Глеба была циклотимия, и врач посоветовал после такого потрясения, как почти что смерть, отвести его к психиатру, чтобы тот выписал хотя бы антидепрессанты. И валиум в том числе помогал от боли в срастающихся мышцах шеи. У Призрака Глеб добыл ещё и ксанакс. Потому что… Настоящей травмой стало отнюдь не то, что его чуть не прирезали. И даже… не смерть Мальвины, о которой он узнал лишь на следующий день. Это добило, верно, но… Наверное, Голубин — такой же уродливый, больной человек, как и его отец. Потому что… возможно, из-за смерти старой подруги включился шоковый режим, но реальный болезненный всплеск вызвало сообщение анонима. Того же анонима, что тогда писал Глебу перед покушением. С того же скрытого номера. Некто прислал ему фотографию целующихся Серафима… и Андрея, подписав: «теперь понял, почему больше ему не нужен? :)». В крови плещется опасная смесь половины упаковки диазепама, ксанакса и отцовского бурбона. А Глеб… Глебу поебать. Он работает. Курит параллельно и записывает вокал. — Бреду, не знаю куда Потерял из виду друзей Потерял из виду тебя Без тебя во мне воет метель Серафим… единственный делал его счастливым по-настоящему. И он отказался от такой мрази, Как Депо, именно из-за него. Не был он ему другом никогда. — Я курю слишком много, чтоб не помнить, как мне больно И даже сейчас, блять, безучастно смотрит, как тлеющий огарок отваливается от сигареты, падая прямо на ковер. Тухнет быстро, но остается черная прожженная дыра. — Ушёл из этой жизни, это сделал добровольно Ведь… никто так и не знал, как смиренно Глеб принимал смерть. Он ее… ждал. И раз не добили… он поможет, ага? — Мне к тебе не прикоснуться, не вчера и не сегодня Я теперь бездушный призрак, тихий, как разряды молний Вспоминается, как Серафим в больнице даже его не касался. — Эти вспышки в моей памяти, там, где ты улыбалась Мечтал, как в один день мы с тобой сможем встретить старость А ведь правда мечтал. Потому и просил о времени, блять. Он просто хотел… он хотел… — Стою посреди спальни и на окнах видно наледь Ты спишь в обнимку с ним, где похоронили нашу память Живут же вместе, да? Точно живут. Серафим всегда об этом мечтал. А потому Глеб отвлекается от вокала на передышку — напрягать шею приходится и для пения, и для курения, о чем он и не подозревал раньше. А ещё… Больно, блять. И далеко не в порезе дело. Больно внутри, глубинно, вот в блядской уродливой и никому не нужной душе. Спят вместе точно. Фото было сделано в доме Федоровича. С улицы. Через окно. Стоят, сосутся счастливые… В уже готовый бит для трека, который оставалось лишь подогнать под вокал, Глеб решил добавить строки из сериала «Школа» Германики. Вместе как-то смотрели. И вот сейчас идет один из монологов: — Знаешь, как тяжело, когда идёшь по улице, тебе плохо И ты не понимаешь, что с тобой происходит И ты не можешь это объяснить, потому что тебя считают сумасшедшей И это очень тяжело Глеб задыхался. Буквально. Во всех смыслах. Тело слушалось его все хуже, но он так… так старался успеть закончить трек. Даже название придумал, блять. «Последний трек на стене». И тогда собственное желание зарыдать взахлеб он перекрывает звуком девичьего плача, пока сам поет дальше: — Однажды мы сможем встретиться Я буду ждать тебя на небесах Смогут, да? Или… хах, да в аду разве что. Бог же не приемлет таких, как они. И финалочка. Монолог все из той же «Школы»: — Почему он эту дуру выбрал? Ну она же не настоящая! Ну ведь у неё… У неё ничего настоящего нет! А я прям… Ты понимаешь, я ведь всё говорю то, что думаю, и делаю то, что хочу… Сведение он делает совсем на скорую руку. Поебать. Просто поебать. Психоз? Психоз. Но какого хуя только Серафиму может быть больно? Почему тот может писать со своим Андреем песни вроде «Черного сердца», а Глеб должен молча все хавать? Он умереть хотел. Согласен был. И сейчас… все еще хочет. Он знает, что сегодня все на рейве. Радуются. По его подсчетам, начало было полчаса назад. Никто не придет его спасти. Ему и не надо. Ещё одну таблетку он записывает глотком бурбона одновременно с тем, как дропает «Последний трек на стене» на свой канал в телеграме, который… пустовал с самого расставания с Серафимом. А ведь в этот день далеко не весь их класс был на рейве. Макс и Аня, на самом деле, даже не сговаривались о том, что не пойдут. Просто… сообщили друг другу об этом синхронно. И если Аня в своих формулировках была еде достаточно мягкой, то Черанев выразился хуже — ему было тошно смотреть на все эти счастливые рожи. Особенно на одну, вполне себе конкретную. Макс терпеть не мог бессмысленного насилия, он был абсолютно согласен с Аней, которая сказала, что ебучий Серафим имеет право любить, кого хочет, но… Почему вот это все ощущалось как пляска на костях его умирающего лучшего друга? Сейчас они были дома у Макса. Пока — просто нежились в объятиях друг друга. Под боком у Ани тарахтела Машка — норвежская лесная кошка Черанева, которая его, своего хозяина, пиздила по поводу и без, а вот Круппову обожала страшно. С минуты на минуту они собирались подниматься, чтобы после этого пойти к Голубину. И Макс был настроен… непробиваемо решительно. Даже если Геннадий Геннадьевич их не пустит, они все равно с Глебом поговорят. И тогда… случается это. Когда вибрирует телефон, Макс, у которого в последнее время очень испортилось зрение, матерится, пока щурится, пытаясь вчитаться. За это время экран, конечно же, гаснет, и теперь Черанев матерится еще хуже. Он же тот еще дед в плане техники, хотя ему всего семнадцать. Хотя Крупповы подарили ему айфон на последний день рождения, потому что, была бы его воля, он бы вообще ходил с кнопочным, Ане пришлось потратить неделю, чтобы объяснить все премудрости нового смартфона. К тому моменту Круппова уже все прочитала. Они не включают трек, а просто… ни слова друг другу не сказав, поднимаются, чтобы быстро собраться и уже через пару минут выскочить на улицу. Дома Макса и Глеба находились на достаточном расстоянии друг от друга, но сейчас оно пролетает незаметно. Макс решает сразу — подвал, где студия. Скорее всего, даже трек записал только что. И, к счастью, в импровизированную студию можно было попасть прямо с улицы, чтобы не напороться на старших Голубиных. Ворота, ожидаемо, закрыты, но Максу поебать — он слишком часто здесь бывал, чтобы не знать, что, если подлезть в щель между досками, можно открыть ее с обратной стороны. Так они оказываются на территории и сразу решительно идут к подвалу. И сложно было сказать, кто сейчас страшнее — почти двухметровый взбешенный лучший друг или его не менее взрывная девушка из Новочебоксарска. А Макс ведь был… правда, реально зол. Ну разве… стоил ли он того? Но Глебу он, конечно, этого не говорит. Когда они с Аней шумно залетают в студию, едва не снеся дверь с петель, то картина… предстает действительно пиздецовая. И Макс даже не думает, когда поднимает совсем безвольного Глеба на ноги. Ужасается только тому, что, когда касается, может полноценно почувствовать, насколько сильно тот похудел. И в чем жизнь только держится? Ответ приходит сам — ни в чем. — Мы не заслужили ничего, кроме молчаливого сообщения в телеграме? — выдыхает Макс ворчливо. И даже ведь… виду не подает, насколько боялся, что не успеют. — Пошли, блять, сейчас я все сделаю… Им все равно придется подняться в сам дом. Ведь… увиденные упаковки от таблеток, почти пустая бутылка бурбона… Это же, блять, пиздец. И сейчас бы у него тошноту вызвать… Глеб ожидаемо шатается, но даже не сопротивляется — только тихо-тихо полубезумно смеется, на Максе практически вися. — Прискакали, блять… Он ведь об этом не просил. То, что он записал трек и запостил его у себя, не было какой-то жалкой манипуляцией, чтобы его пришли и спасли. Глеб действительно хотел попрощаться… так, как умеет. И сейчас его до тошноты бесит, что в него так вцепились, что волочат из подвала наверх, на удивление тихо проскальзывая мимо смотрящих в гостиной фильм родителей. Анька тихонько несется следом, строго хмуря брови, а Голубин… сейчас готов ненавидеть даже их. А Черанев бы хотел жить, если бы вот у него забрали Аню, а? И это не было наказанием для Серафима. О, нет, Глеб знает, что Андрюша залечит все его раны, что они будут счастливы и все такое вот самое пирожочно-сладкое, ага. А Голубин… Он ненавидел себя и свою жизнь сколько себя помнит. Так какого черта им, блять, всем от него надо? Он просто так устал… И если Макс сейчас начнет орать, задвигать вот это вот всё свое правильное, они просто поссорятся. На кой хуй его постоянно спасают, когда он этого не хочет? — Прискакали, блять, — в тон ему повторяет Макс тихим шепотом. — Потому что нам не поебать на тебя, понял? Потому что мы не будем сидеть дома, пока наш лучший друг… Пытается себя убить. Уйти красиво, Макс не спорил, даже тут Глеб не изменял себе, собираясь сделать все максимально стильно. Но на что рассчитывал, блять? Что они увидят трек, названный весьма красноречивым образом с приставкой «последний», и просто… смирятся? Максу хочется бесноваться. Напомнить, блять, низким рычанием, что если на Глеба забил хуй его драгоценный Серафим, это не значит, что так сделали все. Сказать про то, что если человек в первую очередь думает о себе, даже когда тебе очень плохо — значит такой человек тебе в принципе не нужен. Вот так вся великая любовь и проебалась, вот так вот этот ссаный ангел свою истинную натуру и показал. Максу все было понятно изначально, но это все еще были отношения Глеба, и он терпел, буквально скрипя зубами, а потом просто случилось… это. В конце концов, ему хочется отмудохать сраного Плаксу так, чтобы сам себя в зеркале не узнал. Потому что за своих близких Макс готов был убивать, а Глеб был его самым лучшим другом. На самом деле, даже единственным. И он просто не мог, блять, не сделать ничего, но… В этом и прикол. Потому что Макс — все еще умный и здравомыслящий. И он понимает, что нихуя лучше не сделает, даже если отправит ебанного Серафима в больницу. Может ведь. Вместо этого он выбирает единственный правильный вариант. Позаботиться о Глебе. — Никогда не думал, что наши отношения выйдут на такой новый уровень, что я буду пихать тебе пальцы в рот, — криво отшучивается Макс, втаскивая его в ванную. — Давай, блять, ща все сделаю… Ведь Глеб не один. И никогда не будет. *** Это было забавно — сегодня в «Кислотном доме» как будто бы столкнулись сразу две реальности, в которых существует Сергей Олегович Круппов, так же известный как ATL. С одной стороны — целая толпа поклонников, многие из которых прибыли аж из Москвы и Санкт-Петербурга чисто ради сегодняшнего дня. Контингент был весьма разный — от сорокалетних прожженных мужиков до пиздюшек, которым явно только исполнилось восемнадцать. И все эти люди даже понятия не имели, что их любимый рэпер… Параллельно работает физиком и сегодня открыл двери клуба для второй стороны своей жизни — для учеников. — То есть школу ты проебывать можешь, а как рейв — так сразу тут? — не может не фыркнуть Давид, когда мимо них пролетает Кулик, явно до последнего надеявшийся остаться незамеченным. Артем оборачивается на них, задерживает болезненный взгляд на Лали и… показывает Деймуру средний палец, прежде чем спешно ретироваться. — Какой бесстрашный, — фыркает Серафим. — А ему повезло, что его Лалька не догнала. Сегодня тут почти все. Кого-то, как Вову и Владоса, не отпустили родители, да. Зато — Илюха тут. Без своего Глеба, зато с ненавязчиво липнущей к нему Анжелой. Они успевают пересечься с Викой и Дорой, за которыми неотрывно наблюдал Коля, с Саньком и Венценой, Серафим не смог удержаться от того, чтобы не цепануться с Федосом… Хима, Мози и Кашенцовы залипали на неоновое оформление клуба, и Русик в своей манере эмоционально заявлял, что он обязательно будет выступать здесь когда-нибудь. Или даже собирать места покруче. Даже Виола была здесь. Стояла себе в углу, одинокая, и загадочно на всех пырила… Чуть оживившись лишь тогда, когда увидела Андрея и Серафима. И Плакса даже чисто рефлекторно встает так, чтобы в случае чего стоять между ней и Федоровичем. Про Юрца, конечно же, никто так и не вспоминает. И ожидаемо, что выхода Сергея Олеговича приходится ждать еще почти целый час, за который интрига возросла просто до немыслимых высот. Но зато какого выхода! Сначала начинает играть музыка. А потом… Одновременный взрыв пиротехники, сверкнувшие зеленым неоном лазеры, падение огромной шторы, до этого прикрывающей сцену, и вот тогда… Появляются они. Сам великий и ужасный ATL в компании их трудовика-ОБЖшника, который сегодня был не кем-то, а Ичи МакФлаем!.. А начинают они с… Давид готов поклясться, что Сега, зная, что сегодня здесь будет почти весь одиннадцатый «А», специально пошел с козырей. — Клэп, по пизде ладошкой — клэп (Что? Что?) Клэп, по пизде ладошкой — клэп (Что? Что?) Овощам на грядке этот трек треклятый (Что?) Мы с пацанами сняли эту трэп-хату — Ебанный пиздец, — в сердцах аж присвистывает Серафим, которого уже качало. — Че Сергей Олегович могет, оказывается… — Если это то, о чем я думаю, вы сейчас жестко охуеете, — вздыхает Давид. — Там дальше прям… плохо. — На этой трэп-машине я в пизду качусь Ещё чуть-чуть — и на хуй сторчусь, ведь я торчу за Русь За щекой грязной монашки — сплифф сладкий, как чупа-чупс (Чупа-чупс) Строчки про порочную грязную монашку, очевидно, больше всего зашли Плаксе. Он успевает даже искренне пожалеть, что физику Сергей Олегович не ведет вот в таком же тоне — он бы лично, блять, отличником был. Неподалеку от них за сердце хватается Анжела, потому что строчки про «от сердца к солнцу» все совершенно безошибочно расценили как провокационный дисс в адрес еврея Марка Иосифовича от одного страшно ревнивого мужа… Но Давид знал, что это еще мелочи. Ведь куплет от их легендарного Васька будет самым золотом этой песни, блять. Трудовик-ОБЖшник был единственным, кроме самого Сеги, учителем, что никогда не смотрел на Лали… по-особенному. Но было очевидно, что дело совсем не в ней, а в том, что Саморзин, известный как Ичи, уже влюблен. В себя. И, возможно, в Сегу… И своим куплетом он действительно добивает так, что у несчастного Андрея и вовсе глаза на лоб лезут: — Хлопай, хлопай, хлопай, хлопай, крошка, хлопай жопой, Клянусь Богом — это не сигара, это жирный Джони. Какой фистинг? Локтинг в моде, я танцую ей в утробе, Кручу ризлы ей на жопе, ясен член, что на ней жоры. — Это как он там хотел бы, чтобы жопой хлопали?.. — уточняет красный как рак Федорович. — Типа… полупопиями?.. — А фистинг тебя не смутил? — чуть нервно усмехается Лали. — На такое бы даже я не пошла… ту мач что-то… А то будут тут ей про тоннели ещё задвигать, ага… обидно вообще-то… Но любые мысли из головы выбиваются окончательно, когда легендарный Васек вдруг… рвет на себе майку. И нет, зрелище-то вполне привычное, он так делал даже в школе, но когда сейчас одновременно с этим действием он продолжает читать… — Она выбрила слово swag, прямо у себя на лобке, Сразу выразил ей respect, теперь мы ебемся под трэп. Одел соску в новый Pyrex, стала яркая, как пиздец, Тощей жопой тверкает здесь, аж искра летит от костей. И только где-то за сценой одна Юлия Васильевна, к своему ужасу привыкшая к этому треку, игнорирует все эти ужасы, откровенно флекся под парты своего мужа. Мужа, который… в это искренне сложно было поверить пиздюкам, которые видели его исключительно строгим физиком, расплывающимся в улыбке только при виде своей драгоценной жены, но… Он прям ржал. Разумеется, делал он это исключительно в моменты, пока великий и ужасный Ичи не видел, и даже камеры телефонов не успели это словить, но… глаза-то все прекрасно помнят!.. Но вот голова… — Мы этого не слышали, — решительно объявляет Серафим, когда после этой шедевропесни воцаряется небольшой перерывчик, предназначенный для того, чтобы отжегший трудовик-ОБЖшник попил и побегал за физиком с бутылкой, хотя тот явно воду в рот ебал. — Никогда. — Никогда, — солидарничает с ним Давид. А качает же, блять. Школьники понимали далеко не все смыслы, да даже Давид, недалеко от них ушедший, тоже, но все отжигали под «Юность-89», «Черным снегом», «Марабу» и прочие хиты, которые в школе знали, на самом деле, все… И даже, к их удивлению, на сцену выходят женатики со своим фитом. «Вернуться домой» как будто бы больше про расставание, и хуй знает, когда эти двое ее написали, потому что на памяти своих учеников всегда были исключительно счастливыми женатиками, но как это красиво и пиздато звучало — почти оперница и рэпер, гопарь и его одухотворенная принцесса… Но одним древним хитом Сергей Олегович не ограничился. Ведь в какой-то момент раздается оглушительный звук, похожий на звук аварии, а потом… — Это же «Малолетняя мразь»! — внезапно аж подрывается Серафим. Причину такой радости не понял даже Давид. Ровно до момента, пока не… — Моральные ценности дышат на ладан Ни мама, ни папа не знают, как потрепало тебя Ну и ладно, — буквально подпевает Плакса. — От алкоголя двоится в глазах На колени сказал священник, что оставит отпрыска своего тебе на волосах… Ладно, каялся, грешен, но вот эту хуйню жестко киннил весь свой блядушнический период. Да и, на самом деле, до сих пор, потому что вырвать вот эту страницу своей увлекательной биографии, к сожалению, не мог. Но как же, блять, жизненно звучало: — Всплеск тестостерона — молилась ли ты на ночь, Дездемона? Гланды, смазка. Латекс, маска — Отелло замаскирован Семя с ромом, к-к-кола Завтра в школе тебе будет херово Всевышний шанс даст снова молиться до сблёва Че? Любители ролевых игр с масками и прочей хуйней тоже имелись. Если тебе настолько поебать, что ты соглашаешься, чтобы с тобой делали все, что угодно, то ты ебать как много всяких грязных фантазий узнать можешь. От половины, наверное, Серафим сам хуел, но… делал. И потому, хотя песня ебнутая и максимально грязная, все равно к Андрюше ближе жмется. Извиняться не стал, но… просто надеялся, что слишком умный Федорович поймет и простит за то, что косоебит периодически до сих пор. Знал бы блять, как перекосоебит, когда телефон в руки возьмет. Но концерт идет, в зале становится все более жарко, народ слэмится и жестко чувствует. Периодически Давид продолжает чуть нервно оглядываться по сторонам, но… ничего не происходит, и это заставляет расслабиться, тоже отдаваясь концерту. Хотя вся его душа параноика невольно вздрагивает, когда прямо со сцены, в микрофон, Сега объявляет: — Где-то в этом зале заложена бомба! А это всего лишь была подводка к «С4». Деймур выдыхает с облегчением, хотя перед этим и проматерился сквозь зубы. И они продолжают кайфовать, радоваться, качаться… Неподалеку от них жестко чувствовал Федос. Он даже решил, что, по возвращению домой, напишет что-то похожее по мотиву. И у него было такое пиздатое настроение, даже несмотря на то, что его послали лучшие друзья… Федя не знал, что сегодня не вернется домой. Он смотрел только на сцену, на неоновые огни, слушал музыку. И поэтому он упускает момент, когда рядом с ним появляется… фигура. Она маленькая, дышащая Ефимову, дай боже, в плечо, но… В моменте всполох огней подсвечивает белую перекошенную маску. И это Федя видит. — Ты че, бля! — вскидывается он. Тело действует быстрее мозга, и он пытается перехватить руку, в которой блестит лезвие ножа. Он не понимает, что за долбежкой музыки, за криками толпы, отдающихся читке их физика, его просто… не слышат. Не понимает и того, что этот влажный звук издавало его тело. Тело, в которое со спины вонзился еще один нож. Абсолютно заторможенный Федя поворачивается, чтобы… увидеть еще одну маску. Ему кажется, что у него уже двоится в глазах, но в этот момент… Еще один нож вонзается в живот спереди. Федя хрипит. Мгновенно похолодевшие губы еще пытаются прошептать просьбу о помощи, но… По уголку рта скатывается кровь. Кровью Федя и кашляет, когда пытается заговорить. А Сергей Олегович призывает взорваться на танцполе за Русь… И они воспринимают это действительно как призыв к действию. Ведь после первого куплета начинается активный бит, четко в такт которого ножи буквально начинают втыкаться в тело Феди. Его футболка пропитывается кровью. Она стекает и под ноги, она буквально везде. Тело здоровяка шатается от того, как лезвия ножей вспарывают его плоть и выходят из нее, чтобы вонзиться снова. Его кромсают, не глядя, везде, куда попадется, иногда вонзая в раны повторно, и Федя теряется в своей боли, теряется в своей крови… А толпа не замечает. Никто, блять, не видит. Все танцуют. Всем весело. Всем классно. А Феде просто больно. Лали к этому моменту уже увела Давида к барной стойке — ее всегда пугал слэм, потому что было страшно упасть, попортить любимые вещи и все в этом духе. За ними просочился и Андрей, молебно волоча за собой Серафима — его слэм пугал тем, что… учитывая его комплекцию, его бы просто сломали. Пополам. Как веточку. Никто действительно ничего не замечал — люди плясали слишком плотно друг к другу. Они толкались, наваливались стенкой на стенку, и стало ясно, что произошло что-то очень нехорошее лишь тогда, когда этот людской поток… и вынес хрипящего Федоса прямо к сцене. Первой кричит Юлия Васильевна. Она выбегает к мужу на сцену, перепуганно хватаясь за его локоть, лепеча, что нужно помочь мальчику, пока тот… выползает на саму сцену, невольно повторяя, блять, ту самую сцену из кинотеатра из начала второго «Крика». Когда убийство произошло прямо на глазах у толпы, когда никто и не подозревал, что убийца был близок, когда смерть холодком пробежалась по всему залу… Федос ползет. Ползет явно на автомате, хрипит и свистит, очевидно, ничего не понимая, пока… не издает последний крик, обвиняя «всех блядей» в чем-то, вероятно — в их слепоте… И тогда он буквально складывается пополам, валясь в свою же огромную лужу крови.