Крик в никуда

И вот — очередной вечер, который всем приходится встречать в полицейском участке. Разумеется, в клубе никто ничего не увидел — в центре танцпола был жуткий слэм, и буквально никто не замечал истерзанного Федоса до того самого момента, пока он, окровавленный, не вылез на сцену. Полиция уже проверяла камеры в клубе, но опять же не находила ничего и никого подозрительного — что происходило в давке, увидеть на записях было просто невозможно, а на входах и выходах никто замечен не был. Значит, убийца проник вместе с толпой в начале и, вероятно, оставался внутри до последнего. А «Кислотный Дом», блять, рассчитан вместимостью на семь тысяч человек. Из списка подозреваемых можно было сразу исключить простых гостей, кто только в этот день приехал в Южный Порт ради лишь одного концерта, и при этом подчеркнуть жирной красной линией каждого из одиннадцатиклассников местной школы, кто присутствовал на рейве. Пока из этого списка исключались лишь Круппова, Черанев и Голубин, которые на рейве отсутствовали. И все равно — помощники по приказу майора Тушенцова сейчас связывались с их родителями для подтверждения алиби. Родители Лали должны были уехать только на следующий день на тот самый съезд с Собяниным по поводу областных поселений в Москве лишь утром субботы, но по итогу, как выяснилось, они просто смской сообщили дочери, что покинут Южный Порт прямо вечером пятницы, пока та была на концерте, и не подозревая, что в этот самый момент очередного ее одноклассника жестоко зарезали. Порядка двадцати ножевых, да?.. Ее интересы было представлять некому, а допрос несовершеннолетней без присутствия родителей или опекунов по-прежнему не был возможен. И сейчас Лапина сидела в приемной отделения вместе с крепкой обнимающим ее Давидом, Серафимом и Андреем, родители которого уже спешили сюда. — Бля, как бы моим не пришло в голову нас запереть… — сокрушенно выдыхает Федорович, откинув голову к стене. — Или вовсе увезти. — Это было бы логичным решением, — слабо улыбается ему Лали, которую… знатно потряхивало на самом деле. — Но будет решать проблемы по мере их поступления. А пока… вы в порядке, ребят?.. Федос, в конце концов, был их другом. Когда-то. А у Давида прирезали очередного подопечного из класса, находящегося под его руководством. И пусть сама Лали терпеть Ефимова не могла, потому что этот козел неуважительно вел себя с ее мужчиной, не спросить близких об их состоянии и реакции она не могла. — Да все пучком, — отмахивается Андрей. — Федя стал тем ещё козлом. Вот и умер панк. — Тогда нам нужны поминки?.. — вновь усмехается Лапина. — Я все выходные буду одна дома. И не знаю, как вы, а я считаю, что разделяться сейчас — самая хреновая идея. Можно устроить междусобойчик чисто для нашего класса… и никого лишнего. Если вы понимаете, о чем я. Так, мне нужно успокоить нервы. И с этими словами достает телефон, чтобы сделать заказ у одного из местных баров. На имя своего отца, разумеется. Виктор Сергеевич никогда этого дочери не запрещал и даже не проверял, какие именно покупки она совершает. — Как думаете, пары пивных кег будет достаточно? Что?.. Все захотят пить… — Падажжи-падажжи, — немедленно тормозит ее Серафим, — а кега твоя — это сколько литров?.. Это важно, как-никак, у нас бывший лучший друг помер, надо проводить достойно… Атмосфера-то — нервная, что пиздец. И как будто бы, пока они сидели в полицейском участке, обсуждение поминок человека, который буквально несколько часов назад еще был жив и страшно раздражал почти всех своим поведением и подлизыванием не тем людям, неиронично помогало немного… отвлечься?.. — Если я не ошибаюсь, пятьдесят, тридцать или двадцать литров, редко меньше, — явно со знанием дела комментирует Давид. — Что? Вы не хотите знать, как я на спор пытался всосать пятидесятилитровую в одного на одной из универских тусовок… Я чуть не помер… — И это была бы самая пиздатая смерть! — с готовностью откликается Серафим. — Короче, тогда одна — нам с Давидом, вторая на всех остальных, и… И впервые за сегодняшний вечер Плакса берется за телефон. Вообще-то, он хотел просто посмотреть время, а еще, наверное, надо было бы написать Светке, чтобы не паниковала, потому что да, Андрюшины родители точно уже летят сюда седыми. И как бы его-то точно никто насильно не запрет и не увезет, и в этом главный плюс того, что ему исполнилось восемнадцать уже, но вот Андрюшу могут спокойно, и… как бы блять, каким бы ебнутым не был Серафим, по факту даже он признавал, что они будут правы, и поэтому его такая перспектива жестко ебала, и это такая проблема, которую в будущем можно и не успеть решить… Но… С телеги болталось одно уведомление. В обычное время Серафим бы смахнул его, не глядя, потому что уведы у него были включены почти на все, ведь отключать он их забывал, а потом сам же и матерился на поток ненужной инфы. Но большой палец так и завис над экраном, ведь это был канал Глеба. Канал Глеба, который болтался пустым с самого момента их расставания. — Ты чего? — немедленно уточняет Давид, успев увидеть, как Серафим аж в лице переменился. И сам Деймур как-то невольно Лали еще крепче обнимает, продолжая гладить ее по талии, чтобы успокоить… А Серафим уже переходит на канал… встречающий его пустотой. Сообщение было удалено, но лагающий периодами телеграм успел показать, что там был какой-то файл. Скорее всего, трек? Они ведь обсуждали как-то, что, ну… когда все, было бы пиздато съебаться, дропнув перед этим какой-то многозначительный трек. Чтобы потом, когда все случилось, люди невъебенно прихуели бы, потому что поняли бы. И сейчас Серафиму приходится щеку изнутри закусить, чтобы… Он ведь предполагал, что что-то такое будет. И был уверен, что начнет страшно злиться. Прям вот развоняется, блять, что, мол, какого хуя, что за попытка привлечения внимания. А сейчас… Вот как в момент, когда окровавленный Федос выполз на сцену. Все внутри похолодело. От ужаса, блять. — Пока не понял, — медленно выдыхает Серафим, пока уже тычет на «хуесосов» канала, запоздало понимая, что он тут все еще почему-то админ. Он находит Глеба, тычет на их переписку, которую все еще ни один не удалил… — Так че вы там говорите про поминки? А сам, почти не глядя в экран, одной рукой хуячит: «Если ты мне не ответишь что ты живой через 5 минут я залезу к тебе в окно и отхуярю время пошло». В это же время Глеб был… на самом деле, совершенно вне зоны доступа. Макс все еще заставлял его выворачивать наизнанку содержимое желудка, заставлял не отключаться, хотя тот уже был готов распластаться на полу ванной и просто заснуть навсегда. Черанев матерился сквозь зубы, Аня — тоже. И тут… Да. Сообщение. Сообщение от, блять, контакта «Сима» с черным сердечком. Круппова теперь почти шипит, собираясь проигнорировать, но в этот момент хрипящий Глеб подает признаки жизни, так очевидно… и отчаянно надеясь, блять: — Кто… там? Дай… дай мне… — Это реклама от «Вб», — огрызается она, но телефон все же разблокирует — она отлично помнит его пароль. Глеб действительно не пытался привлечь внимание. Он хотел… да, возможно, красиво и эпично уйти. Да, через болезненный текст, вывернувший его душу наизнанку, но… правда была в том, что как бы он ни старался тогда убедить Серафима, что тот должен его ненавидеть, на самом деле он этого не хотел. Больше всего на свете, блять, не хотел стать тем, кого будут вспоминать, как огромную ошибку, вместо всего того хорошего, что у них было. А оно ведь было. Было, блять!.. Потому, пока Макс тащил его в ванную, Голубин успел сделать одно — схватиться за телефон и песню с канала удалить. Не хотел… не хотел, понимая, что из-за Черанева и Крупповой опять выживет, чтобы Плакса считал, что он так… хотел больно ему сделать. Обвинить в чем-то. Что он манипулировал… и все в этом духе. Это не было так. А теперь телефон оказался в руках Ани, и та просто… «Иди ты нахуй» — печатает она в ответ Серафиму и просто… отключает телефон друга. Да, она не имела права влезать в личную жизнь Глеба. Да, она это понимала. Но она не могла позволить… сделать ему ещё больнее в тот самый момент, когда он и так буквально не хотел жить. Айфон Серафима, Глебом и подаренный, вибрирует, и Андрей, видя, как поменялось его выражение лица… тоже обеспокоенно спрашивает: — Все в порядке? Ты чего? Своим особенным читерским навыком Серафим всегда искренне считал, что может даже по абсолютно безликим черным буквам разгадать отправителя сообщения. Работало, на самом деле, только с Глебом, но эту способность с момента расставания он все еще не проебал. Да, у Голубина, пожалуй, было больше всех поводов посылать его нахуй, но… он бы написал это не так. И при условии того файла, который, предположительно, был предсмертной песней… при условии, что, зная Глеба, он бы не стал, например, резать вены или вешаться, а прыгать у них было просто неоткуда, самое высокое здание — это школа, но там с крыши максимум кости себе переломаешь… Валиум. Лали пиздила его из палаты, чтобы заставить Депо отлететь в неведомые дали. И Глебу после выписки точно должны были надавать таблеток с собой. Скорее всего, в больнице кололи какой-нибудь фентанил, а на него подсаживаешься быстро, значит… Диазепам? И если добить сверху еще какой-нибудь отцовской алкашкой… Блевать же сейчас должен дальше, чем видит, блять. Макс и Аня были дома и, скорее всего, сообщение успели увидеть сразу, как оно пришло. Значит, сто проц, Черанев сейчас заставляет Глеба выблевать вообще все, что он когда-либо ел, чтобы желудок точно был пустой. Чтоб прям стерильно. Ага. Значит Аня. И Серафим знал Круппову слишком хорошо, чтобы не понять, что телефон Глеба она сразу и выключила. Поэтому… приходится искать ее в телеграме. Там его Аня не блокала — исключительно ради очень редких переписок по учебным вопросам. И потому… «Заметь, не я это предложил :)» — Все хорошо, — выдыхает Серафим по итогу. Забыв о том, что телефон он доставал для того, чтобы посмотреть время, Плакса его блокирует и пялится на обычные круглые часы. В теории, Федоровичи будут с минуты на минуту. В суматохе он успеет ускользнуть даже незамеченным, но… — Мне… мне надо будет кое-куда отойти. Возможно, надолго. Ниче криминального, не ссыте, но мне прям… очень надо. Ему типа… ну, должно быть похуй?.. Так ведь у нормальных людей и происходит. После расставания ты первое время следишь еще за своим бывшим партнером, но потом забиваешь хуй. Они с Глебом попрощались в больнице — хуево, криво, уебищно, но как бы… попрощались. Он сейчас тоже хотел поставить окончательную точку, но ему не дали. А в итоге, блять, Серафиму не похуй абсолютно. Он должен был как раз-таки злиться, считать, что ему пытались показушно сделать больно, что вот в момент, когда он позволил себе быть счастливым, попытались его этого лишить, внушая вину за ситуацию, в которой он виноват не был… Ну, вот и все такое. Короче, то, о чем они всегда говорили с Андрюшей — он не был виноват. Все, пути разошлись. А в итоге Серафим себе сейчас места не находил не потому, что у них на глазах зарезали бывшего лучшего друга, а потому, что… переживал, блять. — Пожалуйста, — глупо выдыхает он, с мольбой смотря на всех троих. Но вот на Лали задерживает взгляд особенный. Поймет же? Вряд ли видела, маловероятно, что у нее уведы на Глеба еще включены, но… На самом деле… включены. Она видела, что он что-то постил, но, будучи не в курсе всех тонкостей их с Серафимом отношений, не придала удаленному посту значения и решила ничего об этом не говорить, чтобы не расстраивать никого упоминанием Глеба, но сейчас… по взгляну Плаксы стало очевидно, что что-то случилось. И потому Лали и отвечает первой: — Иди, конечно. Я уверена, с тобой полиция свяжется позже, а я им что-нибудь наплету. Андрей абсолютно не понимал, что происходит. Он потерянно обернулся на своего парня, потом на его лучшую подружку, снова на Серафима… и так ничего и не понял. Только поинтересовался растерянно: — А у тебя не будет проблем с батей Русика, если ты сейчас уйдешь?.. — Я его прикрою, — снова заверяет Лали. — Все будет в порядке. Последнюю же фразу… она адресовала больше другу, чем Федоровичу, одними глазами и мягкой улыбкой пытаясь его в этом убедить. Если что-то снова случилось с Глебом, и Серафим чувствует надобность в том, чтобы его увидеть… но так поступить и надо. В конце концов, в прошлый раз они расстались на, мягко говоря, дерьмовой ноте, и… Лали его понимает. Тем временем, дома у Глеба Аня и Макс кое-как уложили его, всего трясущегося в кровать — прямо так, не раздевая, в штанах и футболке. Его знатно знобило, колотило всего, но мазать перестало. Но при этом он весь был покрыт испариной, одновременно со всем ему было ужасно жарко, и потому Аня подошла к окну, чтобы его открыть, впустить в комнату свежий воздух… Даже и не понимая, что тем самым открыла и путь, блять. — Тебя больше не тошнит? — участливо интересуется она, возвращаясь к постели, чтобы приложить ладонь ко лбу Голубина. Температуры вроде как нет. Скорее всего, организм просто в стрессе… — Дай мне… — просит кое-как он, хотя у самого зуб на зуб не попадает. — Т-телефон… Что… ч-что там было?.. И как раз в этот момент… Аня едва не подскакивает от внезапного шума со стороны открытого окна. Вот этот навык Серафим все-таки подрастерял — все через двери, блять, в последнее время ходил, никакой тебе интриги, никакого азарта и страха быть пойманным Геннадием Геннадьевичем с поличным… Именно поэтому в самый ответственный момент он и чуть не наебнулся с высоты второго этажа, что тоже было бы не смертельно, но весьма неприятно. И все-таки, удержался ведь. И надо было видеть ебало Максона, когда его взъерошенная голова появилась над подоконником… — Ебанный, блять, пиздец, — совершенно прихуевше выдыхает Черанев, не успев даже вовремя среагировать, чтобы прихлопнуть мудаку все пальцы оконной рамой. И Серафим этим пользуется — перекидывает ноги через подоконник, садится на него и невозмутимо комментирует: — И я тебя тоже рад видеть, Максон. Ань, от души, что открыла окно! Мне было бы грустно его разбивать… Как будто бы, блять, нихуя и не было. Вот тут Макс среагировать уже успевает — ловит рефлекторно подорвавшегося Глеба за плечи, заставляя лечь обратно, прекрасно понимая, что того сейчас должно завертолетить страшно. А сам в это время почти рычит: — Съеби нахуй. Тебе тут не рады. Ну не может же у него настолько не быть мозгов, чтобы заявиться вот именно сейчас… а нахуя пришел-то, собственно?.. Уже отличился, блять, и вот далеко не единожды. Вслух этого говорить Макс не стал из-за уважения к другу, но желание разбить его бывшему ебало в кровавый фарш было таким сильным, что сейчас даже рассудительный Черанев, преграждая Плаксе путь к кровати, сжал кулаки… Серафим легко проскочил мимо него. И в этот момент весь совершенно наигранный тон спадает, когда он говорит: — Я знаю. Но я и не к вам обоим пришел. Он игнорирует и Аню, когда сам садится на край кровати. И так… совершенно привычно, как раньше, к лицу тянется, чтобы убрать насквозь мокрые прядки светлых волос. И сам не в полной мере осознает, что, блять, говорит, что вообще делает, когда задерживает ладонь на ледяной щеке, гладя кожу, и выдыхает: — Я… я к тебе пришел, понял, да? А Глеб… даже непонятно, осознает ли до конца, что происходит, или нет. Он вдруг расплывается в такой совершенно… туманно-блаженной улыбке, сам явно не понимая, что вообще это делает. И к руке ластится, свою ладонь поверх ладони Серафима кладет, едва… удерживаясь от того, чтобы не повернуться и… поцеловать пальцы, блять. Вместо этого просто хрипло шепчет: — Пришел… тогда тоже приходил… ты всегда приходишь… — О нет, — раздраженно выдыхает Аня, сжав пальцами переносицу. — Он бредит. — Я видел тебя… Горло порезано было… — продолжает сипло, но расслабленно едва ли не посмеиваться Голубин. — Он меня… в бассейн толкнул… все плыло, плыло, я дышать не мог, чувствовал все… кровь, пульсацию боли… и тебя видел… как ангела… Аня чертыхается, вцепляясь в руку Макса. Такими откровениями Глеб никогда не делился ни с кем из них. Они не знают, всегда ли так вел себя Глеб и с Серафимом в отношениях, но сейчас он внезапно сжался в клубочек, как котенок, и просто к руке Плаксы жался и жался, продолжая теперь уже очевидно не осознавать реальность. — Я того уже… все, да?.. — и вот этот тихий вопрос звучит с таким… заметным облегчением. — Я умер, да?.. Я надеюсь, ты меня за это простишь… когда-нибудь… прости меня, прости, прости… за… всё… В этот момент Серафиму самому кажется, что внутри все трещит по швам. Крошится, разбиваясь на мелкие-мелкие осколки, прямо вот в стеклянное крошево, и он сначала даже не понимает, что это. Ведь он… кажется, Глеб это уже говорил?.. Про ангела вот в свой, как казалось, последний момент… Серафим не помнил дословно, оглушенный собственными чувствами и уверенностью, что делает все правильно, но знал, что тогда… Глеб абсолютно точно не звучал вот так. А крошилась, блять, его бестолковая искренняя уверенность в том, что ничего искренне хорошего в их отношениях не было. Что и любви никакой не было. Тупая абсолютно хуйня, что, мол, разлюбил, отпустил… Еще радовался, блять, что как удобно, быть ебнутым — поймал это расщепление, решил, что человек плохой, и все, и все у тебя прекрасно… А если б отпустил, сидел бы, блять, здесь? Скорее всего, у Федоровичей дома сейчас настоящий скандал, потому что мамин пирожочек точно будет упираться от того, чтобы его увезли. Надежда Сергеевна будет в шоке, Игорь Борисович — тем более, и ему б тоже там быть. Типа… отстаивать… отношения, что ли?.. А Серафим здесь. Вполне себе осознанно. И сейчас у него так тупо силуэт сжавшегося Глеба перед глазами плывет, когда Плакса выдыхает: — Съебитесь нахуй. Это — Ане и Максу. Вопреки словам, которые он выбрал, Серафим сейчас вот именно просил. И разумеется, Макс вполне ожидаемо головой качает, собирается что-то зарычать, но Плакса только откликается: — Лады. Тогда пяльтесь. Мне-то поебать как-то… Он Глеба переворачивает на спину — слишком, блять, легко, но при этом стараясь быть очень осторожным. В жизни таким осторожным не был, как сейчас, когда, сам дурея от того, как сердце долбит, наклонился, чтобы… его поцеловать. И сначала это вот — просто чисто касание губ. Чтобы вот… вообще в реальность вернулся. В некотором роде, Серафим сейчас пытался Глеба заземлить. И только тогда, когда трясущиеся пальцы зарываются в его кудряшки несмело, но при этом почти как раньше, Серафим позволяет себе разомкнуть его губы языком, углубляя поцелуй, и… Это было неправильно. Это было вот прям… пиздец как неправильно. Но вот в этой неправильности Серафим совершенно абсурдно себя и ощущал… правильно. — Ты для мертвого слишком много лишнего пиздишь, понял, да? — хрипло смеется Серафим, когда вскоре отстраняется, опасаясь, что с порезанным горлом может не хватать воздуха. И все равно не отползает далеко — так и скрючивается, чтобы и не придавить, и при этом иметь возможность чуть выше бинтов носом уткнуться… — Не умер ты, блять, дурак… Пережить ножевое и в итоге решить помереть в своей рвоте, родной, ну пошто… Прощения еще, блять, просит… А обосрались-то оба. Серафим без ложной скромности считал, что он больше. Но сейчас, пока какие-то типа… спасительные рыдания душат горло, он успевает только проворчать: — Двигайся лучше, епт… Я знаешь, как отожрался… ща тебя раздавлю вообще нахуй… Сказать, что Макс с Аней были в ахуе — это ничего не сказать. А Глеб ведь двигается. Двигается к самой стене, послушно-послушно, но только для того, чтобы, как только Серафим устраивается рядом, вновь свернуться калачиком, но уже у него на груди. И ведь… реально даже дрожать перестает. Цепляется только пальцами за одежду Плаксы, сжимая ткань слабо-слабо. Вообще-то его действительно все ещё вертолетило — тело казалось тяжелым, конечности ощущались налитыми свинцом, шевелиться было неприятно и почти больно, но… сейчас Глебу было так тепло. Он не хотел думать ни о лучших друзьях, что сейчас пялились на развернувшуюся перед ними сцену почти что с ужасом, ни о родителях, что где-то на первом этаже беззаботно смотрели кино, ни обо всем мире за стенами этой комнаты, за пределами этой кровати, и тем более — ни о каком блядском Федоровиче. Сегодня ему прислали те омерзительные фотки. Вернее… омерзительно в них было всё, кроме самого Серафима. И сейчас Глеб, уложив голову ему на грудь, сжавшись у него под боком, игнорируя головокружение, слабость и боль в порезанном и заново зашитом горле, выгибает шею еще хлеще, чтобы мочь просто… молча прижаться губами к линии челюсти Плаксы. Сердце усиленно долбит. Так, что грудная клетка ухает следом за каждым ударом, но Голубин… так давно не чувствовал себя настолько живым. — Ты прав… — шепчет он совсем слабо, жмурясь от страха, что… возможно, происходящее всё же окажется каким-то наркотическим видением. — Ты прав, я… жив, я… Ты всегда во всем был прав… Во всем, начиная с того, что Глебу нужно было гораздо раньше понять одну важную вещь. Гораздо раньше осознать, что он никогда не хочет отпускать Серафима от себя, что ему плевать на общественное мнение, а не сейчас, когда он… буквально принадлежит другому, да?.. — Я люблю тебя… — вновь шепчет он так… надломленно и искренне, как, наверное… ни разу до этого?.. К счастью, вот тут Макс и Аня всё-таки съебывают. Быстро так, шумно, и перед тем, как Черанев в последний раз смотрит на них, Серафим готов поклясться, что он уже прекрасно знает, что они услышат дальше. Кажется, знает и сам Плакса. Он в душе не ебал, что было бы, если бы он не притащился к Андрюше тогда. В смысле… вряд ли бы выполз из вот этого ебнутого состояния, когда любой неудачный тык — и все, нервный срыв. Какая-то извращенная форма депрессии — воспаленная, мерзкая, гнилая. И… Серафим не был уверен, что пришел бы в больницу в таком случае. Что вообще когда-нибудь… смог бы найти в себе силы с Глебом заговорить. Даже просто существовать в одном пространстве. Ведь одному только бедному несчастному Серафиму было плохо, больно, он буквально, блять, ничего и никого, кроме себя, не видел… Времени-то, вроде бы, не так много в глобальных масштабах прошло. Но вот тот Серафим реально мог бы заявиться с претензиями даже на попытку самовыпила, потому что… Да уебан конченный был, блять. Наверное, и сейчас есть. Но Плакса, на самом деле, тупо… не может думать о каких-то вопросах морали, о том, что правильно, а что нет, пока устраивается поудобнее, чтобы реально ледяного Глеба максимально к себе прижать — и заодно не дать больше горло тревожить. Одной рукой по волосам гладит, их в сторону убирая, пока второй натягивает на него одеяло, и… Он знал, блять, что сейчас скажет. Конечно, знал. И сейчас Серафим шумно выдыхает, когда целует его в макушку, абсолютно, блять, уверенно заявляя: — А мы будем пиздиться, когда ты отойдешь, кто кого сильнее любит? Потому что я, вообще-то, тебя сильнее люблю… И аж сам замирает, когда это вслух говорит. Сердце как будто останавливается на мгновение, чтобы начать биться еще быстрее, пока на губах расцветает предательская улыбка. — Я тебя люблю, — повторяет Серафим, буквально заново вспоминая, как это, блять, все-таки пиздато говорить. А слышать — еще пиздатее, и… Ему было… Он был счастлив, блять. Вот все это время, что прожил у Федоровичей. Он был счастлив, ему было комфортно, спокойно, уютно. Но вот сейчас… — Это я прощения просить должен… — продолжает Серафим, медленно гладя Глеба по плечу. Смажет же сейчас. Как минимум потому, что пригрелся. — Но я сейчас… другое сказать хочу… Я типа… Явился, блять, побитой бродячей псиной, которую приголубили в другом доме, а его все равно к своему тянет. Ведь где-то в глубине души Серафим, возможно, все-таки понимал, что… у них бы с Андрюшей… не получилось?.. Ему ведь прямо надо… хорошее, теплое, светлое… Не парня, который все равно из раза в раз продолжал пиздеть про своего бывшего и расстраивался, что полноценно может поговорить только с лучшей подружкой… Не того, кого иногда, блять, приходится прямо защищать, как тогда, когда он почти со всем классом сцепился… Хорошего ему надо. Лучшего. А Серафим сейчас… — Я домой хочу, — выдыхает он. Разумеется, имелся в виду не его собственный дом, не дом Андрюши, да вообще не место, блять… — К тебе. Пустишь? Глеб улыбается. Его мажет просто страшно, сознание ускользает в омут нормального, трезвого сна, но Голубину все равно кажется, что он глубоко пьян. Опьянен любовью, блять. И он так отчаянно старается цепляться за это ощущение, чтобы не отключиться, а чувствовать Серафима дальше, потому что было так… страшно очнуться и узнать, что все это — поцелуй, объятия, все эти слова… были просто глюком от смеси валиума и бухла. — Тебе… все… можно… — кое-как заплетающимся языком пытается говорить он. — Всегда типа… и… Я тебя ждал… больше всего… на свете… В глазах стремительно темнеет, Глеб, кажется, даже отрубается буквально на секунду, но тут же сам себя из сна и вытаскивает, чтобы перед тем, как размахаться окончательно, все же запротестовать: — И я пиздиться… хоть сейчас… готов… за то, кто сильнее. Не веришь… да?.. И наступает тьма. *** Федоровичи были в ужасе. Надежда Сергеевна страшно плакала, ведь знала Федю с его детства, он рос на ее глазах, она помнила, как они с Андрюшей раньше крепко дружили… А Игорь Борисович рвал и метал. Срывался на полицейских, искренне не понимая, как те могли проявить подобную халатность и не защитить несовершеннолетнего, как вообще позволили устроить этот самый рейв… Мама обещала ему, что к концу недели они покинут Южный Порт, как Андрей и боялся. И пока под раздачу не попал Давид, как сопровождавший свой класс руководитель, Лали уговорила его уйти. Его майор Тушенцов уже успел допросить, и с последнего разговора с полицией показания ничуть не изменились, а саму Лапину они допрашивать не имели права, потому… Они тоже сбежали. Изначально этот вечер они должны были провести дома у Деймура, но родители Лали уехали весьма внезапно, и пусть полиция с ними связалась, они вернуться уже не могли — уже заселились в гостиницу в Москве и, по их же словам, съезд свой отменить не могли. Дочери пришлось их заверить, что она останется с Викой, Серафимом и Андреем у учителя, и… Они так легко ей поверили. Словно им было… плевать?.. Единственным, что ей сказала мама, закончив с весьма наигранными причитаниями на тему смерти Ефимова, было то, что скоро в Южном Порту проводится новый конкурс красоты, рассчитанный на молодых девушек от шестнадцати до восемнадцати лет — «Мисс Волшебный Иисус». И пусть она не участвовала в борьбе за корону уже три года… Она не имела права отказаться! Ведь организацию поручили именно ее родителям и местному священнику — отцу Серафима. И это будет первый подобный конкурс в их городке за несколько лет — обычно приходилось ездить в другие. Закончила Лали разговор с матерью аккурат к тому моменту, когда они с Давидом приехали домой к Лапиным — было необходимо выгулять Леди. И когда она отперла все замки семейного особняка, спаниелька, опасливо выглянув из-за угла на случай, если с хозяйкой приехали ещё какие-то страшные незнакомые люди, тут же помчала радостно к Деймуру — иногда Лали казалось, что ее собака полюбила его уже сильнее, чем ее саму. — Да, мам, — устало выдыхает она в трубку. — Посмотрим, мам. Спокойной ночи. Меня ребята уже ждут. И, отключившись, Лапина просто… валится на пуфик, пытаясь расшнуровать свои дорогие кроссовочки, которые надевала на рейв, но пальцы ее совсем не слушались. — У меня умер, пусть и дерьмовый, но одноклассник, которого я знала почти всю сознательную жизнь, — мрачно выдыхает Лали. — А они просто заявили мне, что хотят, чтобы я вернулась в конкурсы красоты. «Мисс Волшебный Иисус», ну ты прикинь, да?.. Конкурсы, которые в свое время возносили ее так высоко… но при этом и едва не сломали. — «Волшебный Иисус»? — фыркнув, переспрашивает Давид. А потом, опускаясь перед Лали на одно колено, нараспев протягивает: — Моя бейби не еврейка, но звезда Давида… Разумеется, Леди была абсолютно уверена, что Деймур стал ближе к полу исключительно для того, чтобы обнимать и тискать ее. Именно поэтому Давиду пришлось уворачиваться от слюнявых собачьих поцелуев, пока он сам аккуратно расшнуровывал кроссовки Лали. И даже в момент, когда с ними было покончено, подниматься он не спешил. Вместо этого, оставив смешливый поцелуй на коленке, Давид признается: — Знаешь, на самом деле, я уже давненько об этом думаю… Ему чертовски не нравились родители его любимой. Да, они не были плохими именно в классическом понимании этого слова — они не поднимали на нее руку, не морили голодом, не заставляли носить обноски. У Лали было буквально все, но при этом она была самой что ни на есть загнанной в угол птичкой в золотой клетке. Птичкой, которая так мечтала вырваться на свободу. — Во-первых, никто не заставит тебя делать что-то, чем ты заниматься не хочешь. Я так сказал, — самым безапелляционным тоном начинает Давид, беря ее ладони в свои и целуя тонкие пальчики. — Поэтому никаких конкурсов. Я могу и сам надеть корону на голову моей королевы красоты. И… не только корону. Он специально выбирает говорить именно об этом. Не о том, что ее родители ведут себя, как безупречно-прекрасные мрази, для которых дочь — не больше, чем средство достижения их целей. Не о Феде, которого превратили буквально в бифштекс, и даже не о том, что его самого, блять, страшно пидорасит внутри, что еще одного его ученика убили, и убили весьма жестоко, а он просто… ничерта не смог сделать. Нет. Состояние Лали было в миллион раз важнее его собственного. А еще оно как раз зависело от того, счастлива ли его принцесса, и потому Давид отвлекает ее. — Во-вторых… это именно то, что я хотел сказать… Что скажешь насчет знакомства с родителями? Я думал об этом как раз, но мне важно твое мнение. И, то есть… как будто если я представлюсь им официально именно как их пока что будущий зять, мы сможем… организовать и твой полноценный переезд ко мне уже сейчас? Я не думаю, что они будут против. Потому что они, блять, черти, которых совершенно не заботит эмоциональное состояние их дочери. А пока Давид оставляет мягкий поцелуй уже на запястье, едва не мурлыча: — Я бы и душу продал за возможность просыпаться с тобой вместе постоянно… — Ты… ты… — буквально захлебывается словами Лали, когда сгибается, чтобы обнять его за шею. — Ты серьезно?.. И за что ей такое благословение?.. Давид… так сказать, при детальном рассмотрении во всех смыслах с каждым днем, как Лали узнавала его ближе и лучше, оказывался все волшебнее и невероятнее. Он заставлял ее светиться и верить в себя так, как никогда не могли родители… и даже многочисленные победы в конкурсах красоты. И сейчас Лапина светилась тоже. Не давая ему успеть ей ответить, она ловит его губы своими, в очередной раз ощущая внутри этот блаженный трепет просто от осознания, насколько он прекрасен и… весь ее. Целиком и полностью. И каждый день Деймур все больше доказывал ей, даже не пытаясь, не выделываясь никак, что он — лучший и буквально ее вторая половинка. Она ведь аж первого сентября сказала Серафиму, что Давид — царь и бог, да. И за все это время… он ни разу не подверг это высказывание даже малейшему сомнению. — Я хочу, — с улыбкой шепчет Лали ему в губы, пока вокруг них все еще выплясывает спаниелька. — Боже, ты не представляешь, как я этого хочу. Я хочу жить с тобой и… просто жить тобой. Я хочу быть с тобой всегда. Всегда-всегда. Но они… Они все еще ее родители, за которыми остается последнее слово. — Если они решат, что я веду себя неблагоразумно, что что-то угрожает моей или, тем более, их репутации, репутации всей семьи… — продолжает Лапина, закусив нижнюю губу. — Мне страшно. А если они вообще запретят нам… Нет, видеться они запретить не могли — как минимум, они постоянно пересекаются в школе. Но… отец Лали — мэр. А если ему придет к голову как-нибудь повлиять на директора Нюберга?.. Тот и так не всегда от Давида в восторге, и… — Я не могу позволить хоть чему-то забрать тебя у меня, — совсем встревоженно шепчет она. — Ты же… ты — единственное по-настоящему хорошее, что было, есть и будет в моей жизни. Мне никакие замки все эти принцессочные без тебя не нужны. Я боюсь… Всего боюсь. Маньяка этого чокнутого и… родителей иногда тоже. Их решений. Но… Лали и сама не заметила и не осознала, насколько крепко цеплялась за шею Давида сейчас, как испуганно к нему жалась. — Я очень сильно тебя люблю, — вновь выдыхает Лапина, бестолково тычась носом ему в скулу. — Я… мы же можем попробовать, да? К черту, если ты веришь, что все получится, то… и я. Чокнутого маньяка совершенно справедливо боялся и Давид. Да, возможно, полноценного осознания еще одной смерти не произошло, но… Создавалось ощущение, что их киллер-убийца кружит вокруг них, как акула, становясь все ближе и всеми способами буквально вопя о том, что их ничего не спасет. Глеба ранили у него дома, с сигнализацией, за, как будто бы, безопасными стенами. Мальвину убили в больнице, где была куча людей. Но смерть Феди — это вышка. На глазах тысяч человек, при наличии настоящей серьезной охраны, камер, металлоискателей… А что будет дальше? Каким, блять, будет его… или их следующий шаг? Конечно, Давид боялся. Страшно было не успеть. Страшно было не смочь защитить. Не оказаться рядом, когда будет нужен. И этот страх… он подстегивал Давида к самым решительным действиям. Ему было страшно, но этот страх порождал не желание забиться в уголок и бояться каждого шороха, а наоборот, пиздиться за их любовь всеми ему доступными способами. Грызться за нее, как самый настоящий лев. — А я люблю тебя еще в миллион раз сильнее, — мурлычет он, мягко касаясь губами везде, где только мог дотянуться. — И у нас все получится, слышишь? Это не только моя уверенность, а чистый факт. Мы ведь ведем себя исключительно благоразумно, разве нет? И сам смеется, когда игриво прихватывает зубами мочку ее уха. Разумеется, они — само благоразумие. Школьные траходромы проходили исключительно за закрытыми дверями. И даже тогда, когда Лали пришла в школу без белья… они, как минимум, дождались конца урока!.. — Я напоминаю, что я отсчитываю дни до твоего восемнадцатилетия, чтобы на тебе жениться, — с особенным удовольствием, аж растягивая гласные, протягивает Давид. — И я напомню, что мы решили, что у нас будут Серафим-младший и Розалия, разумеется, если кое-кто сдаст ЕГЭ… Кстати, я только сейчас подумал! У меня будут две принцессы — Евлалия и Розалия!.. И радуется при этом, как большой довольный кот. И пока Леди все не оставляет попыток влезть между ними, чтобы тоже обниматься и целоваться, Давид продолжает: — Мы сделаем все в лучшем виде. Я буду таким безупречным зятем, что они сами обалдеют. А потом… мы съедемся, будем жить вместе… Каждое утро просыпаться вместе, засыпать вместе. Звучит как мечта, но знаешь… Самая моя реальная мечта. После того, как встретил тебя, я так, знаешь… в чудеса поверил… — Дави-и-ид!.. — писком тянет Лали, едва ли не плача просто от счастья, что слышит такие слова от своего самого невероятного молодого человека, но одновременно с этим… промурашило же, блять, с того, как он прихватил зубами мочку ее уха, шо пиздец. — Дави-и-ид, нам нужно выгулять Леди… Потому что становилось максимально очевидно, что… если они не сделают этого прямо сейчас, у несчастной малышки есть все шансы надуть прямо посреди коридора, потому что Лали уже понимала, к чему ведет этот разговор… И она была бы главным инициатором, блять. Потому что перед ним и его поцелуями и касаниями Лапина была слаба сильнее, чем перед любимым клубничным панчо, который Деймур ей уже пек в тот самый день, когда она впервые поняла, что… ее чувства к нему взаимны. — Я же иначе сейчас… ой!.. — и вновь аж взвизгивает, когда случайно съезжает с пуфика прямо к Давиду в руки, по сути, случайно на него и садясь, завалив его на пол. У них был секс каждый день с того момента, как она лишилась с ним девственности. Часто по несколько раз, блять. А ей все было мало, и… сейчас, по чистой случайности, по воле самой вселенной оседлав его бедра, Лали вдруг так мило и невинно краснеет, словно это не ее шлепали этим утром в школьном кабинете, и, смотря на него огромными кукольными глазищами, аж дрожащим голоском молит: — Пойдем, да?.. Ну, с собачкой… А потом у них будут целые выходные на то, чтобы обдумать, как преподнести новую информацию ее родителям и… просыпаться вместе по утрам. Для начала — до этого воскресенья. — Да-а… — в тон ей протягивает Давид. И ведь… в этот момент Лали прекрасно могла почувствовать, что уже… как по команде… в нее кое-что внушительно упирается. — Идем… с собачкой… Глупенькая и иногда такая умилительно странненькая Леди в итоге села и смотрела на них, хлопая своими глазками чуть на выкате и вывалив язычок. Разумеется, она не понимала, чего двуногие с такими красными лицами, почему Давид еле ходит, почему Лали тоже вздрагивает, когда скрещивает ноги. Не понимала она и озадаченного выражения лица Деймура, который судорожно прикидывал, насколько еще им хватит их запасов… как там говорится?.. резиновых изделий номер какой?.. Леди просто очень хотела гулять. И кушать. Что им, сложно, что ли?.. *** Утром родители Глеба уехали, даже не заглянув к сыну — именно хлопок входной двери на первом этаже заставил его сонно поморщиться и попытаться приподняться на локтях, ощущая, как сильно трещит его голова… Но тут-то он и натыкается на… препятствие в виде чьей-то руки. Первая реакция — тотальное недоумение, потому что в глазах у него плывет, он не может сразу вспомнить вчерашний вечер, и… Всю ночь ему снился всякий пиздец. Он сам чувствовал, что периодами вздрагивал, ведь там, во сне, Духоликий всаживал в него нож снова и снова по самую рукоять, но сквозь дрему Глеб ощущал, как кто-то гладит его плечи и лицо, шепча слова успокоения и целуя в лоб… но он был уверен, что и это — часть проекций его воспаленного подсознания. Ведь Серафима быть тут не могло. Они расстались в начале учебного года, и с тех пор Голубин всегда спал один, чаще всего — чем-нибудь накидавшись и прилично напившись. Тогда ему Плакса тоже снился. Снился много. И вот эта ночь… это очередные маневр его психики, истинных желаний его истерзанного в клочья сердца, да?.. И все же… Сейчас Голубин вынуждает себя поймать фокус зрения, подавляет легкое головокружение, кладет руку поверх той, что его обнимала и… не верит, блять. Не доверяет уже собственному осязанию. А может ли зрению?.. Ведь когда он слегка переворачивается, чтобы оказаться на боку и увидеть того, кто его так крепко держал в своих руках… он дара речи нахуй лишается. Серафим. Его Сима, его… ангел… просто мирно сопел на подушке. Прямо в той одежде, в которой, вероятно, был вчера на том рейве, новости о котором взорвали классный чат, успев только снять кожанку и скинуть кроссовки. Он безмятежно спал, такой невъебенно красивый, взлохмаченный, такой… родной… Что Глеб едва не задыхается. Прям как тогда, когда ему порезали, блять, горло. И он не выдерживает. На него потоком обрушиваются воспоминания, впиваясь в плоть души осколками — признания в любви, обещания, блять, аж подраться на тему того, кто любит сильнее, и главное… просьба. Просьба принять его назад. Вчера ночью не только Серафим заново обрел свой дом. Глеб — тоже. Его комната казалась ему отвратительно холодной последние месяцы, кровать — пустой, и… сейчас, когда ему было аж жарко от чужих объятий, он… — Сим… — хрипит Голубин, все же приподнимаясь на одном локте, чтобы иметь возможность нависнуть прямо над лицом Плаксы. — Сим, ты… ты правда здесь?.. Вопрос идиотский. Но Глеба все ещё ведет — и неясно, от чего сильнее. От вчерашней попытки суицида как таковой, от выпитого и потом успешно выблеванного или… От близости по-настоящему любимого человека. — Сим… — сипит и сипит он, абсолютно по-кошачьи потираясь кончиком носа о его щеку и даже… по-детски так жмурясь от страха открыть глаза и понять… Что он ещё спит. Как-то раз, задыхаясь от своей любви, Лали вбросила Серафиму, что Давид — это лев. Типа вот такой прям огроменный самец с роскошной черной гривой. Она даже нащебетала, что выяснила, что чем больше тестостерона у конкретного самца, тем темнее цвет гривы. У Давида, разумеется, она была бы прямо угольно-черной. И эти кошачьи аналогии вспоминаются Серафиму именно сейчас, ведь… — Хотел сказать, че это ты не мурлыкаешь тут… — тихо смеется Плакса, еще сонно жмурясь. — Вспомнил, что ягуары, вроде, не умеют… Ведь да, Глеб абсолютно точно был бы ягуаром. Они, вроде, самые бешеные из всех кошек, но Серафим точно видел в ебучем тик-токе мужика, у которого такой жил дома. Он его закормил, правда, что пиздец, но прирученная дикая кошка умела очень прикольно урчать. Со стороны звучало угрожающе, но на деле ягуары вот так довольничали. И Серафим, получается, тоже… приручил? Его самого смазало только когда уже встало солнце. До последнего лежал, прислушиваясь к дыханию Глеба, чтобы успевать отгонять ебучие кошмары еще до того, как они завладеют разумом. И параллельно еще… мысли всякие гонял. Были ли все его отношения с Андрюшей реально любовью, а не… благодарностью и привязанностью, что ли? Вот типа именно со стороны самого Серафима. Как Хима затирала, тип, «я просто замерзла, и мне поебать». Он ведь вот таким же замерзшим и был, и потому… наверное, не мог не вцепиться в того, кто дал ему то тепло, которого, как казалось, у Серафима и не было? Он был счастлив, ему было хорошо, но… не было ли это… все-таки неосознанной попыткой замены? Если бы реально… прям вот любил, как умеет… прискакал бы вообще вчера? И об этом… надо было сказать. Может, Серафим и будет конченной мразью, но молча разрывать отношения он не будет точно, хотя и уже ссался, что пиздец. И типа… надо будет… забрать вещи?.. Хорошо, что все так получилось со Светкой, за малую Серафим спокоен. А Андрюша… Андрюша, хоть и глупенький иногда, все-таки очень умный. Он… поймет… Автоматом вставал вопрос, где, блять, жить. Ведь Геннадий Голубин точно сам, блять, наденет маску Духоликого, если узнает, что Серафим вообще посмел снова приблизиться к его сыну. К Давиду, что ли, податься?.. Перед Лалькой неловко что-то, но… Но в пизду, блять. Это будут проблемы будущего Серафима, который найдет в себе силы хотя бы выползти на улицу. Скорее всего, только к вечеру — какой он, блять, лучший друг, если пропустит поминки, организованные Лалечкой? А Серафим нынешний только и может, что еще крепче обнять обеими руками. Одна ладонь совершенно по-хозяйски лезет под футболку, пробегаясь по, блять, аж выпирающим позвонкам и ребрам, а сам Плакса покрывает лицо Глеба самыми сладкими поцелуями, в итоге сам же и мурча: — Доброе утро-о-о… И я даже не превратился в тыкву с лучами солнца, прикинь? И все равно не смог не позволить себе… просто в моменте мочку уха прикусить. Типа… на контрасте, да. Глеб уже как-то привык за эту неделю ловить смачные дереалы. Вот начиная с того самого момента, как в его доме оказался бешеный маньяк, а потом и в больнице, и по возвращению домой… но он бы припиздел, если бы сказал, что происходящее сейчас — не самый сладкий дереал в его жизни. И ведь он… реагирует на Серафима и душой… и телом. Ему с ним тепло, нет больше вот этого поражающего мягкие ткани холода, к которому пришлось привыкать за прошедшие два месяца, когда Глеб только и делал, что жалел себя, заливая боль расставания бухлом на хате у Депо. К счастью, кстати, Артём о нем и не вспомнил ни разу с той ссоры на вечеринке — ни в больнице не навещал, ни даже сообщений не писал, ни после выписки не заглянул. Слава богу, блять, потому что, если бы Голубин услышал от него хоть ещё одно мерзкое слово в сторону Серафима… Он бы ему разъяренного ягуара даже с порезанным горлом показал, да. Потому что сейчас все было правильно. Сейчас Глеб чувствовал себя лучше, чем когда-либо, сейчас он хотел жить — и это на контрасте с таким долгим периодом, когда хотелось просто… умереть. И вчерашним вечером. И пусть ей сейчас хуево физически, что просто пиздец, он все равно изворачивается, чтобы поймать губы Плаксы своими. Не может насытиться, потому что вчерашнего поцелуя, этого яркого выделяющегося воспоминания на контрасте с общей туманностью вечера, ему просто… так чертовски мало. И целует он Серафима совершенно отчаянно, цепляясь за него, как за свое главное спасение… Хотя почему — как?.. — Если бы ты превратился в тыкву, — усмехается он. — Я бы тебя сожрал, совершенно точно говорю. Чтобы просто… Всегда вместе даже на молекулярном уровне быть. — Блять, прости за этот перфоманс… — выдыхает Глеб ему в шею. — Я не пытался тебя как-то… на вину развести. Я просто… блять, мне прислали эти хуевы фотки, и меня просто вынесло. Песню аж накатал, и дальше… темнота. Пока… пока ты не пришел. А вспоминать фотки… больно все равно. То счастливое лицо Серафима, когда он был с Федоровичем… Но Глеб заслужил, да? Ещё как заслужил. И все же… сейчас он все равно с ним. И… Голубин все никак не может в это поверить. Просто… в свое счастье. Молчание воцаряется совсем ненадолго. Серафим, продолжая гладить Глеба по реально тощей спине, все целовал везде, куда получалось, хотя у самого сводило шею из-за немного неудобного положения, и… улыбался. Ласково-ласково так, как раньше совсем не умел. — У меня даже в мыслях не было чего-то такого, — на выдохе шепчет Плакса, снова мягко целуя в висок. — Понял, да? Я типа… мы в участке сидели, у меня увед висел, я там ебать логическую цепочку вычислил… Я даже понял, что это Анька меня с твоего телефона нахуй послала!.. И типа единственная мысль, которая была… Это то, что я… я ебать за тебя испугался. И вчера, и… тогда… Но тогда, наверное, запрещал себе это? Ведь он был так тупо, так по-идиотски обижен, ему ж, блять, идиоту тупому внимания не уделяли… И сейчас так мерзко становится от всего этого разговора в больнице, от себя, блять, от своего поведения… от осознания того, что какую бы хуйню он не творил, Глеб все равно его ждал, а Серафим все продолжал себя убеждать, как все было хуево, зациклившись на этой своей боли, именно что вот только на своей… — Я знаешь, — продолжает Плакса, уже перебирая его волосы, — я типа… — И тут же в моменте и осекается. — Фотки тебе прислали?.. Вывернуться, чтобы дотянуться до телефона, при этом не выпуская из рук Глеба и не сильно его тормоша, сложно, но возможно. Приходится чутка поматериться, пока ебучий айфон включается, но ебальник Серафима он признает сразу. А там… ну конечно, блять, конечно!.. Фотку сделали из окна. Значит какое-то время пасли. И, блять, Серафим знал только одного человека во всем свете, кого страшно ебало, с кем он ебется, а с кем нет. Разумеется, гораздо сильнее ебучую паскуду колыхало, когда это было с Глебом, но… Лучшим другом себя, блять, величал. Что он только один Глеба и понимает. Спасет его, блять, ото всей этой пидорасни. Та же самая мразь, которая хотела изнасиловать его лучшую подругу, теперь пыталась лишить его и самого родного человека во всем мире. Ведь знал, блять, знал прекрасно, что будет! И… Лали, которая считала, что у Духоликого были общие черты с этой швалью… Все дороги, блять, сходились к ебучему Депо? И даже… тогда?.. От абсолютной ярости, застилающей глаза кроваво-красной пеленой, Серафима даже потряхивает. Ебучему Депо повезло, блять, что он не добрался до него после Лали. Давид и сама Лалька справились филигранно, но… добавил бы, блять. Точно, добавил бы. Но сейчас, блять, сейчас… Вместо того, чтобы заняться кровавой расправой, Серафим выбирает то, что было… гораздо более важным. И он носом в макушку Глеба утыкается, снова почему-то почти шепча: — Я, знаешь… Я хуевый человек. Прям вот хуевый. И это я типа не прибедняюсь, а просто… как факт. Я очень много всякого делал пиздеца. И я слишком часто делал больно тебе, потому что… Да уебан, блять, дальше своего шнобеля нихуя не видел. Мне типа… Мне ебать поздно пришло вот это осознание, что как бы отношения — это про двоих сразу. И что если что-то идет не так, то оно не может, блять, только в одного идти, а значит надо словами через рот разговаривать и решать, а не разводить пиздец, потому что я вот один такой бедненький-несчастненький. И за это, как бы мразотно оно не звучало, Серафим был искренне благодарен Андрюше, который вот все-таки… вытащил обратно это хорошее, что Плакса сам в себе и задушил нездоровым эгоизмом. — А еще у меня крышняк подтекает все-таки. И это типа нихуя не красиво и романтично, а это прям пиздец. И я хочу… типа… головой тоже заняться, короче. Потому что я вот понимаю, что иногда типа мы срались не потому, что реально какой-то повод… а просто мне, блять, показалось, что что-то не так сказали или не так посмотрели!.. А я так не хочу. Я хочу, чтоб все прям… по-серьезному было. Хочу ебать каким пиздатым парнем стать, чтоб ты аж сам себе обзавидовался нахуй… Хочу, чтобы тебе со мной реально пиздато было, понял, да? Ночь-то длинная была. И мыслей в нее было много. И все равно как будто бы и половины того, что хотел сказать, не сказал сейчас. — Я типа… Я не знаю. Мне кажется, что ты должен меня ссаными тряпками гнать. Но раз ты чет этого не делаешь, то я типа… Бля, короче! У Лальки там была песня, она ее не выпустила так, но… Там строчка была, мол, чтобы заново влюбиться, надо было разлюбить тебя. Это типа… типа да. А я еще хочу вот эту хуйню, которая… Заново завоевать, епт. Хочу тебя заново завоевать. Хочу прям… ебать постараться. Для тебя. Понял, да? Секундное молчание. И потом Серафим заканчивает, особенно страдальчески протягивая: — И не смей, блять, после такой речи сказать, что меня уже простил! Я тебя сожру!.. — А может… — вдруг глухо смеется Глеб, вновь уткнувшись носом ему в шею. — Я не против быть сожранным… И все продолжает смеяться, пока Серафим на него пыхтит, смеяться тихо, но искренне и немно-о-ожко на грани с истерикой, потому что… в этом смехе сейчас столько облегчения было слышно. И он сам к Плаксе ластится весь, как сам ведь тоже раньше себе… просто не позволял, пока через все эти тысячу и один кризис ориентации проходил. Нет, сейчас Глеб… четко знает, чего хочет. Вернее — кого. Теперь на него не способны повлиять чужие мнения и предрассудки. Ни отца, ни Депо блядского. И даже недовольство Ани и Макса — Круппова у него получит ещё за то сообщение Серафиму с его телефона. Теперь Глеб уже никогда его от себя не отпустит, и будут они на пару крошить ебальники тем, кому будут своей любовью неугодны. Ну… как только Голубин полноценно на ноги встанет, отойдя от травмы и передоза. — А если серьезно… — выдыхает он, так… уютно и облегченно отсмеявшись. — Сим, я не буду тебя останавливать, если ты чувствуешь, что это — твой личностный рост, если тебе так становится лучше и легче. Если так у нас все будет хорошо. Но нельзя всю вину взваливать только на себя — мы оба были хороши. Я тоже… со всем этим своим «дай мне время», хотя уже ебались все лето, с тем, как был то холоден, то нет, и… Мне тоже этот кошмар… без тебя… помог. Помог осознать, насколько сильно я тебя люблю и насколько я буду грызться с любым, кто попробует в твою сторону чета пиздануть. И ты для меня уже самый лучший. И я бы хотел… быть таким же для тебя. И реально ведь по-кошачьи так трется носом об его скулу, потом — щекой о щеку и… повторяет внаглую маневр с прикушенной мочкой уха. Чувствует ведь, как Серафима мурашит, и снова мурчаще смеется: — Сейчас я жалею, что вчера накидался. Даже не могу… Физически себя в руки взять и показать, как сильно соскучился. Но, может, ещё и рано?.. Надо бы отвести Плаксу на настоящее свидание и… возможно, начать все с нуля?.. Чтобы он больше никогда не сомневался в чувствах Глеба к себе. — Ты че, меня соблазняешь? — с искренним ужасом вопрошает Серафим… которого хватает буквально на пару секунд перед тем, как он сам же и сыплется, начиная смеяться. — Ну не, бля, родной, ты извини, но раз мы начинаем все заново, то я на первой встрече не даю… Максимум на второй! Ебнутое правило, которое он сам себе и придумал где-то ближе к окончанию своего блядушного марафона, когда уже подзаебался… да больше от самого себя, на самом деле. И ведь даже тогда, зависая в душе под адским кипятком, чтобы кожу сварить, чтобы ни единой молекулы чужой спермы на коже не оставалось, всерьез думая о том, чтобы содрать бритвой кожу, которой касались чужие губы и руки, Серафим все равно… вспоминал. Вспоминал, что раньше… было не так. Раньше его любили. И он любил, очень-очень… И любит до сих пор. Это было так тупо отрицать. Тупо давить в себе чувства, ведь он, блять, так очевидно… и не смог отпустить. Хотя пытался. Но от того сейчас в бесконечность раз приятнее повторять: — Нет, блять, это все-таки я тебя сильнее люблю! Я тебя люблю, ебать как люблю, и я… Бля, я все сделаю, чтобы ты этого не забывал. Вообще. Никогда. Еще, блять, сам мне рот затыкать будешь, я ведь… Как будто бы… реально надо было смачно, с подливой обосраться, чтобы… понять?.. Осознать, что как бы хорошо не было с другим человеком, все равно всегда будет хотеться домой. Понять, блять, что их реально в отношениях двое, и что он слишком мало внимания уделял ментальному состоянию Глеба. А вообще-то, даже самая большая и страшная киса иногда очень хочет, чтобы его занежили, как в этих видосах, которые Лали любит, со спа для разных собачек… Только сам-то ведь не скажет ни за что. Ничего. Ничего, бля. Серафим будет самым ласковым, самым нежным, самым прилипчивым парнем на свете… Для одного вот дурачка, который все равно… ждал. Ждал, несмотря на то, какую херню про себя слушал, что, блять, получал в ответ на свои чувства… — Не, если серьезно, — продолжает Серафим, — охлади, родной. Ты, бля, не представляешь, какие у меня страшные и совсем не православные мысли в голове, но я переживаю. Ты, вообще-то, вчера чуть не помер, а еще я ссу за твое горло даже когда ты просто разговариваешь, и тип… Я ж никуда не денусь. Больше никогда. И тип… Тем слаще будет… долгожданное воссоединение, да?.. И самого опять мурашит даже от одной только мысли, как все будет, и… — Бля-я-я-ять, — особенно обреченно протягивает Серафим. — Ох, блять… Блять, мне всего хочется! Мне тебе столько рассказать надо… и сделать… Я еще тебе хочу завтрак сделать! И зацеловать всего… и типа… бля-я-я… — Давай в обратном порядке, — смеется Глеб, вновь выкручиваясь так, чтобы первому сладко-сладко и тягуче своего парня поцеловать. — Вот так. Вот это доброе утро. Первое по-настоящему доброе утро за два месяца. Он ведь… и сам на том ещё пути саморазрушения был все время с расставания. Нет, Голубин ни с кем не спал и даже на тусовках у Кулика не сосался — противно было от всех, кто не Серафим, но бухал он и, бывало, вместе с Артемом и нюхал смачно. А ещё любил сидеть в одиночестве, отвергая даже общество Ани и Макса — запирался в подвале, переоборудованном под личную студию звукозаписи, и просто ебашил максимально болезненную и печальную музыку. А сейчас он снова целует Плаксу так, словно и не было этой разлуки, и даже слаще. Намного, намного слаще, чем раньше — и сам упиться этими мгновениями не может. И вдруг выдает, напевая своим абсолютно ангельски звучащим голоском: — Я хочу быть с тобой одним целым… И это — первый прилив вдохновления такого… светлого и нежного впервые за очень долгое время. У Глеба моментально в голове складываются строчки, но… их он пока Серафиму палить не хочет. Сначала надо дописать, записать, а потом… возможно, где-нибудь вживую и исполнить?.. — И знаешь… — продолжает он. — Мы с тобой так и не спели ни разу вместе. И я считаю это ужасным упущением… с моей стороны. Глеб же ещё не знал, что вечером планируются поминки — да просто прикрытие для очередной школьной тусовки. И даже не знал, что успел умереть Федос… он слишком сильно плавился в руках Серафима, чтобы хотя бы проверить телефон. А сам Плакса на свой вообще забил. Даже и не помнил, где. А он, вечно болтающийся на беззвучном, разрывался от звонков и сообщений от Андрюши, который, скорее всего, уже решил, что Серафима где-то прирезали и сейчас растаскивают по всему Южному Порту по кусочкам… Еще там была куча звонков из участка, потому что да, вчера Лали его отмазала, но Сергей Валерьевич все еще жаждал услышать показания последнего из присутствующих вчера школьников. Но Серафиму было так… поебать, ведь он сейчас… Он сейчас от переизбытка эмоций точно оправдает свою фамилию. Честное слово, блять. — Ты… ты правда хочешь… со мной… спеть?.. — предательски севшим голосом переспрашивает Серафим. — Еще и… — «Одним целым», блять?.. — Ты… ты… Уходя в свой мерзкий блядушный период, он, наверное, реально проебал вот эту… ценность момента, когда ты подпускаешь к себе кого-то так близко, что готов перед ним раздеться. Отношение к сексу стало очень искаженным, и это Серафим тоже хотел бы исправить, но… Музыка все еще была чем-то глубоко интимным. Он же ведь, когда себя убедить пытался, это одним из аргументов и приводил, что, мол, Глеб с ним ни разу не пел, а Андрюша по первому зову уже скакал… и у них так и лежали недоделанные из-за начавшихся убийств «Днями-ночами», но… Гораздо, гораздо больше у Серафима было написано о Глебе. Да буквально, блять, каждая вторая песня, если не… каждая. Тупо все о нем. И много недописанного было… хорошего, блять, недописанного… И у него сейчас у самого лезет, типа… музыку бы оставил, текст бы немного подредачил, так, буквально пара слов, которые очень изменят смысл… Это Серафим спеть не успел. Как раз расстались. Но теперь он может… — Блять, я сейчас ловлю вайб, как будто ты мне, блять, предложение сделал, не меньше, — и сам, блять, едва не пищит Серафим. И теперь он может начать снова покрывать лицо Глеба мелкими точечными поцелуями… не сразу понимая, а хули так жжет губы. Типа… ох, блять, все-таки разрыдался от восторга!.. — Бля-я-ять… Ну ты видишь, че со мной делаешь? Видишь, да? Ну это же пиздец, родной!.. И в какой-то момент мелкие поцелуи реально превращаются в укусы от блядского переизбытка чувств. И реально ведь — и за щеки прикусил, и кончик носа, и за губу, и просто… — Вот это точно, блять… — бессвязно шепчет Серафим. — Точно самое доброе утро… с самым любимым и родным… А сколько их еще, блять, будет… *** Утром Лали проснулась первой, чему… надо сказать, весьма обрадовалась, ведь… могла привести в исполнение шалость, которую вообще-то задумала ещё ночью, когда… Да, они снова занимались сексом. Даже не единожды. День вышел очень долгим, тяжелым, они видели ещё одну смерть, а теперь организовывали классные поминки… и Леди вчера так долго устраивалась в саду, чтобы сделать свои дела… что Лали уже изнемогала и просто не могла справиться с напряжением. Со всеми его видами. Начиная с того, что беспокойно клубилось в груди на тему происходящего в Южном Порту, заканчивая тем, что… ну, очевидно, пульсировало между ног, потому что всю прогулку с собакой Лали фантомно ощущала тот самый укус Давида на своем ушке. Уснули они лишь после своего очередного тотального марафона, когда уже с физической усталостью было не совладать, и Лали совершенно искренне хотела успеть написать Серафиму, но по итогу отключилась с весьма развратными мыслями о совместном утре… которых теперь будет много, как Давид и обещал, да?.. Едва проснувшись обнаженной в его объятиях, Лапина потянулась к телефону. Родители в семейном чате вчера уведомили, что удачно заселились в свой любимый президентский люкс, потом вскользь спросили о состоянии дочери, а теперь писали, прося хорошо подготовиться к первому этапу конкурса «Мисс Волшебный Иисус». Выбрать платье, сходить на выходных в зал, в салон красоты, почитать побольше о нынешних политических ситуациях в мире, потому что такие вопросы на конкурсах есть всегда, попрактиковаться в итальянском и французском, в балетных партиях… И Лали… — Волшебный Иисус… — хмурясь, шепчет она, блокируя телефон. — Я тут, может, другое вообще волшебство творю, совсем не… православное… На последнем слове Лапина оборачивается на спящего Давида. Он чуть нахмурился сквозь сон, явно едва не проснувшись от звука ее голоса, но Лали… хотела разбудить его совсем не так. И потому быстро замолкла и аккуратно выкабралксь из кольца его рук, чтобы… сползти ниже, незаметно стягивая с любимого мужчины одеяло… — Вот тут у меня настоящая красота, не то что… — ладно, от очередного ворчливого комментария шепотом Лали все же не удержалась, потому что… Реально до сих млела от некоторых… размеров. И вот тут-то, когда она уже встает на колени и опускается вниз, приподняв кверху таз, Давид от ее причитаний и просыпается. Удивлённо сонно моргает, а она… — Доброе утро, — как можно более сладко тянет Лали, уже обхватив ладонью основание уже вставшего под воздействием утренней эрекции члена и… Дразняще обводит кончиком языка открывшуюся головку, ласково чмокает уздечку, чтобы потом взять член в рот сразу целиком. Ответом ей становится такой громкий стон, что в моменте Давиду чисто инстинктивно хочется самому себе рот ладонью закрыть. Его бросает в абсолютно блядский жар, он, кажется, сам себе губу в кровь и прокусывает… И единственное, на что хватает Давида — это жалобно просипеть сквозь стон: — Вот уж… точно… доброе… утро… Наглядная иллюстрация того, насколько же слаб любящий мужчина перед горячим женским ртом. Тем более, когда речь идет о Лали. И сейчас Давид буквально, блять, растекается под ней от удовольствия. Едва ли не трясущиеся от накатывающего внутри жара пальцы с трудом зарываются в ее волосы, чтобы найти хоть какую-то опору. Ведь каждый раз, когда его член брало в плен ее горячее и слишком податливое горло, Деймуру абсолютно искренне казалось, что он возносится на небеса. — Я тебя… объявляю… «Мисс Волшебный Иисус»… — А вот ебнутое название конкурса Давид сказал даже почти ровно, но в итоге снова сорвался на громкий стон. — Потому что вот это… блять… Блять, Лаль… Потому что для того, чтобы творить такие вещи, надо было заполучить божественное благословение. Или правильнее будет сказать… все-таки дьявольское? Ведь никто в целом свете не мог услышать от Давида таких эмоциональных и буквально молящих не останавливаться… И никто, блять, не мог заставить его планировать такие восхитительные планы мести. Давид бы, может, заботливо предупредил об этом и сейчас, но просто не мог, блять, потому что Лали буквально высасывала из него всю душу. А ведь в начале недели она даже ещё смущалась, не веря в то, что однажды они будут просыпаться вместе, когда ночевала в его доме впервые даже не в его спальне… и ещё тогда Лали подумала о том, как будет просыпаться с ним без одежды. А теперь… да, будила его чертовым минетом, потому что… — Знаешь, я просто подумала… — мурлычет и сама Лапина, намеренно выпуская член изо рта с таким прям… пошлым влажным причмокиванием, чтобы ещё подразнить. — Что могу оказаться лучше… любого будильника, правда?.. И не зря ведь тренировала горло, пусть и в шутку, с помощью ебучего фруктового льда, когда тусовались с Кашенцовыми и Серафимом. Не зря всю эту порнуху из категории «учитель-ученица» пересмотрела, ага. Все ради того, чтобы сейчас мочь вот так изводить любимого мужчину, вот так выбивать из него стоны, вот так… самой его так сильно хотеть. И потому она продолжает свою экзекуцию, намеренно замедляясь. Вновь обводит головку языком по часовой стрелке, потом — в обратную сторону, пока медленно-медленно помогает себе рукой, не спеша снова брать член в рот целиком — хотелось помучить, до исступления довести… сбросить, так сказать, остатки сонливости. И все это — не разрывая абсолютно невинного зрительного контакта, смотря на Давида своими огромными карими глазищами… — Ты хорошо спал? — и интересуется абсолютно буднично, словно занимается чем-то рутинным, а не сосет, блять, огромный член. — Надеюсь, ты не против, что я тебя разбудила… но мне слишком захотелось… позавтракать, знаешь ли… И вот они — их коронные шутки про белковые завтраки, ага. И пока Давид, явно изнывая, даже неосознанно толкается бедрами ей навстречу, Лали все равно не спешит снова принимать член в рот. Дразнит и дразнит, невесомо ведя кончиком языка по всей длине: — Мне же не стоит тормозить, да? — хлопает ресничками Лали, намеренно обдавая мокрую от ее слюны кожу горячим дыханием. Давид буквально задыхается. Его реально, блять, мурашит всего, едва ли не трясет от слишком очевидного удовольствия, а с губ срывается что-то абсолютно бессвязное, но очень умоляющее. Он, весь из себя такой большой и страшный лев, буквально молил о пощаде, и когда Лали снова берет член в рот… Вот тут он и срывается, наверное. Потому что рука полноценно накрывает затылок Лали, путаясь в ее светлых локонах. И хотя больше изводить его Давид не позволяет, он все равно максимально аккуратен. Движения бедрами становятся чуть хаотичными, но при этом даже сейчас, когда удовольствие становится просто невероятным, он думает о Лали, чтобы не сделать ей больно. И вот то, что она вытворяла своими губами, своим языком… Самым разъебным было осознание того, что он буквально первый и единственный, кто знает ее такой. Единственный, кого она возносила на седьмые небеса, блять, удовольствием… И она — единственная, ради кого Давид мог бы и умереть, и убить. Лали сама вчера сказала… Жить с тобой и жить тобой. И мысль эта, как казалось Давиду, просто невероятно работала в их отношениях. — Я тебя люблю… — все бессвязно повторяет он, реально сам себя не понимая от того, как от удовольствия и громких стонов заплетался язык. — Я тебя… блять… я… И в какой-то момент узел удовольствия внутри развязывается, блять, фееричнейшим фейерверком. У него, кажется, даже в глазах на секунду, блять, потемнело, пока он изливался ей в рот… И Лали не упустила ни одной белесой капли, пока Давид в очередной раз буквально задыхался от тупого такого осознания. Ведь… А как у него еще вообще есть, чем кончать, если они буквально устраивают сексуальные марафоны… да каждый день?.. — Блять, иди сюда, — предательски севшим голосом требует Давид. В этот момент у него появилась эта фирменная хрипотца, от которой у Лали буквально тряслись ножки каждый раз. И он видит, как она снова скрещивает коленки, но… — Блять, Лали, бегом! Он реально именно рычит. И сам тянет ее на себя, заставляя раздвинуть ноги. Тянет выше члена, которому, на самом деле, не так уж и много времени нужно было для перезарядки. Тянет… к лицу. А что? Это буквально единственный гештальт, который они еще не закрыли, и… У нее между ног все блестит от смазки, и Давид дуреет, потому что вот так он особенно ярко чувствует запах ее возбуждения. Включил, блять, самца… И именно поэтому он в итоге так торопливо усаживает Лали себе на лицо. Одной рукой сминает ягодицу, удерживая, не позволяя вообще отстраниться даже чисто инстинктивно, второй поднимается выше, к груди, лаская большим пальцем сосок — потому что Давид так и не определился, фанатом чего он является больше… Ладно. Припиздел. Он буквально был фанатом Лали. И сейчас это собирался доказать, когда взялся ее… буквально вылизывать. Тут же, собственно, выбивая из нее такой стон, что Леди в своей принцессочной розовой лежаночке испугалась и тут же бегом припустила из комнаты. Давид сделал все так стремительно, едва ли не рывком усадив Лали к себе на лицо, что она толком не успела осознать… Что она сейчас буквально в самом пошлом из возможных положений сидит прямо на своем учителе. На своем любимом, самом лучшем, самом невероятном, самом… Отомстил, блять, сполна… потому что Лали даже сквозь волнами накатывающее чуть щекотливое удовольствие аж краснеет. Депо вот летом посвятил ей же песню ту, да? Ну, про сквирт в лицо которая… и в которой грезил о том, чтобы так усадить ее на себя. И в моменте ей аж абсолютно по-садистки хочется, чтобы заносчивый засранец узнал о том, что происходит за закрытии дверьми между ней и Давидом. Потому что унижения с джакузи ему точно было недостаточно. Но сейчас ей явно не до него. Только не тогда, когда Давид вот так сжимает ее ягодицу, буквально направляя еще ближе ближе к себе, только не тогда, когда соки ее лона остаются у него на губах и вокруг них — да едва ли не на носу, блять, только не тогда, когда пальцами он ещё и играет с ее соском, только не тогда, когда он… выбивает из нее, смущенной и распаленной донельзя одновременно, буквально жалобный скулеж… — Дави-и-ид… — практически хнычет Лапина, невольно кладя свою ладонь поверх его, ласкающей ее грудь, а второй рукой хватаясь за изголовье кровати, потому что… без опоры она боялась просто задушить его бедрами, блять — все тело-то аж дрожало… — Давид, я… я… ой!.. В моменте, когда она уже сама и не понимала, что вообще собиралась невнятно промычать сквозь потоки стонов, он в очередной раз обводит языком клитор по кругу и, уже зная ее тело, сдвигается чуть левее, и тогда… наступает ее очередь к чертям задыхаться. — Это… это я тебя… люблю… это… — и все равно пытается протестовать Лали, даже и не понимая, что в глазах у нее предательски темнеет, а все тело напрягается до предела… — Я си… сильнее… А он ведь мстит — вдруг слегка щипает ее за тот самый сосок, который сейчас ласкал пальцами, заставляя Лали вскрикнуть… именно от пиздецкого наслаждения, а совсем не от боли. То, что Давид постоянно делал с ее телом… она ведь и не представляла до этого, что секс может быть таким. Каждый из разов, когда она раньше, думая о нем, касалась себя сама, не шел ни в какое сравнение с тем, чтобы отдаваться Давиду по-настоящему. И он действительно первый и единственный, с кем она, девочка-отличница с психологическими травмами от временами холодных и немного нарциссических родителей, готова на все эксперименты, да вообще… на всё… — Я… я… — не унимается Лали в попытках сказать хоть что-то, хотя по итогу и просто… теряет любые иные звуки в штормовом море стонов на любой лад. — Пиздец!.. В какой-то момент она реально слишком сильно сжимает его бедрами, но сама этого просто не замечает, а Давид и не против, блять. Потом, когда его рот перестанет быть занят самым сладким лакомством на свете, он обязательно пошутит, что он согласен на «Мисс Волшебный Иисус» только при условии, что Лали исполнит эту вокальную арию при всех судьях… Там же есть вот эта часть, когда девушки демонстрируют свои таланты. И вот зачем разговаривать там о политике или демонстрировать знание языков, если можно ласкать слух своим волшебным голосом, срывающимся от стонов?.. И каждый жалобный писк для Давида буквально как требование действовать еще настойчивее. В таком положении она, действительно, максимально открыта перед ним, и Деймур может позволить себе немного… вольностей. Например, переместить язык чуть ниже, чтобы… буквально войти, блять, им в Лали. Совсем неглубоко, но то, как вздрогнула она в этот момент, как голосок сорвался… Прекрасно чувствуя, насколько Лали уже близка к тому, чтобы кончить, Давид, как исключительный джентльмен, не собирается ее дразнить. Теперь он чередует ласки клитора с тем, что буквально трахает ее языком, не забывая и о том, чтобы играться с сосками. И в момент, когда совсем разыгравшийся Давид оставляет очередной шлепок на ее ягодице… В моменте он сам задыхается. Лали, которую от особенно яркого удовольствия буквально трясло, просто… немного перекрыла ему кислород. Но Давид и не против, блять. Пока она ерзает по его лицу, еще больше размазывая смазку, он все равно продолжает ласкать языком клитор, чтобы в итоге, когда обессиленная Лали буквально сползла с него, выдохнуть: — Ну… что-то я сегодня плохо постарался, да?.. Что? Он, вообще-то, тот пиздец авторства Депо тоже слышал. Не хотел, но слышал. И разумеется, по заветам великого гения мысли, Давид рассчитывал на, как минимум, ручей по плечам. Но… всегда все можно исправить, да? Ведь он снова перехватывает инициативу над разнеженной и совершенно обессиленной Лали. И Давид вновь сажает ее на себя, только в этот раз… немного пониже. Их небольшой передышки как раз хватило, чтобы у него опять встал… А ей вот этой добивочки хватает для того, чтобы и самой заново возбудиться — и неважно, что только что кончила и всё ещё еле, блять, дышит. И вновь она ощущает эту… любимую наполненность, то, как Давид буквально длиной члена достает до той самой мифической необходимой точки, чтобы любая девушка буквально отлетела в космос и не вернулась назад… На самом деле, Лали нравилось делать это без защиты — так она ощущала больший… контакт даже психологически, но, увы и ах, это было чревато некоторыми… трудностями. Такими, о каких ей прямо сейчас думать рано, и за которые ее бы точно прибили родители. И потому… им бы перевернуться, блять. Так, чтобы Давид успел вытащить потом. Но сначала, прежде, чем они меняются местами, Лали, совсем изнеженная и страшно запыхавшаяся одновременно, упирается руками Деймуру в плечи — ракурс на грудь так получается потрясающий, блять, потому что так она едва ли не перед его лицом ею трясет, когда, будучи сверху, сама контролирует их общий темп. — Это не ты плохо… постарался… — и вновь задыхаясь, сквозь стоны делится Лапина. — Это я очень… старалась держаться… чтобы не утопить тебя вообще-то… О нем же заботится!.. А вот сейчас, когда он не дал ей даже передохнуть, вновь с новой силой доставляя удовольствие космических масштабов, Лали вынуждена признать, что… весьма близка к исполнению эту желания. Сейчас она сама плавно насаживается на член, вновь напрягая только расслабившиеся мышцы, от чего те мелко подрагивают, все еще держится за плечи Давида, и от каждого ее движения вверх-вниз ее грудь перед его лицом пружинит, а сама Лали все равно чуть выгибается в талии, меняя тем самым угол, делая проникновение глубже… И сама стонет, стонет и стонет… кусает нижнюю губу, прикрывает глаза, даже не представляя, насколько красиво выглядит такой в глазах Давида. — Нам бы… перевернуться, да?.. — кое-как спрашивает Лали, и не зная, каким образом вообще умудряется сохранять сейчас эту каплю здравомыслия… потому что ей настолько хорошо, что кажется, словно весь мир к херам остановился, и время течет совсем иначе только для них двоих. Реагирует Давид не сразу, ведь… он, блять, реально засмотрелся. С его ракурса, действительно, открывался самый лучший вид, и он просто не мог отказать себе в удовольствии прильнуть к ее груди губами, чтобы оставить на ней красивый такой темный засос… И только после этого и поменял позу, в этот раз сам нависая над Лали. Угол проникновения снова меняется, а расстояние между ними сокращается до абсолютного минимума. Становится еще жарче, чем до этого, и Давид, продолжая двигаться в ней, буквально задыхаясь и от чувств, и от ощущений единения их тел, все равно ухитряется повторять: — Люблю… блять, как же я… как же я тебя люблю… Отметины от их бурной любви минувшей ночью, разумеется, только начинали расцветать на Лали в полную силу, но Давиду ничего не мешает оставить к ним новые. Только… в этот раз он выбирает чуть более незаметные места. Они же ведь… благоразумные, да?.. И в какой-то момент разговаривать уже просто… не представляется возможным. В комнате раздаются только шлепки тел, громкие стоны, влажные звуки поцелуев и это хлюпанье между ног Лали… И Давид все еще надеется, что вот сейчас, блять, сейчас… Что? Они, в конце концов, вымочили далеко не все запасы постельного белья… И, конечно, любимая девушка не может его не порадовать. Теперь лежа снизу, Лали могла и сама, довольничая, смотреть на те отметки, что тоже оставила Давиду ночью, и подставляться под него новые, сквозь туман удовольствия заранее продумывая, что надеть на поминки надо будет что-то открытое, чтобы все, в частности Артём, который не упустит возможности прийти, всё видели… А пока ее тело действительно не выдерживает. Лали сама чертовски перевозбудилась, пока ублажала Давида ртом, потом он довел ее своим языком, буквально вылизав и внутри, и снаружи, блять, и сразу после этого, без какой-либо возможности передохнуть, она ощутила его в себе… сначала контролировала процесс сама плавными движениями, но теперь, когда лежала под Деймуром, могла лишь сбивчиво подаваться вперед на уже гораздо более активные толчки, стимулирующие самую чувствительную точку основания клитора изнутри… Новая волна жаркого оргазма не заставляет себя ждать. Лали почти пищит, как котеночек, уже будучи не в силах даже кричать своим сорванным голоском, и понимает… что, да, между ног становится вот… по-особенному усиленно мокро. Перед глазами пляшут расплывчатые черные круги, мерцают звездочки, в ушах капитально звенит, а Лали… тяжело дышит, все ещё через это дыхание тоненько постанывая… Сжала ритмично-хаотичным сокращением Давида изнутри, облила, блять, всего снаружи… И теперь очередь оставалась за ним. Отомстить, так сказать, ещё и в этом, да. И Деймур и сам… не выдерживает. Хорошо, что Лали притормозила его, и они перевернулись, ведь даже в таком положении он успевает вытащить… да буквально в последний момент. Сперма мешается с соками самой Лали, а сам Давид… Аж голова кружится. Он валится рядом с Лали, но сразу же притягивает ее ближе к себе. И вот так, обнимая, Деймур и хрипит совершенно счастливое: — Вот теперь точно доброе утро… Как спалось?.. Вот теперь, блять, точно… хорошо поработал… *** Из дома Глеба Серафим в итоге выползает только сильно после обеда, почти вечером. Основной причиной, на самом деле, было то, что ему позвонили родители, извещая о том, что скоро приедут, разумеется, никак не то, что в какой-то момент телефон Серафима вскипел от того, как отчаянно пытался до него доебаться Тушенцов-старший, оказывается, уже успевший и наведаться к Федоровичам домой… Греющий уши по другую сторону Серафим искренне пожалел, что они не могли видеть лица Геннадия Геннадьевича, когда Глеб самым счастливым тоном предупредил его, что часам к восьми уйдет на школьную тусовку, а до этого собирается кое-что записывать в подвале. Расстроганная Елена Николаевна, чуть не плача, несколько раз переспрашивала, точно ли он уверен, а Серафим в это время, страшно довольничая, успевал зацеловывать его в плечо, буквально, блять, плавясь от того, как тепло было внутри. Они забились, что это будет самая долгая разлука, которую они теперь себе позволят. И все равно прошло еще, наверное, с полчаса, прежде чем Серафим реально ушел. Потому что не мог нацеловаться, наобнимать всего, да и просто… не мог. Со старшими Голубиными Серафим разминулся буквально чудом. Уже топая в сторону участка, он на ходу кинул Глебу абсолютно глупенький кружок с воздушным поцелуем, наскоро отписался Андрею, что живой и все расскажет уже на поминках, и… Ага, блять. Миллион пропущенных от Андрея и от Сергея Валерьевича. Чуть поменьше от Светусика — Серафим был готов поклясться, что его гениальная малая уже все поняла. И… ни одного уведомления от Лали. При условии, что вчера убили Федоса, Лали точно не одна, а с Давидом. А если они вместе, это значит что?.. На мгновение Серафима опять в этот блядский жар бросает, когда он вспоминает вот это Глебовское сожаление на тему того, что накидался вчера и не может… — Бля-я-ять, — аж кусая губы, протягивает все-таки недотраханный Серафим. — Ой, бля-я-ять… Именно с таким слоганом он, особо не торопясь в участок и идя очень неспешно, набирает Лали. И когда лучшая подруга достаточно быстро берет трубку, слишком довольный Серафим протягивает: — Привет, моя выебанная, облизанная во все дырки драгоценная лучшая подружка Лалечка!.. — И тут же, переключаясь, уточняет: — А когда я перееду к Давиду, вы будете меня смущаться? Бож, я надеюсь, его писька ща не в тебе? — Писька при мне, — хмыкает Давид, включая громкую связь. Удобно было — все еще обнаженная Лали лежала у него на груди, они обнимались… А тут — чудо-юдо ожило вдруг. — Не, я, конечно, не против, но а хули ты ко мне переедешь-то вдруг? — Он съезжает от Андрея, — зато мгновенно догадывается Лапина. — А у Глеба пока поселиться не может. Вообще, она уже даже успела закинуть в чатик класса, что сегодня всех ждет вечеринка… ну, поминки. У нее дома. Где-то за час приедет доставка из бара — огромные кеги с крепким пивом, а крепкий алкоголь донесут уже остальные, кто захочет. И хоть Лали и подчеркнула, что это должны быть посиделки только их класса, было весьма очевидно, что весть разнесется дальше, и на тусовке стоит, как обычно, ждать половину школы, начиная класса с восьмого — все только и мечтали увидеть особняк мэра изнутри, а еще потусить с самой Лали, как самой популярной и красивой девочкой школы, и вообще всем их дико понтовым классом выпускников. Вот же они ахуеют, когда увидят тут ещё и своего литератора всего в засосах… — Прости, что не написала и не позвонила сама, — вздыхает Лали, обращаясь к Серафиму, пока водит кончиком острого ноготка по груди Давида. — Ты прав, мы были… немного заняты… и ночью, и с утра… А ты, я так понимаю… Конечно, ей, знающей Серафима с самого детства, как свои пять пальцев, стало все очевидно ещё вчера, когда он сорвался к Глебу прямо из участка, а теперь, когда он заговорил о переезде, стало ясно ещё и то, что с Голубиным они… снова вместе?.. И Лали принимает эту новость спокойно. Даже… радостно. Потому что, если счастлив Серафим, счастлива и она. Тем более — она сама всегда ощущала с Голубиным большую связь, чем с Федоровичем, пусть тот и был по ее мнению очень милым парнишкой. — Что ж, не хочу звучать, как сука, — продолжает Лапина. — Но выбор сделал правильный. Андрюша хороший, и я была искренне рада, когда он делал тебя счастливым, но ты и Глеб… Вы типа эндгейм, врубаешься? И нет, я не против, чтобы ты пожил у Давида. Я тебя точно смущаться не буду. Все равно зимой Глебу стукнет восемнадцать, и… — о, она уверена, что он мгновенно захочет съебаться от своего отца и выберет им с Плаксой что-нибудь пиздатое. — Короче, я только за. Ты же не против, котенок?.. А последний вопрос был адресован уже Деймуру и сопровождался хлопаньем длинными ресничками и самым настоящим щенячьим взглядом ее огромных карих глазок. Давид вздыхает. Несчастно так, протяжно… и совершенно наигранно. Ведь сам-то взгляд от Лали сейчас не отводит, снова, блять, абсолютно ей залюбовавшись, прекрасно зная, насколько он слаб перед этими глазками, и… — Женщина сказала, значит надо делать, брат! — уже голосит в трубку нетерпеливый Серафим, заставляя Давида сбросить это предательское наваждение и прыснуть от смеха. Отвечает, правда, все равно не сразу, потому что для начала утягивает Лали в очередной очень сладкий поцелуй. — А я что, против, что ли? — интересуется он. — Женщина сказала — мужчина делает. Да и ты все еще лучший, брат, так что… Серафим тоже сыплется снова. Настроение было просто идеальным, блять. И он абсолютно искренне изнемогал в ожидании встречи. Встречи, которая будет, блять, очень скоро, а по ощущениям из-за такой долгой разлуки как будто через вечность, но… Это вот реально будет последний раз, когда они друг друга отпустили. А дальше — ни за что. — Вот минус, да, ебаться с малолетками, брат? — вкрадчиво интересуется Серафим, как будто изначально звонил чисто Давиду пожаловаться на жизнь. — С родителями еще считаться надо, фу… — Я бы попросил! — возмущается Давид. — Во-первых, я не вижу никаких минусов в ебле с малолетками. Во-вторых, мы запланировали мое знакомство с родителями. Вот тут Серафим аж присвистывает. Нет, блять, все как бы было логично, но то, как Давид сейчас это сказал… Промурашило даже его духовно-братское сердечко. И Плаксе хочется еще миллион слов сказать насчет того, как он рад, что Давид с Лали вместе, как он счастлив, что его подружке достался такой вот прям король, которого она и заслуживала, но… Хватает Серафима только на то, чтобы сказать: — Нет, ты лучший, брат… Лаль, бля, я опять скажу, что я ебать как за вас счастлив. Брат, а мы бухнем сегодня? — И спохватывается. Аж тон меняется, когда добавляет: — Сразу после того, как я ебну Депо. Тишина. После того, что произошло в джакузи, Давид рассчитывал вспоминать о Кулике примерно никогда. Было бы славно, чтобы эта тварь просто сгинула с лица земли, и ведь свое заявление на него Деймур так и не забрал, как бы папаша не выебывался. Но тон Серафима прямым текстом говорил, что случилось что-то еще, и потому Давид абсолютно искренне говорит: — Останавливать не буду, а помогу с удовольствием. Что такое? — Эта пидорасина паслась около дома Андрюши и типа… Он нас сфоткал, короче. И прислал Глебу. А он закинулся ксанаксом, диазепамом, короче всем, что было, запил алкашкой, и если бы Максон и Анька были вчера на рейве, то… — А у самого, блять, горло спазмом сводит мгновенно. Серафим не говорит вслух этого «то у меня больше никогда не было бы моего Глеба», но считывается оно прекрасно. — А ебучая шваль еще от меня пиздов не получала за Лальку. И я, блять, не исключаю, что в бассейн его тоже Депо скинул, и я… я, сука… Да не встанет он больше у меня. Вообще, блять. — Погодите-погодите… — недоумевает Лали, знатно подгружаясь. Во-первых, ей хочется пищать от восторга из-за того, как законнектились ее самые любимые на свете мальчики. Это же буквально благословение! У нее самый лучший друг, который реально ей как брат, и самый прекрасный парень… почти жених на свете, и они прям… реально такой умилительный мэтч ловят!.. Во-вторых — ее заставила вздрогнуть новость о том, что Глеб едва не погиб. Опять. И Лали было страшно даже представить, какой ужас пережил Серафим, когда подумал, что мог его потерять, и в принципе… Какую боль надо было испытывать, чтобы решиться на суицид… А в-третьих… — Я тоже думаю на него, — вздыхает она, аж снова вздрагивая в руках Давида от одних только воспоминаний о том, как урод ее лапал, накачав наркотой, и о том, как раздевался там, в джакузи, заставив ее вытащить наружу свою самую темную сторону… Но ее любимый лев, царь и бог тут же ее крепче обнимает, чем успокаивает — почувствовал же, как его девушка вмиг занервничала. — Он реально пиздец выебывался на Глеба из-за ваших отношений. И у него есть… мотив кошмарить и меня тоже. Но насколько вероятно, что убийц все же может быть двое и в жизни, а не только в кино?.. То есть, я умею в виду… Вы поищите сразу парочку таких конченных. Депо ни с кем не общается почти. И ведь убийства… это надо быть либо очень по-тупому самонадеянным, либо не иметь инстинкта самосохранения, чтобы пойти на такое. Убийцы практически всегда получают по заслугам в наше время. Современные технологии для вычисления и все такое. Думаете, кто-то мог бы шизануться вместе с ним?.. Лали заговорила о двух убийцах по вполне очевидной и уже ранее озвученной причине — у Кулика было алиби на ночь нападения на Глеба и на… тот день, когда Серафиму подбросили мертвого ворона. Значит, либо убийца не он, либо их действительно двое. — Но я не против, чтобы он снова получил пиздюлей, — вздыхает Лали, пряча лицо в ладонях и теперь звуча немного глухо. — От меня он получил мало. Просто… не хочу, чтобы у вас обоих были проблемы. Но… попасти его на поминках стоит. Пристально. — На самом деле, — мягко начинает Давид, очень аккуратно отнимая ее ладони от лица, но исключительно для того, чтобы зацеловать и их, и щеки, — единственное, за что может прилететь нам — это за избиение группой лиц. Пока Депо, очевидно, в более невыгодном положении. Но фишка в том, что нам не обязательно прямо сразу же превращать его ебальник в смачный такой бифштекс с кровью… — В смысле, блять, необязательно? — немедленно вскидывается Серафим. — Блять, брат, ты Глеба вчера не видел. А это я пришел, когда Максон уже заставил его все выблевать. А если… — Я понимаю, — перебивает Давид. — Поверь, блять, я прекрасно тебя понимаю. Его в очередной раз заставляет вздрогнуть воспоминание о том, как Лали в последний момент успела набрать его, как он спасал ее из дома Депо, совершенно обессиленную и беззащитную от бутирата, как приводил ее в чувство в ванне, как умирал, блять, когда она закрывала глаза… Нет, блять, он, как никто другой, Серафима прекрасно понимал. И самое страшное Плакса, к счастью, пропустил. А Давид сам крепче Лали обнимает, мягко в макушку целуя. — Извини, — глухо просит Серафим. — Бля, ребят, рил, извините. — Да все нормально, — заверяет Давид в итоге. — Я просто имею в виду… Все ниточки реально сходятся к Депо, но он, блять, слишком тупой, чтобы не спалиться в первый же день, как взял нож в руки. Это же чистой воды факт. Тупоголовый сынок папки-бандита, скорее всего, уже после нападения на Глеба раструбил бы это везде. А ебучий уголовник Кулик-старший еще поддакивал бы, что вот, пиздато воспитал своего мальчика, не боится сразу взяться за нож и покромсать обидчика. Нет. Скорее всего, не в курсе даже папаша. И это значит, что… Депо вряд ли один. С ним должен работать кто-то более хладнокровный, более рациональный и… жестокий. — Брат, ты слишком умен, — вздыхает Серафим. — Поясни для тупых, пжл, я не догоняю, к чему ты ведешь. — Я имею в виду, что для начала мы можем просто понаблюдать, — резонно поясняет Деймур. — Ведь… в таком случае, он должен знатно охуеть, когда увидит Глеба живым и еще и с тобой, разве нет? А охуевший Депо вполне может натворить глупостей. — Будем наблюдать, — соглашается Лали, вновь расслабляясь на груди у Давида просто от того, как он ее обнимает и нежит. — Хотела бы я сказать, что ему должно не хватить наглости заявиться сегодня домой ко мне, но я его слишком хорошо успела узнать, к сожалению. А ведь… именно Глеб меня на его счет и предупреждал. С самого начала, ещё летом. Ладно, — она вздыхает. — Держимся сегодня все вместе и просто пасем ублюдка, да? Он точно чем-нибудь себя выдаст. У него ебальник с субтитрами. А я уже однажды смогла обвести его вокруг пальца. И едва не вскипятила ему яйца, попутно топя в бурлящем джакузи. Если понадобится — она повторит. И за себя ещё разок, и за Глеба. — Давай, Сим, расскажи потом, как прошло в участке. Чмоки-чмоки. *** Дело шло к вечеру — к самой вечеринке. Лали успела спрятать Леди в спальне своих родителей, заперев ее на ключ, чтобы пьяная школота ни в коем случае не добралась ни до собачки, ни до, собственно, комнаты самого мэра, откуда был выход и в его домашний кабинет — чисто на всякий случай. Давид в это время принимал доставку пива… двух пятидесятилитровых кег, собственно. Потом они занялись организацией уже самой тусовки, которая должна будет пройти на улице на заднем дворе, пока погода располагает — тут, между прочим, была и маленькая сцена с вытянутым подиумом. Родители установили ее для Лали ещё тогда, когда она малышкой была и только начала покорять конкурсы красоты, чтобы могла тренировать свою кошачью походку истинной королевы. И именно эту сцену было решено сегодня использовать — теперь по бокам от нее стояли мощные колонки, и имелся даже настоящий диджейский пульт. Без таких ярких спецэффектов, как в «Кислотном Доме», и без пиротехники, конечно, но… Сегодня можно будет провести что-то вроде открытого микрофона. Споет каждый, кто захочет это сделать. Первыми, очевидно, начинают приходить одноклассники. Анжела робко ютится у отцветающих розовых кустов, явно собираясь записывать в заметки все происходящее для нового фанфика, основанного на реальных событиях, Венцена то и дело одергивает воровато оглядывающегося Санька, словно тот задумал очередную шалость, приходят даже Макс с Аней, тут же занимая широкие садовые качели… Вика приходит в компании Коли и Доры, и Лали тут же к ним подлетает, чтобы чмокнуть Лысюк в обе щеки и договориться обязательно потусить сегодня вместе, хотя Вика словно и опасалась ее немного после перфоманса в джакузи… Появляется и Виола, принесшая с собой какое-то домашнее пойло, которое насамогонили ее родители, и на которое было даже страшно смотреть. Даже Хима и Мози отмахиваются от предложения Демещенко, останавливая выбор на пиве, заказанном Лали. Приходят и Кашенцовы — Данечка выглядит грустным, а Русик взвинченным — но это неудивительно при отце из полиции, верно?.. Вова, кличущий себя Куоком, заявляется в компании Влада Айко, Мазелов, как и всегда, не отлипает от явно торжествующего из-за смерти Федоса Викторова, никто и не замечает приход Юрца… В общем — пока в классе все идет как обычно. Не хватает Андрея, но он уже отписался в общий чат, что воюет с родителями, которые не хотели его никуда отпускать, и сообщает, что, кажись, будет сбегать втихую… По крайней мере, пообещал, что прибудет четко к моменту, когда все начнут петь, потому что собирался открывать поминки дохлого панка песней, собственно, об этом и написанной. И пока нет Кулика — главной, блять, Звезды вечера. А Серафим и Глеб подтягиваются вместе как раз в тот момент, когда просторный задний двор начинает заполнять более мелкая школота. Лали не протестует, хотя и видит, что они ее боятся — думают, что выгонит. И так пялятся еще… она-то надела сегодня открытое, как и хотела. Колготки в мелкую сетку с маленькими бантиками спереди, и костюмчик, состоящий из короткой синей юбки и совсем коротенького такого же топа — и все это в шотландскую клетку. Не розовый, но ей очень идет. И обзор такое на декольте и шею, что были покрыты засосами… Но школота в шоке и от присутствия на вечеринке учеников и Давида. Такого же всего обсосанного и передвигающегося исключительно рядом с Лали. А это они еще не ожидают, что он сегодня тоже споет… Как же отлетят несчастные малолетки. А сейчас Деймур и Лапина встречают Плаксу и Голубина. — Гле-е-еб! — пищит Лали, искренне желая броситься ему на шею, но не делая это… из совершенно понятных соображений — его горло сбоку все ещё заклеено жирным космопором. Остается только прыгать на месте от радости и инфантильно в ладошки хлопать. — Я так рада, что вы пришли! И что с тобой всё в порядке. И у вас тоже. А что? Теперь она может и не скрывать, что является их главным шиппером. — Я не стеклянный и не сахарный, — смеется Голубин, обнимая ее сам. — Шея почти зажила, и ничего жизненно важного задето не было, а вы все носитесь со мной… А пока следом Лали обнимает уже и Серафима (все равно делая это крепче, чем с Глебом), тот интересуется, с усмешкой глядя на Давида: — А я много за неделю пропустил, да?.. — Ты даже не представляешь, насколько, — смеется Давид. И не то что бы он когда-то считал себя слишком сентиментальным или эмоциональным, но… Он раньше и не думал, что когда-нибудь полюбит настолько сильно, что просто не будет понимать, как жил раньше без своей Лали. Все меняется, блять. И потому, если сначала Давид протянул Глебу руку, то в итоге… сам же его тоже обнял, признаваясь: — Я пиздец как рад видеть тебя живым. После того, что им рассказал Серафим — втройне, блять. Да и в целом… каким бы сомнительным в глазах подавляющего большинства классным руководителем Давид не был, Глеб стал первым из его учеников, кто пострадал. И поэтому этот эпизод, благо, что закончившийся счастливым исходом, отозвался внутри эмоциональнее всего. А сам Плакса все к Голубину жмется и жмется, едва не тарахтит, как трактор — ну, типа как кошки иногда делают. И как бы между делом мазнув губами по открытому участку шеи, все равно не может не поспорить: — Сахарный-сахарный… — И с таким пиздецки лукавым видом поворачивается к Лали, добавляя: — Я кусал. Лица у них в этот момент были больно друг друга понимающие. И Давид снова смеется, обнимая Лали за тонюсенькую талию. И… нет, блять, он тоже был согласен, что Андрей — хороший парень, и как минимум, за такой короткий промежуток времени он явно смог привести Серафима в чувство и не дать ему натворить очень много нехороших дел, но… Вот ощущение того, что пазл наконец сложился и все по-настоящему правильно, возникло у Деймура только сейчас. — Я предлагаю, пока не поем, забуриться куда-нибудь в сторонку ото всех и просто пообщаться, — предлагает Давид. — Как минимум, пересказать Глебу весь движ последней недели… и обсудить последние новости. В первую очередь, разумеется, о подозрениях на Депо. Давид сам себе пообещал, что сегодня будет наготове. И если вдруг этот мелкий уебок посмеет что-нибудь натворить… пожалеет, блять, что вообще на свет родился. — И желательно поближе к пиву, — вклинивается Серафим. — Мне ебать как… — Я б на вашем месте не налегал. — А вот это у Давида вырывается как-то невольно даже таким вот чисто учительским тоном. И ситуацию Глеба он даже не комментирует, там все и так понятно, но… — Ты думаешь, если ты мне брат, я забыл про твой четверговый сотряс, Серафим? И тишина. Прям мертвая. Только Плакса буквально одними губами материт его, на чем свет стоит, ведь… ни Лали, ни Давид еще не в курсе, что он как бы вчера к Глебу через окно лез, да… — Сотряс, блять?.. — а обычно ангельский голосок Голубина сейчас в этой тишине аж звенит. — Какого хуя, Сим? Да, этот ягуар — это тебе не пирожочек. Он не станет чмониться, лепетать там что-то невдупленно, нет. Он будет готов мстить. Что сейчас и делает — вдруг оборачивается к Серафиму и… бесстыдно, при всех, смачно кусая его шею. По-вампирски прям. Раньше Глеб не мог себе позволить делать на публике что-то, что могло бы хотя бы намекнуть на то, что они с Плаксой — пара, что того обычно из себя буквально выводило, а сейчас ему так поебать. Да, он заметил, что многие из присутствующих во дворе школьников этот жест заметили и начали между собой шептаться. Да, ему все еще похуй на то, что они подумают. Ему не похуй лишь на то, что у его парня откуда-то, блять, взялся ебучий сотряс, а он действительно лез с ним на второй этаж, да и даже потом и словом не обмолвился. И пока Серафиму издает такое вот… хоть и страшно довольное, но все-таки «ауч», Глеб продолжает ворчать: — Что? Я терпеть такое не стану. У тебя с сотрясением вообще-то постельный режим должен быть. У него с недавно зашитым порезом так-то тоже, но это похуй. — И ты, блять, обязан мне рассказать, какая сука в этом виновата. Я ж разберусь. Нет, блять, я это так не оставлю… И даже со стороны становится ясно, насколько Голубин предельно серьезен, хоть и сам понимает, что сейчас временно физически очень слаб. Лали хлопает своими длинными ресницами то на них с Серафимом, то на Давида, то снова на них, то опять на Деймура… и вдруг… — Депо пытался меня изнасиловать, накачав бутиратом, а потом я ему отомстила, намешав коктейль с твоим валиумом, и чуть не утопила в бурлящем джакузи Викуськи. Глеб обрывается на полуслове, теперь переводя воистину тяжелый взгляд и на нее. Нет, они никогда не были прям особенно близки, но Голубин сразу, как они сошлись с Серафимом, стал проявлять искренний интерес к его увлечениям и его окружению — и из его друзей Лали импонировала ему больше всего. Потому он с самого начала о Кулике ее предупреждал, зачастую оттаскивал пьяную на тусовках от него подальше. Помогал песни записывать в своей студии. Ну… до расставания. Потом-то в депрессию тяжелую впал и закрыл свои двери для всех. Но Лали все равно вызывала в нем исключительно светлые чувства… вот как сестренка непутевая прям. — И он… — пытается что-то уточнить Глеб. — Он получил по заслугам не только от меня, но и от Давида, — быстро дополняет Лапина. — Увидишь сегодня синяк. Не сошел до сих пор, это с самого вторника. — А сотряс? — и все равно отвлекающий маневр не удался, потому что Голубин вновь обернулся к обнимающему его Серафиму. — Ты тоже что ли? — Нет, эти события не связаны, — вновь отвечает именно Лали, радуясь тому, что Глеб хотя бы больше не предпринимает попыток заживо загрызть ее лучшего друга. — Пойдемте сядем, да. И я думаю, что пить все равно сегодня не стоит никому, если мы подозреваем, что Депо может быть Духоликим… — Чего, блять?.. Реакции Глеба на происходящее все еще непередаваемы. И это он пока не вник… Как так вышло, что Лальку так к себе их классный руководитель прижимает. И все еще хочет знать подробности о сотрясении, блять. — Да, надо бы сесть, — соглашается Давид… И чисто физически не может не подъебать: — Пока кое-кому не понадобилось лечь. Потому что на лице Серафима, блять, красными огромными неоновыми буквами было написано, что он отлетел. На шее назревал знатный такой синяк аж со следами от зубов, и… он даже позволяет Давиду и Глебу уйти чуть вперед, чтобы самому предательски трясущимися руками вцепиться в Лали. — Не, ну ты видела, блять?.. — аж задыхаясь, вопрошает Серафим, пока их ебанные блять самцы какого хуя вообще треплются о чем-то своем. — Ла-а-аль… у меня коленки трясутся, блять… Реально, трясутся. Прямо вот аж ходуном ходят. Чисто машинально Серафим тянется к укусу на шее, и… реально, блять, чуть ли не скулит, потому что оно болит, но оно прямо… слишком приятно болит. Закиннили, блять, с Лали опять друг друга. — Держи меня, блять, чтобы я не отдался ему прямо здесь и сейчас, — реально аж умоляет Серафим. А потом… когда они уже приближаются к одному из вытащенных на улицу столиков… происходит это. Разумеется, Давиду просто стало, блять, жарко. Разумеется, он не преследовал никаких коварных целей. Просто… придерживаясь того, что у них сегодня, все-таки, официально поминки, Давид надел черную рубашку. И сейчас он абсолютно случайно растегивает еще парочку верхних пуговиц, чтобы как бы открыть вид и на ключицы, и на шею, и на все отметки, которые на нем оставила Лали. — Ой бля-я-я… — протягивает Серафим, уже по одним глазам Лали прекрасно понимая, к чему все идет. Так ведь злодей на этом не ограничивается. Потому что потом он растегивает пуговицы на рукавах и закатывает их, показывая все вот эти вены и прочий разврат. И так и стоят, блять, Лали и Серафим буквально в паре шагов от своих мужчин, пялясь такими влюбленными глазами, что не хватало только еще слюнку пустить. И тогда Плакса снова наклоняется к уху Лапиной, чтобы вкрадчиво уточнить: — Помнишь мемы с комарами?.. Которые сасун и сасалка… А вдвоем-то их, блять, кто держать будет? И вот это оказывается очень тяжело, да. — Знаешь… — аж сипит Лали в ответ. — Я его сегодня отсосом разбудила. Специально. Я это с ночи планировала, — весьма коварно, между прочим. — А потом… Помнишь, ты по телефону про облизанную во все дырочки?.. Так вот… ты как бы угадал, потому что этот неистовый зверь усадил меня к себе на лицо, ну и… Сейчас Лали говорила это не для хвастовства совсем — просто вырвалось само, блять, потому по телефону делиться при Давиде засмущалась (это несмотря на все, что они регулярно вытворяют-то!..), а сейчас, когда она смотрела на то, как он практически, блять, разделся… ее в жар бросило просто пиздец. Опять. Казалось, что там не видела, что с ним не делала, а все равно аж взвыть готова просто от осознания, что все это — ее, мать его. И она может и сама облизывать его сколько угодно, и он вытворяет с ней то же в ответ, и… и… Вот так Лали и Серафим и стоят, глупенько друг за друга держась и губы кусая. А Глеб тут оборачивается, видит их лица и просто… белозубо улыбаясь, будучи не в силах подавить смех, Плаксе красиво так подмигивает. Не мешайте ему, он в эдите. И даже Аня, сидящая в отдалении с Максом, все же отмечает, что не видела Глеба таким счастливым… да с самого лета. А сейчас он словно… ещё выше в небеса отлетел. И совсем не в том смысле, в каком того добивался ебучий Духоликий, блять. А вот Лали и Серафиму явно нужна передышка. И их спасает то, что их одноклассники наконец замечают Голубина и несутся к нему один за другим — обнять и вновь поприветствовать в их рядах. И тут-то Лапина замечает, что… Малолетки из девятого и десятого на Давида пялятся. Они и про Глеба шептались, но мелкие пубертатные сплетницы успели заметить, как тот кусал Плаксу… и уже повздыхали — не того цвета у него оказалась команда, ой не того… А вот Давид Игоревич… Чьи это засосы? Неужели присунул королеве красоты? Она-то тоже пятнистая на шее и груди вся… Нехорошо. И тут-то Лали, скрипя зубами просто потому, что сучки смотрят на ее учителя, нарушает собственный завет — хватается за шланг от кеги. Даже стаканчик не взяла — так к нему и приложилась, злобно пыхтя. Месть Давид оценил. Ведь в момент, когда ебучий шланг оказался во рту Лали, обхваченный ее пухлыми губами, он совершенно невольно вспомнил, как буквально совсем недавно, утром, она так же брала… кое-что другое. И теперь уже Давид кусает губы, теперь уже его бросает в жар, теперь… Теперь он ненавязчиво перехватывает руку Лали, забирая у нее шланг. Взгляд серых глаз был темным и гораздо более тяжелым, чем обычно, потому что… У него и самого дух перехватывает. Давид абсолютно искренне считал Лали богиней, но когда эта богиня начинала ревновать… Ладно. Кажется, кое-кто сейчас словил зрительный оргазм. — Мы договорились, забыла, любимая? — все тем же предательски севшим хриплым голосом уточняет Давид. — Мы сегодня… не пьем. И прямо вот так, на глазах у ебанной толпы, просто Лали целует. Пубертатные малолетки во все глаза смотрели на то, как он медленно проводит языком по пухлым губам, собирая оставшиеся капли пива, как неспешно раздвигает их, как углубляет поцелуй, делая его, вроде бы, и просто поцелуем, но при этом таким, что надо было ставить пометку «18+». А им, бедняжкам, оставалось только завидовать, смотря на то, как Давид слишком крепко сжимает тонюсенькую талию Лали, как вторая ладонь по-хозяйски перемещается к ней на идеальную, блять, задницу, которой завидовали все, кому не лень… И ведь разлепляются-то ой как не скоро. А когда они это делают, Давид, расплываясь в лукавой улыбке, интересуется: — Я достаточно благоразумно заявил о нас всей школе? Что? Он ведь и на знакомство с родителями сам решился пойти. Поэтому в том, чтобы заявить перед толпой малолеток, что они с Лали встречаются, нет ничего сложного. И вообще-то… давно пора было. А в это время рядом с ними раздается фырканье. Ведь пока все одноклассники поздравляли Глеба с выздоровлением, Серафим… тупо не находил себе места. Всем же, блять, приспичило еще обниматься лезть!.. И в этот раз его, пиздец как изголодавшегося по Глебу, оказывается, бесили даже девчонки. И потому в момент, когда на Голубине внезапно висит Анжела… — Так, ну все, бля, наобнимались и хватит! — ворчит Плакса, вынуждая Жиркову отстраниться и глупенько захлопать на него узкими глазками. — Я еще не наобнимался, — и не наобнимается, — а они уже все липнут! Мое, бля! Анжела, только привыкшая шипперить Серафима с Федоровичем, растерялась совсем. Зато надо было видеть лица стоявших в отдалении Кашенцовых!.. Данечка, до которого, наконец, дошло, расплывается в глупенькой, но явно счастливой улыбке… которая меркнет, когда Русик вдруг едва не рычит: — Бля, мужик, ты че, серьезно?.. — Русь, пойдем, — тянет Данечка с мольбой, но Тушенцов даже упирается, пока Плакса не парирует: — Предельно, блять, серьезно. Завали, короче. К счастью, дважды повторять не приходится. И вот тогда их, наконец-то, оставляют. Собравшаяся вокруг них толпа расходится, хотя обсуждения и не прекращаются. Давид садится, усаживая Лали к себе на колени, а Серафим липнет к Глебу, обнимая и ворча в шею: — Обтрогали мне тут всего… Обвоняли своими духами и прочим, фу, бля… И почему ощущение, что Кашенцовы успелт знатно посраться?.. И на этой мысли Серафим с Лали сходятся — даже взглядами понимающими встречаются. И хотя обоим сейчас было совсем не до них… мысль о том, что надо будет поговорить именно с Данечкой, посещает тоже обоих. А Лапина все невольно ерзает на коленях Давида. У нее сердце долбит, как басовая колонка, от которой все внутри аж дребезжит, как в ночном клубе, потому что… что, блять, Давид только что сделал?.. Если произошедшее дойдет до Нюберга, ему может не поздоровиться. Но он все равно это сделал. Не просто поцеловал, а прям засосал ее при всех, буквально при всей старшей школе и частично средней… Просто потому, что она приревновала?.. Тогда Лали будет ревновать его почаще. Как будто не делает этого стабильно последние два месяца… И сейчас она максимально собственнически обвивает руками его шею, довольная донельзя, вся дрожащая от этого внутреннего трепета… пока Глеб смеется, обнимая Серафима в ответ так, что… по итогу просто заваливает его на свои колени. Кудряшки привычно перебирает, заявляя: — Ой, подумаешь, немного потискали… Мне, кстати, не понравилось. Жив-то я… есть и буду только благодаря тебе. И сем теперь смотрит на него сверху вниз… такими любовно горящими глазами. И как человек, что буквально сутки назад грезил собственной смертью, сейчас может на самом деле чувствовать себя таким живым, несмотря на швы на шее?.. Ответ прост — все встало на свои места. Не только Серафим вернулся домой, но и… сам Глеб. Вернулся в морскую пучину синевы глаз Плаксы, вернулся к возможности ощущать мягкость его волос меж своими пальцами, к возможно целовать любимые губы… и просто быть с любимым гопарем из православнутой семьи, когда сам — наследник богатой тиранической империи. Вот так вот… нашли друг друга две заблудшие души. И сегодня Глеб хочет тоже прокричать об этом на всю школу. — Лаль, ты не против, если я тоже спою? — Нет, конечно, — мотает головой она, еле отлипая от Давида — она как раз зацеловывала его щеку. — Но тебе разве… — Можно, — кивает Голубин. — Гортань, голосовые связки — все в порядке. И бля буду, я зря что ли весь день тексты строчил и аранжировку делал… — Тексты? — немедленно цепляется Серафим. — Ты… ты не одну записал?.. Если бы речь шла не про его ягуара, Серафим мог бы подумать, что речь идет о той песне, которую он писал ночью. Песне, которую Плакса… на самом деле, пиздец как хотел услышать. Он бы и свое показал, вот это вот, мертвоцветочное, и кое-что даже собирался спеть сегодня, ведь… Он так скучал по их с Глебом разговорам. Да, раньше они не всегда… ладно, в большинстве случаев друг друга не слышали, но каких-то запретных тем у них не было никогда. Таких вот, про которые надо рот на замке держать, чтобы не расстроить любимого. Ну… да. А сейчас Серафим хотел не только слушать, но и слышать, а в песнях всегда говорилось намного проще, и… Но сейчас-то речь не об этой песне. О том, что Глеб пел ему утром. Но каким-то образом оно вдруг переросло аж в тексты, и… Нет, у него сейчас точно сердце из груди выпрыгнет. И в итоге Серафим все-таки подрывается, но лишь для того, чтобы, не зная, как свою безграничную любовь еще выразить, опять налететь с волной нежных-нежных поцелуев: — Я тебя люблю, блять, ты просто, ты… Нет, блять, просто «люблю» — это как-то мало… ты… Реально ведь, ни слов, ни действий не хватало, потому что за время разлуки любви и нежности внутри, оказывается, скопилось столько, что он просто… аж дышать забывал. Так и зависает в итоге, зарывшись пальцами в волосы, выдыхая в самые губы и пялясь в любовно горящие глаза абсолютно, блять, такими же: — Я тебя больше, чем люблю, понял, да? И пока он опять дорывается до самых любимых и родных губ, понимая, что в жизни теперь ни нацелуется, ни наобнимается… Очень загадочный Давид улыбается, в последний момент тоже ловя губы Лали в плен. Наверное, еще не похороненный Федя будет вертеться в своем гробу, когда узнает, во что они превратили его поминки, но… Кажется, у них сегодня будет вечер любви? Ведь у Давида тоже было приготовлено кое-что, любовью переполненное в каждой своей строчке… А это он еще даже не знал, что несмотря на то, что с Глебом именно неформально они пообщались меньше всего, творчески они сегодня замэтчатся знатно. И как же будут пищать Лали и Серафим, когда услышат… Какое-то время они все молчат. Просто нежатся в объятиях любимых. Давид — с Лали на коленях, с лукавой улыбкой гладя ее бедро и успевая зацеловывать уголок губ. Вот сейчас ведь — дразнил, а глаза-то при этом… Они не просто горели — в них был целый любовный пожар. Серафим тоже головой пиздец как удобно устроился на коленях у Глеба и все успевал оставлять мимолетные поцелуи на запястьях, пока тот гладил его по голове. Но идиллию портит появление одного из последних гостей. Все, кто не относился к их классу, встречают Депо одобрительным улюлюканьем, пока он… так и замирает, едва выйдя на улицу, потому что замечает компанию Давида, Лали, Глеба и Серафима. Впрочем, к чести сказать, Кулик быстро берет себя в руки и скрывается среди десятиклассников, принеся с собой что-то из алкоголя… И не факт, что только его… — Лали считает, что поведение Духоликого подходит под психологический портрет Депо. Угрозы по телефону, — и не только, как выяснилось, — сами нападения… Он сильно спалился, когда позвонил Лали сразу… сразу после джакузи и слишком ярко среагировал на то, что она его послала. В конце концов, он даже по росту подходит, и мы решили, что… — Только Депо слишком тупой, чтобы не спалиться в первый же день, — невольно перебивает его Серафим — просто от нетерпения. И пока Давид крепче обнимает Лали и устраивает голову у нее на плече, таким образом буквально закрывая собой от взглядов Артема, Плакса ловит ладонь Глеба и мягко целует пальцы, чтобы потом переплести со своими. — И у него алиби на тот день, когда мне подкинули расчлененного ворона, чтобы напугать. И мы решили, что Духоликих двое, и второй, как будто бы доебывающий меня, будет посообразительнее… Как Билли и Стью, короче. И ведь… С его стороны досадное упущение тоже имелось. Он так и не показал Глебу франшизу «Крика». Он, вроде, и так шарил, но типа посмотреть вместе — это же особенный вайб… — Поэтому у нас сегодня режим боевой готовности, — заканчивает за всех Деймур. — Держим ухо востро и не разделяемся, забились? Не то что бы хоть у кого-то было желание… Хотя от желания разъебать ебало Депо Серафим все еще не отказался. Но пока он только еще ближе к Глебу жмется, все-таки финальную точку оставляя за собой: — А сотряс у меня, потому что батя с лестницы спустил, когда я Светку из дома пиздил… И вот на этом, блять, все новости недели на Глеба и вывалили. — Опять этот уебок?.. — а он в ответ едва ли не рычит. — Да блять, я его… У его отца, Геннадия Голубина, было много связей — он был одним из богатейших людей Южного Порта, совершенно на одном уровне с его неформальными хозяевами — Лапиными. Связи, да. Связи вместе с безупречной репутацией. Самым могущественным человеком, конечно, по праву оставался мэр, но у семьи Глеба с семьей Лали были отличные отношения. Если он попросит, то, в теории, на священника можно было бы надавить, уничтожив всю его карьеру к чертям?.. Это как минимум. Подумав об этом всем, Глеб невольно с Лали и переглядывается. Они с детства вертелись в одних кругах, пересекались на всяких званых ужинах, куба не пойми зачем все богачи таскали и пиздюков — «общайтесь с ребятами своего уровня, дорогие». И сейчас Лапина легко понимает, к чему именно клонит Голубин. — Его папаша под протекцией, — качает головой она, поджав губы. — Его после этой ситуации уже прижучили, чтобы не было большого скандала, сам понимаешь, мои родители бы не потерпели бы чего-то, горящего их репутации и репутации города. Но, видимо, ебучий «батюшка» пошел на соглашение, потому что теперь он участвует в организации конкурса красоты. Сим, я тебе ещё не рассказала, кстати, ты уссышься. Они хотят, чтобы я принимала участие в… внимание!.. «Мисс Волшебный Иисус». — Без мыла, блять, пролезет… — все равно ругается Глеб, качая головой. — Но хоть со Светкой все в порядке? Лучшая месть в таком случае… это, наверное, счастливая жизнь? Нет, блять, как только они закончат эту треклятую школу… Глеб организует им лучшие места где-нибудь в МГУ, куда по-прежнему собирался поступать сам, и увезет своего парня подальше от этого кошмара. — Да нормально, — тут же заверяет Серафим… а самого-то, блять, абсолютно мурашит вот от такого рычащего тона. Нет, блять, если еще он мог удержать Лали, а Лали могла удержать его, то когда у обоих башню рвет, как сейчас… — Типа… И осекается. Над Светкой оформили опеку Федоровичи, и теперь ей точно будет житься лучше всех, но… в последний момент Серафим себя тормозит. Дураку понятно, блять, что сегодня обязательно что-то будет, но он не хотел лишний раз ковырять эту… рану, которую сам же и оставил. И фотки ссаные, разумеется, с телефона Глеба снес, а вот из памяти-то не мог, и… — «Мисс Волшебный Иисус», — снова прямо смачно повторяет Давид, видя, что Серафим СДВГшно подзавис. Буквально на помощь пришел. — «Мисс Волшебный Иисус», — тупенько повторяет Плакса… и только потом, блять, вдумывается. — Погоди, как? Как, блять? Бля-я-я… Волшебный Иисус… Бля-я-я-я… Я надеюсь, ты согласилась?.. Я хочу быть лпшкой «Мисс Волшебный Иисус»… Сыплется он в итоге так, что аж дышать не может. И за всеми этими разговорами, нежностями и ненавязчивым отслеживанием Депо, который вел себя так, как будто ни в чем замешан и не был, время пролетает незаметно. Все успевают поднажраться, и вот теперь… Настает время петь. Договоренность о начале «открытого микрофона» была назначена на девять, и начинать надо было именно с Андрея, потому что у него был подходящий трек для открытия вечера — это они порешали ещё вчера, до… всего. Но сейчас Федорович все не появлялся и не появлялся, и Лали уже взялась за телефон, чтобы проверить, не писал ли тот чего в общий чат… но там было глухо. И тут как раз в доме раздается такой грохот, что он перебивает собой даже ненавязчиво играющий на заднем дворе клубняк, включенный чисто ради того, чтобы тихо не было. — Ох, все-таки снесли мамину антикварную вазу ручной работы от Сваровски… — вздыхает Лали, аккуратно и с большим сожалением выпутываясь из рук Давида, чтобы отругать нарушителя спокойствия, но следом за звоном разбитого хрусталя раздается протяжное и очень-очень чмонное: — Бля-я-я, Ла-а-аль, извини!.. Федорович по одному звуку голоса казался не просто запыхавшимся, а к чертям задыхающимся, и кричал он наугад, даже не видя задний двор из самого дома… И тут-то Лали, окинув взглядом Серафима и Глеба, пищит: — Сидите, я разберусь! На самом деле… Андрей был озадачен. Его глупенькость не позволяла ему стопроцентно понять, что его прям… уже все, бросили, раз Серафим вчера просто исчез, а за сегодня написал ему лишь одно сообщение в ответ за девятьсот двадцать восемь пропущенных сообщений и более тридцати звонков. Андрей действительно всю ночь изводился, порывался уйти из дома Серафима искать, боялся, что с ним что-то случилось, хотел звонить майору Тушенцову, и мама долго успокаивала его истерику, никуда не пуская и объясняя, что они не имеют права подавать заявление о пропаже — официально Плакса им никем не приходился, и он был совершеннолетним. А потом… С утра, после целой бессонной слезной ночи Андрея, Серафим просто… написал, что с ним всё в порядке, да. Он мог бы отказаться петь. Он хотел отказаться петь. Но Андрей все ещё был слишком ответственным чмоней и не хотел портить тусовку, организованную Лали, вот так вот отплачивая ей на всю ее доброту, хоть и было очевидно, что… до конца она его так и не приняла. Мама тоже не хотела Федоровича отпускать, после смерти Ефимова-то, и сейчас ему буквально пришлось сбегать из дома, но он хотел… Поговорить. Увидеть все… лично. Воочию. Понять, что он сделал не так, на кой черт ему обещали любовь, клялись в ней, строили планы на совместное будущее, а потом выкинули как… мусор. И все же сейчас его на выходе из дома во двор ловит именно Лали. Она тут же заговаривает ему зубы, уводя абсолютно через другую сторону двора, противоположную от их столика, сразу к сцене, и он вяло плетется за ней, все пытаясь высмотреть в толпе школьников кудрявую макушку… но повсюду были включены разные светяшки, и они слепили глаза, Федорович буквально не мог распознать ни одно из лиц… А тут они оказались на подиуме. — Привет всем, школа Южного Порта! — поставленным голосом королевы красоты с широкой улыбкой начинает Лапина, говоря в микрофон. В ответ ей раздается разностный свист, возгласы уже подпитых малолеток… — Сегодня мы с вами собрались по… весьма печальному поводу. За одну неделю мы лишились двух одноклассников — Мальвины и Феди. И в конце своей маленькой речи, чтобы не рассеивать ваше пьяное внимание, я объявлю минуту молчания, но пока хочу сказать — сегодня мы… может показаться, что танцуем на костях. Но и Мальвина, и Федос были такими же музыкальными людьми, как и весь наш класс выпускников, и я уверена, что они бы оценили… что мы вообще, черт возьми, собрались. А Федю-то даже ещё не похоронили. Вероятно, его тело сейчас проходит вскрытие?.. А Лали с речью не заморачивалась — она понимала, что все здесь собрались исключительно ради самой тусовки. И пусть некий укол совести она все же ощущала, сейчас ее психика тоже просто… защищалась. Гораздо проще делать вид, что не произошло ничего по-настоящему страшного, чем признать, что… смерть очень близко. Какое-то время она ещё говорит. Успела же выпить немного пива, а оно было крепким, и… Она вспоминает, как к ним только перевелась Мальвина. Она всегда была очень серьезной и даже немного нелюдимой. И она не заслужила того, что с ней случилось. Говорит даже пару… не таких уж плохих слов про Федоса, вспоминая, каким он был до того, как его под себя подмяли Машнов и Замай. И потом… да, с минуту по ее команде все молчат. Чтобы потом… — Лаль, а это не очень кощунственно?.. — уточняет у нее Федорович, и… Сейчас, когда он стоит в свете садового освещения на сцене, становится видно, насколько он бледный, и… насколько отекший. Особенно глаза. Рыдал же явно. — Федос бы заценил, — подбадривает его Лапина. — Он же любил шутку про мертвого панка. И так она со сцены и сбегает — слишком хотелось обратно к Давиду на коленочки. Федорович остается один, начинает играть музыка… и ему приходится хотя бы попытаться взять себя в руки и не искать Серафима в толпе. — Мы, рэперы, бенефицируем знак козы и присваиваем его себе Поэтому, поднимаем все козу в воздух и кричим: «Рэп»! Ребятам из других классов было невдомек до развернувшегося любовного треугольника, они пришли тусить, и теперь все мгновенно подхватывают: — Рэп! Рэп! Рэп! Рэп! А Андрею приходится петь. И это выходит и в половину не так качово, как ему бы, блять, хотелось, потому что после бессонной ночи страшно кружится голова. — В небо коза, ёмоё Punk is dead — это неприкасаемое Попиздеть, поворочать мешки, — начинает он довольно вяло, и голос заметно дрожит на следующих строчках: — С глаз долой, вон из сердца и прочь из башки… Но все, будучи подвыпившими, и не замечают его личной трагедии — те, кто знает текст, подпевают, остальные просто качаются и налегают на пиво… А Андрей все затирает со сцены про поминки панка, упоминает Дору-дуру, отчего одноклассница аж пищит — обычно она оставалась для всех тихой серой мышкой, зарывшейся в хентай. Он предлагает хоронить гитару в память о почившем некогда друге, шутит в тексте, сравнивая все происходящее с тем, как за них умер Иисус… А у самого внутри пустота такая. Он не чувствует реально поддержки… ни от кого из присутствующих. Малолетки просто устраивают пьяные замесы, а им-то все равно, под что меситься… Андрей призывает поднять бокалы, и все чокаются пластиковыми стаканчиками, но потом… внутри что-то обрывается, когда в тексте упоминается красный Чапман. У него же была отдельная песня про эти сигареты. Песня, посвященная Серафиму. И вдруг… он невольно меняет строчки с «нее» на «него», когда… — Едет по полю танк, курю Chapman Red А за что умер панк, знал Букер Д. Фред И я б тоже погиб за него За кого? Сам додумайся В небо коза, ёмоё И тут же окончательно теряется в слепящих софитах дорогого освещения, глаза застилают слезы, и он просто… сбегает со сцены. Вот и оно, блять. Собравшиеся пиздюки начинают даже ржать над этой истерикой. Русик, почему-то вдруг решивший, что он сука, больно выразительно смотрит на Серафима, и в глазах его тоже читается этот красноречивый вопрос «Зачем?». И очевидно, что каждая слезинка, блять, все равно будет на совести Плаксы, очевидно, реально разбитое сердце — тоже, но… Сейчас он все равно перед тем, как подняться, вцепляется в своего Глеба, утыкаясь носом в его плечо, вдыхая запах… Нет, блять. Нет. Андрюше, очевидно, нужен… совершенно другой человек. Хороший. Светлый. Кто не будет пугать его вот этим дерьмом за плечами, вроде блядок, селфхармов и срывов каждый раз, когда что-то хотя бы минимально шло не так. Ведь что было за эту неделю? Да, хорошего много было, теплого, но… В основном они проводили время за тем, что Андрюше постоянно приходилось тормозить его истерики по поводу и без. Постоянно себя сравнивать, постоянно бояться, постоянно… Нет. У него еще будет какое-нибудь свое… солнце. А один черный ворон всегда и безоговорочно предан своему кровожадному ягуару, с ним — домашнему котику. И только с ним, блять, Серафим реально почувствовал себя… целым. Только с ним реально вылезло вот это все… желание к психиатру сходить, работать над собой, над их отношениями… Строил планы на будущее с Андреем, а сам-то, блять, не верил, что это будущее вообще возможно. И как будто… мысль-то ведь мелькнула уже тогда, когда он сбегал, сожранный и по фактам разъебанный Максом и Аней. Сам грызся со всеми. И это такой разительный контраст с тем, как вот сейчас Глеб на полном серьезе собрался сию секунду идти отгрызать голову его папаше. Может, какие-то чувства и были. Но они все равно не смогли приблизиться к этому абсолютному и всепоглощающему, что он испытывал к Глебу. Ведь… это всегда был он. Даже тогда, когда сам Серафим пытался убедить себя в обратном, это всегда был Глеб. — Уверен? — интересуется Давид аккуратно, когда Плакса всё-таки поднимается на ноги. — Я должен… попрощаться, — откликается Серафим. И это вот… тоже про рост над собой. Потому что Серафим обычно никогда проблемы не решал — он от них сбегал. А сейчас — все равно к Глебу наклоняется, целуя его, и даже улыбается: — Я скоро. Даже соскучиться не успеешь, родной. А самому-то ссыкотно, что пиздец. Серафим возвращается обратно в дом. И там… знает же, блять, куда идти. Ноги трясутся, но уже не от восторга и обожания абсолютного, а со страху, но Плакса все равно поднимается на второй этаж, чтобы там… открыть дверь комнаты, где они впервые поебались, блять. Конечно, Андрюша был здесь. Лежал на кровати, скрючившись, и… От этого воя самому дурно становится. И приходится щеку изнутри до крови прикусить, и… Серафим не подходит ближе. Просто, блять, из опасений сделать… еще хуже. — Это не ты сделал что-то не так, это не с тобой что-то не так, слышишь? — А слова, блять, подбираются с трудом, но Серафим все равно заставляет себя говорить. — Ты реально, блять, солнышко, Андрюш. И ты даже не представляешь, сколько раз меня спасал. И я реально, блять, правда, я был с тобой очень счастлив, но… Секундное молчание. — Не со мной твоя история должна быть, понимаешь? Я повел себя, как мудло, ведь… — Просто вцепился в лучшего друга, который подарил ему это ощущение тепла. Как же, блять, у него хуево с расставаниями. — Запутал нас обоих. Но я… я — не твой человек ведь… — Какого черта… ты решаешь… за меня… И хрип этот звучит абсолютно безжизненно. — Я же… блять, да я так и думал… — продолжает всхлипывать и подвывать Андрей. — Я сравнивал, я… словно в глубине души… знал… И, блять, я старался, я так старался, как в жизни бы для кого-то не стал, я… Зачем все это было? Зачем ты убеждал меня в обратном? И ты сейчас… ты сейчас делаешь это не из-за меня, а из-за себя. Не для того, чтобы мне без тебя, плохого якобы такого, лучше было, а потому что сам все переиграл и перехотел. Зачем… зачем тогда было на меня давить?.. Заставлять признаться. Ведь теперь… теперь у меня и лучшего друга нет. У меня больше никого нет. А моя семья… Они приняли тебя, как своего, они… Господи, на что я надеялся… Ты казался мне убедительным. А на деле не убедил даже самого себя. Федорович не пытался сделать Серафиму больно своими словами. Нет. Он просто… из него это лилось ужасным, болезненным потоком. Он не понимал. Он вообще, блять, не понимал, он чувствовал себя… использованным. Им он и был. Он был нужен только тогда, когда было плохо, когда надо было отвлечься, спрятаться и пригреться. Не более. И по итогу… Дружить они дальше точно не смогут. Он уж не знает, как это должно работать в их мире, но в его бывшие не могут, как ни в чем ни бывало, продолжить общаться так, будто один не лишал другого девственности. Будто не было всех этих признаний в любви. Будто не было… ничего. — Я всю ночь, блять, не спал… — еле слышно сипит он лицом в подушку, задыхаясь. — Я мучился, ревел, блять, хотел идти тебя искать… я… я… А у Серафима в этот момент была лучшая из ночей в его ебанной жизни, даже несмотря на то, что предшествовала ей смерть бывшего лучшего друга и, к счастью, неудавшаяся попытка суицида. Правы были Максон и Аня, да? Ну, про эгоиста, который думает только о себе. Но в итоге это сработало вообще в другую сторону, с человеком, который абсолютно точно этого не заслуживал. Другого заслуживал, блять, но… Серафим объебался в том, что давал обещания, которые реализовать был не способен. Потому что одурел, блять — от боли, от одиночества, от текущей крыши… от того, как хуево было без Глеба. И потому в ту же секунду, как его пожалели, он просто… Казалось, что вот это — абсолют. Что все, если не вцепиться в тепло сейчас, то его больше не будет никогда. Подвел, блять. Разрушил. Растоптал все то хорошее, что к нему испытывали. Но ведь… разве виноват, что… не смог?.. Оно бы вскрылось рано или поздно, и это тот случай, когда как раз лучше, чтобы рано, и… Здесь ему быть не хочется. Хочется обратно, в кольцо родных рук, чтобы рычали на ухо страшно, чтобы убивать грозились, искусали всего, но при этом так же нежно зацеловывали. И самому, блять, хочется из шкуры вон вылезти, но чтобы просто… аж утонул в этом цунами нежности и любви. Чтобы аж продыху не знал от Серафима, и просто… любить его хочется. Очень-очень. И никогда от себя не отпускать, и самому не уходить, и… Наверное, надо было просить прощения? Но это так… тупо. И вместо этого Серафим, так и не сделавший шага навстречу, выдыхает: — Ненавидь меня, пожалуйста. Так… так правда будет проще. И спешно уходит, прикрывая за собой дверь, но чисто рефлекторно сжимаясь от потока новых рыданий. Вещей было не так много, так что забрать их можно будет позже. А потом… он извинится перед Надеждой Сергеевной, но будет умолять ее не бросать Светку… объяснит все сестре, и… Все. Все, блять. За время его отсутствия на сцену никто не поднялся. Серафим возвращается к их столику и просто едва не валится на Глеба, чувствуя себя пиздец каким обессиленным. Но на этот общий незаданный вопрос… просто, блять, мурлычет куда-то в Голубина: — Я уже сотни убил цветов, и не жалею, что был жесток… Ведь спроси его, сделал бы он все абсолютно то же самое, если бы знал итог, но при этом знал, что в конце его будет ждать самый родной, самый любимый и все еще самый лучший ягуар на свете… Серафим бы, блять, как последняя мразь все равно сказал бы «да». — Пять минут перекурить, — в итоге просит он, — и я… ща охуеете, блять, че петь буду… По первоначальной задумке каждый должен был исполнить по две песни плюс фит, и Андрей с Серафимом должны были вместе спеть их когда-то на троих записанный фит с Федосом — «Некуда бежать». Но очевидно, что теперь план был сорван, и Лали уже думала махнуться с ним местами и выйти на сцену первой, но лучший друг продолжал удивлять — он отлично держался до последнего. Или это его держала любовь?.. — Конечно, Сим, — соглашается Лапина, болтая ножками на коленях у Давида и все еще наслаждаясь тем, что теперь может… быть с ним открыто. Перед всеми. — Приди в себя. Сколько нужно. А Глеб в это же время его к себе притягивает ещё ближе, доставая из кармана пачку своего «Собрания Блэк Рашен» — дорогие черные сигареты с золотым фильтром. И… прикуривает сам, а потом со своих же рук дает сделать затяжку Серафиму. Они же так раньше делали. Все лето. Сбегали вместе на целые ночи, шатались по ночному Южному Порту, встречали туманные рассветы в поле и… всегда одну сигу на двоих делили, хоть у Голубина и были деньги на то, чтобы не экономить. Но суть-то не в этом была. — Не буду делать вид, что жалею пацана, — и сам после своей затяжки красиво так… кинематографично даже выдыхает дым Глеб. — Но я благодарен ему за то, что удержал на плаву моего парня, пока я не мог сам. И я понимаю это мертвецкое чувство, когда проебываешь такого шикарного мужика… — и сам целует его в висок, дополняя: — Я жду. Услышать твои песни. Я потом в конце тоже спою, и мы ещё поспорим, кто с кого ахуеет больше, родной. А сиги-то, блять, крепкие. И Серафим, привыкший с момента расставания курить всякую дрянь… а еще привыкший, блять, к чапману, в моменте предательски закашливается, но почти сразу все равно тянется за еще одной затяжкой. И на крышу школьную они, блять, опять полезут. И встречать рассветы вместе будут. И засыпать — тоже вместе. И все будет, как раньше, только при этом еще в миллион раз лучше. А сейчас он в очередном порыве нежностей аж под руку Глебу подлезть пытается, чтобы по голове погладил. Что? Вороны, блять, тоже так делают… — Да ты, блять, победил меня еще до выхода на сцену, когда просто об этом сказал, — наигранно ворчит Плакса. — Мог бы и поддаться, родной, ну епта… Но реально через пять минут, выдохнув, Серафим поднимается снова. Сначала, правда, в ножки Лали падает, рассыпаясь в длинных извинениях, что украдет у нее Давида, но фишка была в том, что Плакса был дедом не только в айфонах, но и вообще в технике в целом. Диджейский пульт ощущался как блядская премудрость, поэтому срочно нужна была помощь. А для того, чтобы госпожа его помиловала… — Во-первых! — начинает Серафим, едва оказывается у микрофона. — Срочные новости! Давид Игоревич — царь, бог, самый лучший и самый ебабельный мужик в мире! Сначала Деймур подвисает. А потом, блять, страшно сыплется, аж пополам сгибаясь, пока Плакса совершенно ангельски подмигивает Лали со сцены. — Разумеется, все эти качества относятся и к моему Глебу, потому что мы с Лали все еще духовные сиамские близнецы с охуеннейшим вкусом на мужиков, и они у нас самые пиздатые! — продолжает перфомансить Серафим. И, блять, в доме-то все равно слышно будет хорошо, но… Ему стыдно, блять. Ему хуево, дерьмово, и реально, Андрюша такого не заслуживал, но… Серафим — эгоист, факт. И за свое настоящее счастье он собирался пиздиться. — И во-вторых, мелкие течные сучки школы Южного Порта, информирую, что все вот это филологическое великолепие принадлежит моей духовной сестре Лалечке, поэтому хоть один косой взгляд увижу — сам, блять, всех сожру, потому что нехуй даже пялиться! А что? Давид тут при всех ее в десна засосал и петь явно будет всякое, так что терять уже нечего. И теперь сыплется и Лали, но и не скрывает, что максимально довольничает — показывает лучшему другу большие пальцы вверх. Да, сидеть на улице без Давида и без куртки по осени оказывается, мягко говоря, прохладно, но за такую гениальную, а главное — правдивую речь Лапина готова Серафима помиловать. — Слышали, да? — кричит она, сложив ладошки у рта на манер рупора. — Моя лпшка хуйни не скажет! Вот все и позабыли, что собрались вообще-то на поминки… Девчонки из младших классов все разом поникли и с особенной завистью оборачивались на Лали, которую и до этого недолюбливали из-за красоты, а сидящий рядом с ней Глеб показывает им средний палец, пока и сам ржет. Он-то ещё за такие публичные высказывания о другом парне своего ещё накажет… И Серафим бы знатно припиздел, если бы сказал, что на это не надеялся. Так сказать, слишком приятное дополнение к тому, что только что обрадовал лучшую подружку и выразил в истинно своем стиле «мое увожение» лучшему брату на свете. Да и в конце концов, ну не блядский же он инцестник какой-то!.. Сердечко-то как спиздил один и единственный, так все, обратно не возвращает… И изначально Серафим должен был петь сегодня совсем другие песни. А в итоге судорожно разыскивал минусовку к своему, без преувеличений, блядскому шедевру, чисто квинтэссенции любви к Глебу прямо во время допроса от Сергея Валерьевича, а вот вторую песню… В период расставания настрочилось всякое. От чистых пожеланий съебаться как в лучших романах в «Пустоте» до «Жди меня дома», наполненной такой блядской тоской, осознанием, что никто его не ждет, но при этом… все еще надеждой. Но Серафим выбрал другую. Такую, блять, пиздатую точку во всей этой истории с ебанным расставанием и… всей истории с Андрюшей. — Мы тут музло, кстати, с Федосом делали, — комментирует Серафим, когда Давид уже подрубает музыку. — Земля пухом, мужик. Когда-то ведь пиздато дружили, все-таки. А пока Серафим, ебать как давно полноценно не певший, по сути, чутка рвет глотку от переизбытка чувств, но, блять, ему простительно. Потому что это ощущается совсем по-другому — петь перед целой толпой пиздюков, а на деле… Только для одного. — После тебя ночь распадалась на крошки стекла Медленно таяла соль на губах Слишком много же, блять, таких вот ночей было, когда было страшно уснуть, но еще страшнее было… проснуться, блять. Ведь тоже же снился. И это всегда были сладкие, пиздатые, волшебные сны… которые станут реальностью теперь. Обязательно, блять, станут. Ведь… — После тебя расцветали сады Но там мёртвые цветы У него ж, блять, ну… получилось типа. Построить что-то новое. Вот именно, что в мертвой земле внезапно появилась жизнь. Но фишка в том, что эта жизнь изначально была мертворожденной. Типа все красиво, цветет, а на деле подходишь ближе, а это… искусственные цветочки с кладбища. Типа имитация жизни. Философ, блять. И ведь по сути-то… его снова разъебали по фактам. Не убедил самого себя. И слава, блять, мистеру волшебному Иисусу за то, что не смог. — Нечего терять, и я глотаю колесо Обнимая вечером кровавый горизонт Вот про это-то все он Глебу расскажет уже потом, наедине. Шрамы он и сам спалит потом, а вот про блядки, про торчание… Хуевый рассказик получится, но не хотелось секретничать. Хотелось весь этот пиздец в прошлом и оставить. — Остынь, не выбрит и помят В моём бокале лёд, нет, в моём бокале яд Остынь, эмоции шалят… В изначальной версии Серафим здесь должен был петь, что в сердце нихуя у него нет. Ну, ебаная пустота там и все такое. Но сейчас он в последний момент меняет текст, сияя, блять, ярче тысячи солнц: — В моем бокале яд, а в сердце дохуя! На альбомов десять вперед еще хватит. И все равно не получится выразить даже самую малую часть. В песне было дохуя всякой такой долбежной части, и они с Давидом успевают даже, как два придурка, пофлексить. Более того, Деймур, даром, что дед, еще и сбегал, чтобы закутать Лали явно в свою куртку, брошенную в доме, а когда он возвращается… — После тебя остановилась планета Земля Время не ставило всё по местам И убивала нещадно весна После тебя При условии, что тут пошла такая лирика распевная, а Серафим взял ноты слишком высоко, он в какой-то момент аж захрипел, но от того звучало пизже. А финальную часть этого куплета, где было про то, что теперь не надо никого играть и сгорать со стыда, Плакса проебывает в наглую, потому что… сейчас она относилась к другому человеку. Тому, которого он оставил рыдать в комнате, пока сам… Во все глаза и с глупой счастливой улыбкой пялился на одного единственного. Того, кто каждую отсылку выкупает ведь. И про весну вот это… Их же история началась не слишком романтично по меркам взрослых людей, но в этом был свой именно что подростковый шарм — трахнулись на вписке, блять. Были знакомы буквально всегда, в одном классе учились, а тут, блять… стрельнуло. И понеслась. И было это именно по весне. Весне, после которой следовало прекрасное лето, но ужасная осень… половина осени. Потому что вторую половину, оставшуюся, они теперь сделают самой лучшей, даже несмотря на всяких ублюдских маньяков, рыскающих по округе. Глеб-то и не понял, что сегодня не принимал никаких обезболов — он просто… сам не чувствовал боли в порезанном и заново зашитом горле, потому что рядом был Серафим. Серафим, с которым они натворили столько глупостей, совершили столько ошибок, но… все исправили. Потому что его замечательный, храбрый парень ради него взглянул в глаза своим самым главным страхам… и самому себе. Буквально разбил зеркало. И сейчас он ему поет. Поет то, что писал после расставания. У Глеба тоже много недропнутого скопилось — «Слякоть», «Лантана», вот и «Последний трек на стене», прости господи, но… сегодня у него настроение вдарить совсем свежим, пусть и пока сыроватым. И столько чувств в нем сейчас, столько крючочков в душе цепляется за каждую строчку песни, пропетой одновременно с таким надрывом и с такой нежностью… А ведь впереди была та самая ульта. У Серафима давно была записана музыка, а еще было штук тридцать вариантов текста, но ни один не вайбил достаточно. А тут, блять, просто разом… написал и все, хотя до этого не возвращался к «Крыльями» с конца лета. И сейчас он берет маленькую передышку, чисто чтобы выдать: — Могу забыть слова, не пиздите, я додумал это буквально ночью… Скромничает, разумеется. Но когда Давид подрубает тихую и особенно нежную музыку, которая потом взорвется любимым роком, Серафим все-таки добавляет: — Пиздуй, блять, к своей женщине, я тут дальше сам разберусь… Потому что, скорее всего, Лали будет плакать. Серафим и сам не был уверен, что сможет допеть ровно, потому что… переебало. В самом восхитительном смысле этого слова. И он вступает вот таким вот глупенько дрожащим голосом, внезапно начиная шепелявить, от чего тень одиночества внезапно превращается в сень: — Когда тень одиночества горько ноет внутри меня Возьми меня за руку, укрой меня крыльями У Глеба на груди — ебучий голубь с нимбом. Ну, Голубин типа, все дела. Но при условии, что раскрытые крылья пташки были расположены четко под острыми ключицами, это звучало буквально как самый настойчивый призыв его обнять. А дальше… изначально у него там было «ты сильная». Но вот это звучало как будто бы противно так, мол, ты ж, блять, сильный, а я нихуя делать не буду, терпи меня… А Серафим-то делать хотел. Еще как хотел. — Эта боль не закончится, — поет он, потому что очевидно ведь, что как минимум пока пиздец от них никуда не денется, но это вот именно пиздец внешний, а внутри у них… все идеально, — но я знаю: мы сильные Держи меня за руку, обнимай меня крыльями… и люби И вот у самого-то уже реально ком в горле. Но такой вот именно, как… от переизбытка самых теплых чувств. И приходится в проигрыше губы жевать, пялясь исключительно на вполне себе звездное сегодня небо, чтобы… ну не разрыдаться же после первого припева, ну нет!.. — Я забываю, как часто я предавал Как возвращался и падал к твоим ногам И как оправдывал пропасти на пути Лишь бы блудить Упал, блять. Буквально же из окна и вывалился. После того, как предавал, натворил всякого дерьма… приполз, потому что хотелось домой. И ведь мог любой ответ услышать, мог вполне справедливо быть посланным нахуй… а его сейчас занежили всего, залюбили, зацеловали, и… Так ведь, блять, теперь всегда будет. Всегда. — Человеку ведь побоку на все нормы морали, чтобы уйти В бесконечные поиски с кем бы плавиться в похоти и любви Любви Порешал все просто… даже не ночью. Одним мгновением. Ведь вчера, когда Серафим сел к Глебу на кровать и погладил его по щеке, он уже понимал, что… не сможет уйти. Больше никогда, кто бы там что не говорил, кто бы что не думал… Он свое давно нашел, просто тупил, блять, как последняя идиотина. И вот когда второй припев повторяет, вот реально совсем глотку рвет. Из сегодняшних зрителей сентиментальная Анжелка-шипперка рыдает навзрыд, пока ее успокаивает такая же расчувствовавшаяся Вика… и воющий громче всех Коля, обнимающий обеих. На своих Серафим не смотрит, потому что… блять, вот сейчас на Глеба взглянет, совсем поплывет, а ему… допеть надо… Там в конце красивое… — Все мы ангелы, демоны Все в уме и безумны Тычем пальцами в вены Или лезвием в струны Ходим по тонкому льду мы Заблуждаясь в морали По привычке волосы себе растрепал, что пиздец, превращая их в гнездо, находил миллион кругов по Лалькиному подиуму, чтоб все там на «Мисс Волшебный Иисус» обзавидовались… И тогда вот все-таки посмотрел. И отвести взгляд уже не смог. Перед ними все ебать как плыло, потому что ебанные слезы от переизбытка чувств все-таки полились, но… Глеба Серафим видел исключительно четко. — Гони моих бесов Храни мои тайны, — совсем тихо заканчивает он, и… каких же трудов стоило, блять, не уронить микрофон… И таких же усилий стоило Глебу не ебнуться нахуй, запутавшись в собственных ногах, когда он поднялся из-за столика, чтобы… на крыльях к Серафиму и понестись. К счастью, сцена не особенно высокая, и к моменту, когда он ее достигает, Плакса и сам с нее спрыгивает, потому что видит, чувствует этот порыв Голубина… Да, он его игриво куснул на сокрытие информации о сотрясении почти на глазах у всех, но вот засосать… засосать ещё, вот чтобы у всех на глазах, не успел. Прежний Глеб бы никогда не вытворил подобного не за закрытыми дверьми, но новый… Черт возьми, они, выходит, оба наконец созрели и буквально… повзрослели?.. И Голубин сейчас его целует. Ловит его лицо в свои ладони, обводит большими пальцами татуировки над скулами и… впивается в его губы, блять. Потому что они сильные, потому что… никакие тайны хранить больше и не надо. Глеб, блять, тоже вышел из шкафа, ага. — Не припиздел, что я ахуею, — усмехается он, отстранившись лишь тогда, когда им обоим перестает хватать воздуха. — Это пиздец разъебище, родной. И… я очень сильно тебя люблю. И да — он прекрасно осознавал, что говорит это в моменте, когда Серафим ещё не успел отложить микрофон. Потому что вообще-то ему хочется кричать, петь, вопить на весь мир, что это — его самый лучший парень, и вместе они все преодолеют. На всю вселенную, а не только на всю школу. Лали действительно ревет — но делает это очень аккуратно, постоянно промакивая глазки припасенными салфетками. В конце концов, зря она что ли наносила практически неоновый, блестящий, перламутрово-переливающийся макияж на глаза с острыми стрелками и стразами на манер «Эйфории»? Хорошо, что додумалась использовать водостойкую тушь и подводку. А вот носиком своим маленьким все же шмыгает от переизбытка чувств, смотря на то, как ее лучший друг светится… будучи теперь по-настоящему счастливым. — Пойдем? — в последний раз всхлипнув, спрашивает она у Давида. — Мне тоже подиджействуешь. Я там все биты сама писала в проге, поэтому они сырые очень, и мне очень пригодится рука мастера… твоя, разумеется. Сейчас ведь ее очередь. И надо прийти в себя. — А я думал, это само собой разумеющееся… — тихо смеется Давид. И он просто не мог не притянуть ее к себе, чтобы обнять, мягко целуя в щечки, а потом уже полноценно в губы. — А я тоже буду плакать? У сцены Серафим передает все еще предательски трясущимися пальцами микрофон Лали, шепнув лишь короткое: «Ебашь, моя хорошая». И сделал он это чисто в перерыве между шальными поцелуями, прерываемыми исключительно на признания в любви, ведь… он сейчас себе шесть пар крыльев отрастил, как серафим настоящий. Вознесся, блять… А Давид с особенно трепетным предвкушением подает Лали руку, чтобы помочь ей подняться на сцену, и, снова поцеловав ее, возвращается за диджейский пульт. Они специально договорились вообще никоим образом не говорить друг другу о том, что будут исполнять сегодня. Деймур знал, что даже для лучшей подружки Серафима это оставалось секретом, и… Они ведь, блять, на поминках. А у него сейчас сердце трепещет в груди, буквально выпрыгивая из нее от любви. И он с таким восторгом наблюдает за тем, как его прекрасная женщина возвращает микрофон на стойку, бросает на него последний лукавый взгляд, на который Давид отвечает воздушным поцелуем и показывает пальцами сердечко. А потом… он включает незнакомый ему бит. Эту песню Лали написала ещё летом, когда Давида не знала. Тогда у нее вообще был максимально страдальческий вайб — она считала, что своей сказки никогда не дождется, что придется рано или поздно сломаться и лечь под Депо или ещё кого-то из навязчивых ухажеров, не видящих в ней ничего больше идеальных мордашки и тела и статуса королевы красоты… «Beauty Queen». Так и называется эта песня. И с самого начала Лали мягко тянет именно на английском, а не русском, потому что идеальное произношение — одно из требований конкурсов: — All that she wants (that she wants) All that she needs (that she needs) I want your love (want your love) My beauty Queen Она просила любви королевы красоты… у самой же себя. Потому что была свято уверена, что ее никто никогда не полюбит. Что любви либо вовсе не существует… либо именно она ее и не заслуживает. Все изменилось с появлением Давида. — Baby beauty Queen, королева красоты Почему же тогда мальчики не дарят ей цветы? Её волосы, как шёлк, её губы — идеал Почему тогда любовь ещё никто не предлагал ей? Этим вопросом она задавалась очень долго. Лали постоянно предлагали секс. Когда она была помладше, это было старшеклассники. Когда выросла, наоборот, стали липнуть даже малолетки, у которых едва начали расти усы. И даже физрук и математик… это было так унизительно. Лали хотела быть принцессой. Она стремилась к идеалу. Но сама не понимала, что уже идеальна, и именно это играет против нее. Никто не видел в ней что-то большее, кроме… куклы. — Твои слёзы бриллианты, алмазы Всё наладится, поверь, но не сразу Она в это не верила, когда писала эту песню. Просто… старательно пыталась себя убедить, что нужно ещё чуть-чуть подождать. Сама себе внушала надежду… которая по итогу оправдалась. — Твоё имя на устах у всей школы Пока ты листаешь дома альбомы Но ты не знаешь, как ты красива Когда все смеются, а ты молчалива Они говорят, что ты фальшива Это несправедливо Никто не любил ее по-настоящему, пожалуй, кроме Серафима и Вики… и позже Глеба, который буквально отгонял от нее Артема, зная его, и на что он способен, лучше всех. Но это все было не то. Любовь… платоническая, дружеская. Зато Лали познала очень много хейта из зависти. И именно об этом Лапина поет дальше после того, как повторяет припев на английском под слащавенькие биты, напоминающие саундтреки к подростковым американским фильмам нулевых. — Все завидуют тебе, ты прекрасней, чем Луна И никто не знает, почему ты до сих пор одна И на этой строчке Лали мельком бросает взгляд в сторону Давида. Уже не одна. — Каждый хочет быть с тобой, но стесняется сказать А ты думаешь, весь мир тебя не хочет замечать, нет А вот эти строчки… уже можно отнести к появлению Деймура в ее жизни. Она же так долго страдала от, как она была уверена, безответной любви к учителю… даже и не позволяя себе осознать, что все взаимно. И в конце, когда Лали вновь пропевает иностранный припев, она, нахватавшись от лучшего друга, тоже меняет строчки, обращаясь конкретно к Давиду: — She wants your love Your beauty Queen И даже протягивает к нему руку. А Давид… на самом деле, такой перед ней слабый. Ведь в ту же секунду, как Лали только начала поднимать руку, он уже выскользнул из-за диджейского пульта, ловя ее ладонь в свою. Их пальцы переплетаются, и Деймур едва не роняет стойку с микрофоном в момент, когда порывисто притягивает Лали к себе, словно в танце. — Именно, — говорит он. Давида с его хорошо поставленным учительским голосом прекрасно слышно даже без микрофона, но… не то что бы его сейчас волновал хоть хоть кто-то из присутствующих. Его вообще сейчас не волновало ничего, кроме этих карих глазок напротив, светящихся любовью, которые смотрели в его серые, такие же горящие. — My beauty Queen. Он специально повторяет эту фразу с ужасным русским акцентом, тихо смеясь, а потом просто… Они не зря заняли сейчас такую чисто танцевальную позицию, ведь Давид, пользуясь этим, наклоняет Лали, словно в танго, и снова целует. Сладко, тягуче, нежно, снова и снова подтверждая, что для него нет никого, прекраснее нее… Кажется, кто-то из его мелких поклонниц даже падает в обморок, задохнувшись от возмущения. Но Давиду… так поебать. В какой-то момент им перестает хватать воздуха, но он отстраняется лишь для того, чтобы дать им небольшую передышку, а потом снова прильнуть к ее губам. И снова. И снова. И снова… Пауза между песнями затягивается. Давид все никак не мог заставить себя отстраниться от Лали, и она тоже не то что бы хотела, но… У нее был заготовлен еще один сюрприз. И это заставляет все-еще-пока-Лапину капризно указать ему наманикюренным пальчиком в сторону пульта, требуя включить. — Слушаю и повинуюсь, госпожа, — смеется Давид, но в итоге все равно целует ее снова, чуть прикусывая нижнюю губу. И все для того, чтобы вкрадчивым шепотом уточнить: — А ты еще раз зажмешь меня бедрами? В наказание за непослушание… — Давид!.. — пищит Лали, которую аж мурашит и от такого поцелуя, и от того, что… у нее все еще включен микрофон, блять. И в этот момент, густо краснея от одних только воспоминаний о том, как он с утра утянул ее на свое лицо, Лали все же вспоминает и о конспирационной операции — ищет глазами в зале Депо. И находит же. Блядь корежит, что пиздец. Как и… большая часть собравшейся школоты огромными глазищами хлопает, потому что подавляющее большинство здесь — чертовы девственники, а их учитель только что сказал такие страшные развраты… Но, к счастью, злодейски смеющийся Деймур в этот момент уже включает новую песню. О, сейчас она ему покажет!.. — Back to school I'm back to school Back to school I'm back to school, — и начинает она вновь с английского, чтобы потом… О, эту песню Лапина написала буквально в начале этого месяца, когда ещё в душе не ебала, что когда-нибудь решится ее исполнить, потому что… не знала, даже представить не могла, как все обернется… и что она заполучит того самого единственного. — Каждый день в школу я прихожу И ты надеешься, что в этот раз я что-то решу Но я опять пишу все работы на два Ведь мне так нравится, что все потом решишь за меня Пока здесь нет прямого обращения. И припиздела, конечно, про двойки — Лали, наоборот, старалась по его предмету, как могла, старостой ради него стала… — Мои глаза в твои глаза, я каждый день сажусь назад Сдавать экзамены мне в лом, ведь папа купит мне диплом А эти строки были пропитаны иронией специально — Лали же из семьи мэра. Южный Порт фактически принадлежал Лапиным, и многие считали, что папуля своей дочурке все организует без каких-либо усилий. Но потом… — И я не слышу, что ты говоришь Мне на учебу наплевать — сегодня я иду на движ Это, конечно, было про вечные тусовки у Артема дома. Те самые, на которые изначально Лали ходила, чтобы справиться с внутренней болью, а потом… Потом для того, чтобы быть к Давиду ближе. Соседи же. И вот теперь… Припев, блять. — Я намекаю каждый день, что нравишься ты мне Но только школа и уроки в твоей голове Изначально Лапина побаивалась петь эту песню при всей старшей школе, но раз ее прекрасный король лев решил, что пришло время феерично рассекретиться… И ведь она действительно всегда ему старалась намекать, будто бы ее любовь нельзя было увидеть в одних только томных вздохах и огромных оленьих глазках. И действительно ведь была уверена, что в его голове… она столько же места не занимает. И короночка: — Но что мне делать, как же перестать любить тебя? Раз ты учитель — научи скорей уже меня И она специально повторяет припев ещё раз, делая особенный акцент на последней строчке — а ведь ее учитель уже всему ее обучил… Что только что доказал своей даже не двусмысленной, а прямой фразой про бедра при всех. — Вечер, клуб, я танцую одна И никого не замечаю, но увидела тебя И это тоже про вечеринки Кулика — Лали на них отрывалась, как могла, надеясь самой у себя выбить из головы всю дурь, но ни на кого, кроме Давида, и ни на что, кроме окон его дома, смотреть и не могла. — Когда со мной ты рядом, то нету проблем И мое сердце улетает 150 bpm И это — очевидный факт тоже. Давид — главная контра для любого плохого настроения Лали, для ее внутренней тьмы и депрессии. И она уже пыталась называть ему эти бесконечные сложные числа в математике, чтобы попытаться хоть на процент объяснить словами, насколько сильно его любит. — Мои глаза в твои глаза, теперь я верю в чудеса Ты за руку меня берешь и к выходу уже ведешь И я не знаю зачем я тогда Остановилась и сказала тебе все эти слова А вот это четверостишие было добавлено ею в песню уже только на этой неделе, чтобы… просто дать Давиду понять, насколько ей было страшно… когда она его впервые его поцеловала и впервые рассыпалась в открытых восхищениях им. Вот тогда, когда он просто взял и вывел ее из школы, и там, на парковке… они наконец сделали друг к другу полноценные шаги. И снова и снова Лали повторяет припев… — Но что мне делать, как же перестать любить тебя? Раз ты учитель — научи скорей уже меня… Первого сентября этого года к педагогическому составу школы Южного Порта официально присоединился Давид Игоревич Деймур — руссовед, вчерашний выпускник педагогического. За неимением альтернатив и с искренней уверенностью, мол, молодой, все потянет, ему немедленно впихнули классное руководство над выпускным и, объективно говоря, одним из самых сложных классов. И хотя в его голове все еще было светлое знание, как все должно быть правильно, Давид, впервые оказываясь перед классом, сразу хотел быть им другом, а не какой-то конченной мразью, которая сделает все по методичке, но зато его будут с ужасом вспоминать даже много лет спустя после выпуска. А потом… он просто, блять, увидел шоколадные глазища самой прекрасной девочки с первой парты, и пропал. Научил, получается? И сейчас Давид просто светится от абсолютного восторга и самой всеобъемлющей любви. Он снова покидает диджейский пульт еще даже до того, как песня официально заканчивается, и сам снова целует Лали, но это такой… Если в первый раз — прямо засосал, то сейчас этот поцелуй был переполнен сладкой нежностью и таким очаровательным трепетом. Буквально держал в своих руках, как куколку, и целовал, как самое драгоценное сокровище в мире. Хотя почему «как»? Ведь все абсолютно так и было. Он любил в Лали все — шелк волос и мягкость кожи, любил ее глаза, любил смех, любил плачущей и радующейся, любил, как она рассуждает, любил одевать, любил раздевать, любил днем, любил ночью, любил… всегда. Иногда у него у самого предательски захватывало дух от того, насколько абсолютным было это чувство. Он не представлял себе мир, в котором не было Лали, и после встречи с ней все разделилось буквально на «до» и «после». Жизнь без Лали и самая настоящая вечность с Лали. Разумеется, он всегда выбирал второе. И сейчас этот большой и страшный лев снова мурчит, когда мягко целует ее в нос и шепчет: — А теперь моя принцесса подиджействует мне. Мне очень нужно твое присутствие на сцене для моей ответочки. Для большинства из присутствующих пиздюков шоком было то, что чел, который затирает им про запятые и пиздит за «пошлите-пойдемте», поет. И, как оказалось, поет-то пиздато. Но вот то, кому будет посвящена песня, шоком не стало уже ни для кого: — Она дала обещание, о да Поцеловать на прощание до утра Хотя бы раз возвращайся сюда Я буду ждать тебя, дура Ну а пока тебе спою Десятиклассницы немедленно зашептались на тему того, что он называет свою девушку «дурой». И ведь только Лали могла понять, что это далеко не оскорбление, а такое вот… деланное ворчание, пропитанное любовью. Ведь он был в тихом ужасе, когда узнал, что Лали всерьез думала, что она ему неинтересна. Ему, забывающему все конспекты к урокам каждый раз, стоило их взглядам просто встретиться!.. Ему, сходящему с ума от того, что потерял голову от своей ученицы. Ему, пошедшему против всех, чтобы сейчас… Называть ее своей. — Она рано повзрослела на песнях Ланы Дель Рей Разумеется, любимая женская исполнительница. Давид раньше не слушал, но теперь знал все треки буквально наизусть — потому что их любила Лали. И вот «Лолита», пожалуй, очень вайбила их сегодняшним вечером. — В её сумке уголовные дела на всех парней Там и на будущих, на бывших, на богатых или нищих Это, в общем то, не важно для истории моей А это — очевидная отсылка на будущее следовательницы… и небольшой дисс в сторону их главной головной боли сегодня. Давид все-таки отвлекается от Лали на мгновение, чтобы найти глазами Депо, и обнаружить, что жертву для своего алкогольного варева Виола все-таки нашла. Кулик явно пил далеко не первый стакан, а вспоминая эту загадочную бутылку без этикетки, Давид не был уверен, что сегодня он не начнет блевать. Ну, оно и к лучшему, на самом деле, да? Не сможет… натворить никаких дел. И это даже заставляет выдохнуть, продолжая снова петь лишь для одной Лали: — Эта девочка-блондинка, как будто бы из картинки Это девочка-блондинка с фильма 18+ Вот уж, блять, у них точно постоянные фильмы с соответствующим рейтингом… Но Давид никогда не видел ничего неправильного в том, что на все тысячу процентов желает свою девушку и душой, и телом. Ведь духовное — бесспорно, важно, но без физического полноценные отношения просто невозможны, ведь… любовь — она должна быть во всем. Именно в этом абсолюте. И, раз уж сегодня у них никто не поет оригинальный текст… это будет немного не в рифму, но… — Эта девочка-блондинка, моя вторая половинка И сегодня в первый раз я по-настоящему люблю! В оригинале у него было про «влюблюсь». Но все-таки влюбленность — это слишком мелкое слово для описания всех его чувств к Лали. Влюбленность — это более поверхностный вариант, а вот любовь — это уже очень крепкое, сильное чувство, которому не будет преградой ничего. Как показывает опыт, ни расставания, ни ссоры, ни даже… смерть. — Она каждую неделю меняла свой цвет волос А её жизнь вызывала один большой вопрос Подруга очень привлекательна, но антисоциальна Может в этом-то и кроется весь девичий гипноз Они не так давно обсуждали с Лали, что она очень хочет нарушить главное правило всех конкурсов красоты. Пока она должна завоевывать титулы «Мисс Волшебный Иисус», ей нельзя было красить волосы — в почете ведь натуральная красота. А Лали очень хотела сделать ярко-розовое амбре, и Давид заверил — будет. Все будет. А все остальные строчки… это про тьму. Про то, что все, что она считала в себе пугающим, отталкивающим, непривлекательным — для него было абсолютно прекрасным, ведь Давид любил в ней все. — Восемнадцать через полгода и тогда будем вдвоём Так что давай оставим это на потом Полгода, которые, блять, для него точно станут бесконечными. Полгода, отделяющие от того, чтобы полноценно сделать ее своей, чтобы пока-еще-Лапина официально стала новоиспеченной миссис Деймур. И вот это, на самом деле, настоящая пытка, но… Сейчас абсолютно довольничающий Давид буквально встает перед Лали за пультом на одно колено, повторяя: — По-настоящему люблю И сейчас я в первый раз по-настоящему люблю… Лали шарила за его творчество. Когда Давид узнал, насколько музыкальный класс ему достался, причем об этом тоже первой рассказала ему именно Лапина, то оно тотчас поделился с ней многим из своего личного творчества. Она любила все даже самое маргинальное — все эти «я везу тебя в лесополосу», «я буду ебашить тебя ногами» и, разумеется, «твои бывшие ебыри бездари…»… Но эту песню она не знала. Даже представить не могла, что Давид написал о ней такую полную нежности красоту, и теперь… теперь… Лали разревелась, когда Серафим пел «Крыльями», да, потому что она, сентиментальная на самом деле донельзя, была в полном восторге от такой нежнятинки и того факта, что ее лучший друг, брат почти был счастлив. Но сейчас, когда так же песню посвятили и ей… Кажется, сейчас не справится даже ее водостойкая тушь. Ведь это именно то, о чем Лали пела в «Beauty Queen», то, какой посыл она туда вкладывала. Красивая девочка, в которой никто и никогда не видел ничего большего. Никто, кроме Давида. Никто до него. Она плакала раньше, что тому же Депо было сложно хотя бы подарить ей цветы, а теперь самый прекрасный мужчина на свете посвящает ей песни. И теперь уже Лали выбегает из-за диджейского пульта, хватая Давида за протянутую к ней руку, чтобы поцеловать пальцы. — Для меня никогда… никогда ничего лучше не делали… — шепчет она сквозь слезы. — Никогда не понимали… У нее же ещё за тяжелое лето скопились песни. «Адреналиновый укол», в котором Лали пела о разрушении собственной личности, «Девочка-Беда», где она напрямую жаловалась, что ее никто не любит, не ищет и не понимает, что ей хочется сбежать, но ей некуда идти… Теперь есть. И как же тяжело будет вынести оставшиеся полгода им обоим… — Я тебя люблю-ю-ю… — тянет Лапина, едва ли не подвывая. — Я тебя… так сильно… так… сильно… А это она еще пока не знала о второй песне… И о том, что сейчас Давид сделает для нее еще лучше. И будет повторять это снова и снова, каждый раз вознося все выше и выше, делая счастливее и счастливее… И сейчас Давид ее от себя не отпускает, привлекая к груди. Рубашка быстро намокает от слез счастья, а он все тихо смеется, когда целует ее в макушку, заверяя: — А я тебя люблю еще в число TREE раз сильнее. Число ТREE(3) — невероятно большое число, которое на много порядков превосходит предыдущего рекордсмена, число Грэма, которое вносили в книгу рекордов Гиннеса как самое большое число, которое когда-либо использовалось в серьезном математическом доказательстве. Он специально, блять, узнавал. Вот и пригодились беседы с самым страшным физиком всея Южного Порта Сергеем Олеговичем. Не отпускает Давид Лали и тогда, когда возвращается с ней к диджейскому пульту, потому что ему жизненно необходимо было спеть следующую песню. Он весь день изнемогал, представляя реакцию Лали, и очень… очень хотел об их любви кричать на весь мир. Давид уже отличился за сегодняшний вечер, но хотелось еще громче, еще ярче, еще сильнее… И все равно при этом не иметь возможности представить полный масштаб его любви к этой невероятной девушке, изменившей все. Так они и идут, путаясь в ногах, но Давид держит Лали, не позволяя ей упасть. Он откладывает микрофон, чтобы одной рукой настроить все, а второй не прекращая обнимать ее за талию. И вот тогда… — Я найду тебя в параллельной вселенной Потеряю себя где-то в чёрной дыре Через сотни лет выгорю, как комета И на скорости света не увижу других Концепция параллельных вселенных Давиду всегда очень нравилась, но лишь с Лали он смог прочувствовать ее по-настоящему. Он был уверен, что они были вместе и в миллионе вселенных до этого. Они были бы вместе… какой-нибудь вампирской знатью. Они были бы вместе, если бы стали оборотнями. Давид был бы огромным львом, а Лали — прекрасной ягуарессой с подведенными глазками. Она ему такую в тик-токе показывала. Они были бы вместе, если бы стало какими-нибудь магами, если бы Смерть все-таки попыталась разлучить их — поебать, они бы просто выебали ее в рот, превозмогли бы все законы жизни и пространства, но были бы вместе. Они были бы вместе в разных эпохах, в разных местах, они были бы вместе, даже если бы изначально не знали друг друга вовсе… Они были и всегда будут вместе, блять! — Стоя перед бесконечной пропастью интерпретаций Есть всего лишь три минуты, чтобы под гитару сбацать И может быть в это время, но в соседнем измерении Я в лучшей версии себя на пике карьеры Даже если бы он был каким-нибудь известным музыкантом, а она — бедной забитой девушкой из… церковной семьи. К чему ему вдруг в голову пришла церковь, Давид в душе не ебал, однако… — И там всё, везде и сразу: Полуголые фанатки, миллионные контракты Бабки, бабки, сука, бабки Даже если, вероятно, всё известно о маршруте То зачем там оставаться, где тебя уже не будет? Это — ответ. Ему не нужны никакие другие женщины. Ему не нужны миллионы, слава, известность, какие-нибудь туры, потому что это все не будет иметь смысла, если рядом не будет Лали. И влюбленные школьницы, как одна, вздыхают несчастно, понимая, что да, их отшили окончательно… Он ведь сейчас буквально пел о любви всей своей жизни, баюкая ее саму в своих объятиях. Давид снова повторяет припев, но в этот раз уже почти мурлычет его на ушко Лали, не переставая после каждой строчки ласково целовать ее в висок и гладить по спине. И в этот момент, действительно, ничего вокруг не имело значения, кроме нее. Его настоящего сокровища, его солнышка, принцессы, самой любимой, самой невероятной… Страдалец Депо так скрежетал зубами, что сейчас, наверное, должен был стереть их в пыль. — Давай с тобой представим, что есть такой аппарат Который перемещает в другие миры народ Не важно, зачем и как, и кто там уже живёт Он просто перемещает туда и наоборот И чтобы тебя найти, придётся туда войти В рандомном порядке кнопки нажать и лететь в пути Возможно, всё позабыв и даже с ума сойти В космическом аппарате галактики посреди Сюда любые обстоятельства можно приплести. Ну… он — демон, она — ангел. Он — лечащий врач, она — пациентка психбольницы. Он — священник, она — заблудшая душа, за которой гонится демон. Он — дрессировщик цирка, по совместительству ебучая хтонь, она — талантливейшая воздушная гимнастка. Миллион обстоятельств, которые могли бы помешать им быть вместе. В конце концов, он — учитель, она — его ученица! И на все это один ответ: — Я не знаю, может, наши времена худшие в мире И я в худшем городе сижу на худшей квартире А, может, мы для жизни выбрали не лучшую планету… — Секундная пауза, чтобы чуть отстранить Лали от себя и закончить, смотря ей прямо в глаза, таким важным: — Но зачем вообще другие, где тебя уж точно нету? А последний припев Давид просто… недопевает. Ведь он вполне осознанно выбирает занять свой рот вещами еще более приятными. Например, утянуть Лали в очередной сладкий поцелуй… На его щеках остаются ее слезы, а собравшаяся школота пребывает в самом настоящем шоке — их учитель целовался с одиннадцатиклассницей на сцене едва ли не больше по времени, чем пел… Анжела, кажется, прямо сейчас строчит фанфик в заметки, а остальные их одноклассники между собой едва ли не ругаются — кто раньше понял, что между этими двумя что-то происходит… А Давид и Лали тем временем переходят к своему последнему исполнению на сегодня — их первый полноценный фит, пришедший им в головы в тот день, когда Лали едва не утопила Депо в джакузи, и они очень много рассуждали — что такое хорошо, а что такое плохо… Ведь тогда Лали это действительно очень волновало — ох уж это черно-белое мышление, эта внутренняя тьма, эти Одетта и Одиллия… — Что такое хорошо? Что такое плохо? — вопрошает своим низким голосом Давид в микрофон. — Что такое хорошо? Что такое плохо? — мягко подхватывает за ним Лали. И тогда начинает ебашить такой смачный рейвовый бит, что несчастные школьники вмиг, радостно визжа, решают, что пора начинать слэм, а сами Давид и Лали вовсю флексят на сцене, отдаваясь музыке, на контрасте с тем, какую нежность являли всем до этого без капельки стыда. И так и начинаются их рассуждения друг за другом: — Хорошо — когда ебашит музыка из тачки — Плохо — когда у подружки дома нет заначки — Хорошо — когда накрыло, хоть ты и не user — Плохо — когда накрывают мусора на тусе Буквально договаривают друг за другом, упоминая в тексте, в том числе, и тот их прогул целого школьного дня, за который Давиду потом влетело от Нюберга… но суть была не в этом. Суть была в припеве. — Что такое хорошо? Что такое плохо? Я тебе не расскажу, сам не знаю толком Что такое хорошо? Что такое плохо? Если честно — не ебу, мне вообще, бля, похуй! Первый припев был именно от Давида, и последние строчки он буквально со всем возможным драйвом в микрофон прокричал. И Лали знала почему — это именно то, о чем он ей говорил, когда она терялась в собственной личности, не понимая, нужны ей все эти… идеалы или нет. Давид всегда говорил, он любит ее любой. Что любит ее любой. Что, собственно, доказал своими сольными песнями. И «плохо» — это, пожалуй, заводить отношения с несовершеннолетней ученицей. Как жаль, что им похуй. А вот во втором куплете они меняются, и теперь строчки про «хорошо» поет Лали, а про «плохо» — Давид. — Хорошо — когда на хате ночью нет родителей, — поет Лапина, уже не скрывая лукавства в голосе, ведь то, что они вытворяли, пока ее мамы и папы не было… — Плохо — когда твою девочку с другим увидели, — а эта строчка от Давида — прямой, блять, дисс на Депо, который раньше и впрямь считал Лали… своей, не имея на нее никаких прав. И второй припев… уже идет от Лали: — Что такое хорошо? Что такое плохо? Я тебе не расскажу, я не знаю толком Что такое хорошо? Что такое плохо? Если честно — не ебу, мне вообще, бля, похуй И вот тут… себя отпускает уже она. Признает окончательно, что она — не хорошая и не плохая, что она не обязана быть идеалом в общем понимании, ведь важнее всего… быть идеальной только для одного, своего самого любимого человека. Школота, конечно, в ахуе от того, как их литератор откровенно матерится со своей девушкой на сцене на вечеринке, но им, кажется, все заходит — на последней долбежке мощного бита они едва ли не организуют стену смерти, а сами Давид и Лали в это время кружат на самом подиуме, сцепившись руками, сначала в одну, а потом в другую сторону… И когда песня заканчивается, они спускаются обратно к своему столику аж запыхавшиеся — Глеб смеется, качая головой: — Что бы сказали наши предки, Лаль, на то, что мы тут устраиваем? — О, они бы решили, что мало водили нас на званые вечера и уроки этикета в высшем обществе… — смеется в ответ и она, вновь усаживаясь к Давиду на колени. — Пусть, — отмахивается Голубин, целуя Серафима в скулу, в нос и потом — в губы с вопросом: — Отпустишь, родной? Я тут бы тоже раздал… А у того в моменте в очередной раз дыхание перехватывает. Ведь этот вечер, которому предшествовали, блять, не самые приятные события, Серафим морально не вывозил, но… в самом лучшем смысле этого слова. И даже такой же не самый приятный разговор не смог испортить вот это абсолютное… счастье, блять. Прямо вот счастье. И сейчас, едва отстранившись от Глеба, весь такой ебать какой страшный и грозный гопник пялится на него с видом глупенького котенка, который впервые увидел новогоднюю елку и ее огни, выдыхает: — А это, блять, нормально, что ты еще никуда не ушел, а я уже соскучился?.. Его развезло. Сначала от того, что пел сам, потому что… бля будет, он в жизни ни для кого не пел так. Потом, блять, вот эти двое. Просто… эти двое!.. Нет, блять, он, вообще-то, всегда был правой рукой предводительницы их партии «Давид Игоревич — царь и бог», но вот что-то в моменте напредставлялось там всякое… типа ебать, это же скоро он реально увидит свою драгоценную Лальку в свадебном платье!.. А потом и пузатую… и они, блять, собрались ребенка в честь него называть, о чем Серафим уже успел разболтать Глебу, умирая от переизбытка самых светлых чувств. А теперь… теперь, блять… — Блять, иди, пока я тебе на голову не залез, честное слово, — смеется Серафим, но в итоге еще один поцелуй себе напоследок все-таки урвал, в очередной раз напоминая: — Я тебя пиздец как сильно люблю. Разъеби меня полностью. Но вот стоило Глебу только отойти… если бы Лалька сейчас не сидела на коленках Давида, возможно, он бы уже сам кинулся к ней обниматься. Но за невозможностью это сделать приходится обнимать себя самого, страшно не находя себе места, и жалобно признаться: — Лаль, я сейчас от любви откинусь, это пиздец, блять, это просто, блять, самый восхитительный пиздец в моей жизни… — Согласна-а-а!.. — в тот ему тянет Лали, задыхаясь вместе с ним, ведь… Да, все вот это вот чудесное происходит при весьма страшных внешних обстоятельствах… но для любящих сердец ничего из этого не могло быть преградой. И только Лапина хотела сказать друг что-то ещё, как вдруг… заиграла музыка. Такая ненавязчивая, космическая почти… — Я хочу быть с тобой Одним целым, одним целым, одним целым Да. Глеб исполнял именно то, что напел Серафиму ещё с утра. И исполнял таким по-настоящему ангельским, высоким голосом… что тут и нельзя было признать ту агро-блондиночку, что выебывалась, например, в том же «Идоле». — Ты не подделка, нет Ее лицо вижу мельком Будто дьявол предложит мне сделку с ней Конечно, пусть тут в силу определенных законов и пелось все в женском роде, каждый понимал, о ком именно поет Глеб. И ведь… Мальвина покойная знала, что Голубин стал засматриваться на Серафима ещё в начале десятого класса. Все отрицал, ведь для него это действительно было сродни сделке я дьяволом — просто признать, что он хочет парня, но потом… — Помню наш первый раз, как сейчас Мой рассудок мутнел Все началось с этого, да. Нажрались, пососались в «бутылочке», а потом… просто не стали тормозить. Глеб не был девственником, но именно с парнем тогда делал это впервые. И, блять… он в жизни не знал никого, с кем это было бы так крышесносно, как с Плаксой. — Ты засела так глубоко В мое сердце, так глубоко Это — чистая правда. Даже эти два месяца тотальной депрессии… Глеб и взглянуть на кого-то другого не мог. Он, блять, умереть без него хотел. — Я не в числе всех тех дураков Что болтают без умолку Но дай ответ мне Я щас известен Но ты останься тут, в моем сердце Да, Глеб долго скрывался — он действительно не болтал понапрасну. Но сейчас… сейчас он буквально пел на всю школу о своей любви. Всепоглощающей и абсолютно самозабвенной. — Ты набираешь номер, но меня глотает омут Но из тьмы меня спасешь только ты А это — о том, как Серафима послала Аня, когда тот пытался связаться с Глебом. Он действительно хотел сдохнуть вчерашним вечером, и только появление его Плаксы его… и спасло. Вознесло. Сделало таким любящим и счастливым, что теперь… Голубин без преувеличений хотел так залюбить Серафима, чтобы тот аж взвыл и отбивался. Додать ему все то, что не давал раньше, сполна и даже больше. И просто… — Я хочу быть с тобой Одним целым Я хочу быть с тобой Одним целым То самое чувство, когда ты настолько любишь, что хочешь поселиться у любимого за ребрами и страшно оттуда рычать на всех, кто хоть слово плохое ему скажет. Или же… наоборот, спрятать его в себе. — Одним целым, — ангельски допевает Глеб и улыбается так мягко, но и лукаво одновременно, смотря четко на Плаксу и… Ожидая его реакцию. — Он ж, блять… он ж мне ее… утром только пел… — сбивчиво шепчет Серафим, у которого опять, блять, знатно тряслись губы. Это ведь… выстрадали, блять, друг друга буквально? Это вот надо было… проебаться по всем фронтам, ошибаться, расстаться вообще, чтобы в итоге… осознать, насколько сильно друг другу нужны. Сильнее, чем воздух, чем, блять, вообще… да сама жизнь. Потому что ее вот, оказывается, и нет, пока рядом нет Глеба. Потому что без него вообще нихуя смысла не имело, а сейчас заново обрело, и… И сейчас у Плаксы реально ноги подкашиваются, когда он просто подорвался. И щеки с непривычки аж болят от того, как улыбался, пока, блять, пальцами показывал сердечки и слал воздушные поцелуи, абсолютно по-идиотски глотая слезы… А они, между прочим, от счастья как будто бы даже и не такие соленые… — А мне, блять… меньше ждать… — не без труда лепечет Серафим. И хотя он смотрит все еще только на Глеба, Давид чисто интуитивно понимает, что обращается он к нему. — Тебе — до апреля… а мне всего-то до января… — Это то, о чем я думаю? — лукаво интересуется все еще слишком довольный после их выступления Деймур. А сейчас, блять, как-то даже… еще сильнее задовольничал… — А хули, блять? — даже смеется Серафим. — Типа… нам официально нельзя… Но колечко раздобыть мне ж никто не запрещает, да? Потому что… блять… Да потому что это… все. Эндгейм, блять, абсолютный, как Лали и сказала. И пока Серафим с трудом боролся с желанием сорваться на сцену и просто злодейски задушить Глеба в объятиях, оказалось… что, вообще-то, он очень удачно встал… Потому что Глеб тянет к нему руку сам, приглашая: — Родной, у меня тут ещё одна песня осталась… и я бы хотел спеть тебе как бы… лично, — и на мгновение переводит лукавый взгляд на их учителя, заявляя: — Знаете, Давид Игоревич, мне зашла ваша концепция параллельных вселенных… и мне в голову совершенно удачно пришло кое-что… в том же духе, да?.. Вы будете обязаны мне пятерку в четверти за схожие мысли гениев. Голубин себе песни включал сам — аппаратуру-то знал, как свои пять пальцев. И пока Серафим на так очевидно дрожащих ногах поднимается к нему на сцену, Глеб подрубает второй трек, начинающийся так же контрастно мягко и светло по сравнению с его предыдущим творчеством, как и предыдущий. И тогда… Он подходит к своему парню, беря его на руку… и просто прикладывая его ладонь к своему сердцу. Чтобы почувствовал, блять, насколько сильно оно долбит. — Во мне кодеин, пыль, я уже лечу Глеб-то тоже много торчал, пока с Депо тусил. И вчерашняя ночь… но суть не в этом. Суть в… — Плохие суки вокруг, но я однолюб Он был объективно одним из самых популярных парней школы — в их классе выделялся всегда. И из-за кучи бабла, и из-за своей смазливенькой мордашки, и из-за вайба этакого плохиша… Но правда была в том, что Глеб — действительно однолюб. Ни на кого за время разлуки даже взглянуть не смог. — Я думал, я умру там, я один умру Но пришел ты, я нашёл в себе силы встать Да, Голубин вероломно сменил задуманный женский род на мужской, потому что… кто им что сделает на школьной тусовке? Особенно в моменте, когда он поет на сцене, глядя в блестящие от слез счастья глаза своего любимого, все еще прижимая его руку к своей толстовке в районе сердца. И тогда… — Я уже тебя где-то встречал Походу в прошлых жизнях В прошлых жизнях Припев он поет особенно тоненьким голосом, вкладывая в эти строки всю возможную чувственность и… неожиданную для такого взрывного парня нежность. Кажется, что даже у самого глаза на мокром месте… потому что Глеб, как и Давид с его параллельными вселенными, уверен, что прожил с Серафимом далеко не одну жизнь. А там, где они не были вместе, они просто вероятно… ещё друг друга не нашли. И сразу после припева начинается максимально разъебный бит, в такт с которым Глеб просто… притягивает Плаксу к себе — теперь их очередь смачно сосаться на сцене. Но при этом так… бережно. И следующий куплет Глеб поет уже прямо Серафиму в губы, держа микрофон чуть снизу между их телами. — Раны уходят с моей головы Походу, меня лечишь ты Факт же, блять. Сейчас Глеб не чувствует ни физической боли в горле, ни… той моральной, что сидела в нем всю жизнь. И все благодаря Серафиму. — Над нами горят звезды Много боли в глазах Но я знаю, куда идти Меня не интересует AP Я нашёл что-то важнее Про боль… это ведь то же, что пел Серафим в «Крыльями». Но теперь они оба знают, что делать, знают, как с ней справляться, потому что… это просто нужно делать вместе. И вот Глеб повторяет часть про однолюба, особенно ласково улыбаясь, и никто не замечает, глядя на сцену, что в этот момент из дома выходит Андрей, чтобы просто… согласиться на эту домашнюю настойку Виолы. Своей чокнутой бывшей, которая сейчас аж начинает вокруг заботливо суетиться. Но ни Глебу, ни Серафиму… не до них. Ведь… — Я уже тебя где-то встречал Походу в прошлых жизнях — не раз Я уже тебя где-то встречал Походу в прошлых жизнях В прошлых жизнях И когда мощный бит повторяется, в этот раз… Голубин просто берет и опускается перед Серафимом на колени, вот садясь прямо на сцену, все еще держа его за руку… — Я так тебя ждал. — Ты… ты куда, блять!.. Ты… дурак… — абсолютно бессвязно суетится Серафим, пока пытается его поднять, а в итоге… просто рядом и валится. Так, что аж коленки отбивает нахуй, но тоже ведь боли не чувствует совсем, пока продолжает судорожно лепетать: — Это… это я буду перед тобой на коленях стоять!.. Ты… самый-самый любимый, самый… самый… да блять… Где, нахуй, слова, когда они так нужны? И какого хуя их сейчас так не хватает? Как и кислорода, но его Серафим набирать и не собирается, потому что он, блять, занят. Он так и обнимает за шею, опять начиная покрывать в этот раз гораздо более жадными поцелуями все лицо, пока не находит губы. И пусть, блять, все пялятся, пусть, нахуй, у малолеток будет ебать сколько контента для «Подслушано» их школы, пусть… Вот это сейчас… это просто все. Это даже пизже, чем какое-то вознесение, ведь… От того, как долбит сердце в груди, он, кажется, неиронично даже глохнет чутка. Потому что… ебать, сколько в нем жизни оказалось. А пока Серафим обнимает Глеба за шею, он чувствует абсолютно такую же пульсацию сонной артерии под пальцами, и… Не, это не показалось. У них реально, блять, даже сердца в унисон задолбили. Прямо вот идеальный такой четкий биточек, блять. И вот это осознание заставляет сорваться едва ли не на писк — как будто бы, блять, и не прокурил себе голос к ебеням. И тогда вдруг… — А я не шучу, — внезапно шепчет Серафим вполне себе четко Глебу на ухо. — Про колени. Понимай, как хочешь, разумеется, но… Вот в том самом смысле он еще тоже, блять, устроит, потому что… изнемогал. Потому что любовь абсолютным потоком лезла наружу, и ее жизненно необходимо было показать всеми доступными способами. А раз Глеб сам сказал, что у него с гортанью и связками все вполне в порядке… Серафим бы и совершенно неправославно послушал этот ангельский голосок и в других плоскостях… Но нет, блять, сейчас не про то!.. — Дорастешь вот… мелочь, блять… — А вот тут голос все-таки срывается, потому что… в жизни бы, блять, не подумал, что будет когда-нибудь кому-нибудь говорить… такое… А потом случился десятый класс. — И все, блять… Я тебя даже, нахуй, окольцую… потому что… это, блять, все, родной, это все, это, блять… И поебать, что все еще вполне себе включенный микрофон находится между ними, и как бы все равно все будет достаточно слышно. Похуй. Пусть слышат. Пусть, блять, пальцем у виска крутят, что ебанутый, но… Ебанутый. Встретил своего, такого же ебанутого, и все. И… счастье. И типа… и похуй, что не официально… Все равно надо восемнадцатилетия дождаться, а то нехорошо… — И так… чисто… для отчетности, разумеется… — А сам-то, блять, реально задыхается. — Выйдешь за меня, а? Нет, блять, я ж еще заебусь… я ж, блять, все по красоте сделаю… но вот так… Интереса ради… — Ты серьезно дурачок, если думаешь, что я отвечу тебе «нет», — смеется Глеб, легко целуя его в нос. — Чтоб ты знал, в том треке, что я ночью кидал на канал и удалил, я буквально упоминал, что еще летом мечтал о том, как мы вместе состаримся. Просто тогда я тебе этого не говорил. Идиотом был. «Последний трек на стене» действительно был сосредоточием его боли после расставания и от осознания, что Серафима гораздо счастливее делал Андрей. Но сейчас… Голубин видел в его глазах совершенно иное. Слышал в этом срывающемся от волнения и чувств голосе. И… — Горько тогда, ну! — пищит из-за столика смеющаяся Лали. — Я бы так не сказал, — подхватывает мягкий смех и Глеб. — Я бы сказал, что очень даже сладко. И вновь целует Серафима. Да так, что продохнуть вообще не дает, целует самозабвенно, до звездочек перед глазами, и только потом слегка отстраняется, шумно вдыхая. Остальные треки он Плаксе тоже покажет. Особенно хотел «Слякоть» — там-то тоже клялся, что будет ждать его. Столько, сколько понадобится. И если бы весь этот болезненный путь надо было пройти снова… Глеб бы это сделал. Ради вот этих глаз. — Пойдем, — шепчет ему Голубин. — Я слишком хочу сесть и уже тебя обнять полноценно. Тем более, что сейчас пора давать возможность спеть всем желающим. Так они и буквально сползают со сцены. Серафиму все-таки приходится в Глеба вцепиться, реально опасаясь, что он может наебнуться. С другой стороны, как будто бы… ну невозможно ебнуться, когда у тебя за спиной раскрылись крылья? И когда теперь ты абсолютно, безоговорочно вообще уверен в том, что ты не один. И так они и возвращаются обратно к облюбованному ими столику, четко успевая на целующихся Лали и Давида. Они, разумеется, не прерываются, и Серафим, недолго думая, тоже опять приникает к губам Глеба. И так вот все… идеально сейчас. Идеально настолько, что забываются все их проблемы — блядский Духоликий, предположительно, еще один блядский Духоликий, убийства всякие, угрозы… Какое-то время все молчат, просто нежась в объятиях друг друга. А потом Серафим внезапно оживает, интересуясь: — А мы ебанем Новый год на четверых? И всякое там Рождество… Ебанем же, да? Я, блять, хочу, мы ж теперь тут… как семья, скажите? — Как семья, — солидарничает с ним Давид. И вот ему абсолютно похуй, что с Глебом они реально лично общались мало. Он же тут… как будто всегда и был. И ладно, пожалуй, после этой миндальной связи с параллельными вселенными и прошлыми жизнями он реально согласен на пятерку в четверти… — Но ты куда погнал-то, брат? У нас впереди еще Хэллоуин. Ну, то есть ваш Осенний карнавал, да… Давид, конечно, сегодня нарушил все возможные школьные правила, но они же все-таки в России. И он знал, что официально его классу запретили праздновать именно Хэллоуин в учебных стенах. Но как только название меняется на Осенний карнавал, все сразу становятся резко «за»! — Хэллоуин… — явно рассеянно повторяет за ним Серафим, потому что в очередной раз залип на Глеба. — Блять, Хэллоуин! Они обычно угорали с Лалькой. Ей принадлежали все идеи, а Серафим соглашался на любой движ и позволял себя наряжать. Но теперь, при условии, что это будет первый Хэллоуин, который они будут встречать не только в компании друг друга… — А у нас будут парные костюмы, родной? — аж на месте подскакивает Серафим. — Не то что бы это вопрос с реальным правом выбора, потому что у нас точно будут парные костюмы, но…! — У нас все равно будут парные костюмы круче, — шутливо заявляет Давид, переплетая пальцы с Лали. — Есть у меня тут, блять, одна идейка… — Я для тебя надену все, что ты захочешь, — смеется Лапина. — Но есть мнение, что я догадываюсь… Она же видела у него дома вот эти вот полки с игрушками Человека-Паука в самых разных версиях и интерпретациях. И они уже сходились на том, что, как пара Питера Паркера, Мэри Джейн сосет, а с Гвен Стейси история слишком грустная, и лучшим выбором для него была бы… Черная Кошка — Фелиция Харди. Лали совсем не против напялить на себя костюм из черного латекса с большим вырезом, если сам Деймур наденет костюм Паучка, в котором… так хорошо будет кое-что обтягивать… — Мы тоже будем выглядеть безупречно, — белозубо улыбается Глеб, прижимая к себе Серафима крепче. — И про зимние каникулы — плюс вайб, я считаю. Отметим все. И Хэллоуин, и Новый Год… Но тут, пока на сцену внезапно собирается выйти другой Глеб — Викторов, который никогда не любил особенно светиться на публике… они замечают Андрея. Он уже выпил почти всю маленькую пластиковую бутылочку Виолы, шатался и… явно чувствовал себя очень нехорошо. И тогда… — Я разберусь, — вдруг выдыхает Голубин. — Не ссыте, все типа мирно. Мне реально надо бы и так с ним поговорить, помогу заодно. Я очень быстро. Лаль, мы ж зайдем в ванную на первом этаже? — Конечно, — кивает она. — Не скучай, Сим, обсудите пока грядущие праздники, — и вновь сладко целует его в губы, поднимаясь. А Плакса невольно как-то в руку его вцепляется, не давая уйти. И все смотрит во все глаза, смотрит, блять, и… Как бы нихуя особенного, он тоже не так давно вот так же убегал. Но при условии, что он уже дважды был в шаге от того, чтобы потерять Глеба насовсем… это едкое, гадкое, очень тревожное чувство внутри… Но своему самому любимому на свете парню он верит. И в него тоже верит. Но все равно в итоге так глупо просит: — Осторожнее только, ладно, родной? И как же, блять, всем, на самом деле, сейчас поебать на то, что на сцену поднялся Викторов… — Конечно, — вновь улыбается Глеб, коротко целуя Серафима в губы. Андрей дает увести себя легко — кажется, он даже не понимает, кто именно ведет его в дом. Просто шатается, плетется, путаясь в своих ножках-спичках… Пока основная часть вечеринки проходила во дворе, в доме, конечно же, практически никого не было — только в гостиной нашлась совсем маленькая компашка малолеток, играющая в бутылочку. Глеб, правда, уверен в том, что незапертые комнаты на втором этаже те, кто постарше, могут использовать для других целей, как обычно и бывает на подростковых тусовках… Но он для начала все равно ведет Федоровича на кухню — вроде блевать того не тянет, а умыться можно и не в ванной, а пока важно дать ему воды, поэтому Глеб маршрут и перестраивает. Конечно, он закрывает дверь, чтобы не мешал шум, и тогда… до Андрея и доходит, кто его увел. — Я раз… разберусь… сам… — заплетающимся языком лепечет он, вяло пытаясь Глеба от себя оттолкнуть, но по итогу неуклюже вписывается поясницей в кухонный островок. — Да ты на ногах еле стоишь, — вздыхает Голубин, отходя в сторону, чтобы налить стакан холодной питьевой воды из отдельного фильтрованного крана. — Давай, пей. Приходи в себя. Я хотел с тобой поговорить. — О чем это?.. — недоумевает Андрей. — Мне… мне о чем с тобой… — Тебе, может, и нет, — усмехается тот в ответ. — А я вот хочу тебе кое-что сказать. Как минимум — спасибо. Спасибо за то, что был рядом с Серафимом и помог ему выкарабкаться. Спасибо, что помог со Светкой. И… меня не было рядом долго. И я не знаю, как… — Вот именно, — пьяный Федорович же вдруг… снова всхлипывает. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, как он справлялся без тебя. Ты не видел шрамов на руках же, да? Не знаешь, что он отдавался не пойми кому. Не знаешь, что употреблял. И все для того, чтобы тебя, блять, забыть, чтобы боль эту унять, чтобы… Глеб хмурится, заметно… загружаясь и мрачнея. Нет, на Серафима он не злится — ни в коем случае. Каждый справляется с болью так, как может, и он сам виноват в том, что своим поведением толкнул Плаксу на саморазрушение. Он не злится и на Федоровича — видно же, что бухой в дерьмо, вот и не понимает, что несет. Злится Глеб только на каждую шваль, что посмела расстроенным и разбитым Серафимом воспользоваться. За то, что вообще посмели его касаться. И ему… самому больно думать о том, что такие воспоминания могут с его Симой делать. — Поэтому я и говорю тебе спасибо, — продолжает Глеб. — Если бы не ты, все могло бы… закончиться иначе. И… — Чувак… — слабо возражает Андрей. — Подожди, — Мягко продолжает Голубин. — Я хотел сказать, что… — Нет, чувак… — Да выслушай же ты!.. — Чувак, обернись!!! Чудом Федоровичу с абсолютно расфокусированным зрением удается заметить, что дверь за спиной Глеба беззвучно открылась, и из темного проема на кухню шагнул… Духоликий. И таким же чудом Голубину удается в последний момент, на ходу оборачиваясь, увернуться. Маньяк взмахивает ножом, и Глеб уже пытается напасть на него сбоку, повалить, но координация подводит — ему все еще было дурно после ночного передоза, хоть и в течение вечера это практически не ощущалось. Но именно рывок вперед заставляет все перед глазами помутнеть, а потом… приходит боль. Стакан с водой разбивается о пол в мелкое крошево стекла. Духоликий порезал ему плечо, отталкивая в сторону. В это же время Андрей даже не находит в себе сил полноценно закричать, позвать на помощь — из его пересушенного горла вырывается только жалкое сипение. Сбоку от кухонного островка есть проход в гостиную, где сидят малолетки, и можно попытаться попросить их о помощи… что Федорович и еле соображает сделать затуманенным алкоголем разумом. Но… не успевает. Когда его со всей силы толкают тяжелым ботинком в спину, он не успевает и выставить перед собой руки — так и ударяется лицом о мраморный кафель кухонного пола. Нос хрустит, нестерпимая боль разливается по всему лицу — аж искры из глаз брызгают. И тогда его грубо переворачивают на спину… чтобы воткнуть нож в самое сердце… глядя в глаза. Ребро хрустит от силы удара, Федорович жалко булькает, хрипит, пытаясь приподняться в последний раз… и просто обмякает. Зрачки навсегда расширяются, и взгляд… стекленеет. Но Духоликий на этом не останавливается. Втыкает нож в грудную клетку ещё несколько раз с влажным хлюпаньем, словно пытается убедиться в том, что убил… а в это же время Глеб, дуреющий от боли в разрезанном плече, на которое явно понадобится накладывать ещё один жирный шов, поднимается с пола — он смачно приложился затылком о кухонный шкафчик. В глазах двоится, но он все равно надеется швырнуть в Духоликого стул, но… видит тело Андрея, лужу крови, стремительно растекающуюся по белому мрамору, и… предательски зависает. Словно даже шов сбоку на шее запульсировал. И именно эта секундная заминка позволяет маньяку вновь замахнуться — он метает нож в Глеба, но промахивается совсем немного — Голубин инстинктивно отпрянул, и лезвие со стуком воткнулось в деревянный шкафчик. Но… Духоликий невозмутимо достает откуда-то из своего черного балахона второй нож, собираясь начать повторное наступление… Но в этот момент в проходе из гостиной появляются любопытные малолетки, который заинтересовали звуки борьбы. Девчонки визжат… парни, кажется, тоже. Духоликий сбегает через вторую дверь — через ту же, в которую до этого на кухню вошел. И Глеб мог бы попытаться помчаться за ним, попытаться остановить… Но вместо этого он не теряет надежды помочь однокласснику. Громко матерится на этих восьмиклашек, чтобы срочно вызывали полицию и скорую, а сам падает на колени четко в кровавую лужу, пытается лихорадочно прощупать у Андрея пульс… Но того нет. Ни на запястье, ни на шее. Его глаза… застыли в ужасе навсегда. Во дворе, разумеется, ничего слышно не было — Глеб Викторов пел на сцене. Его, признаться, крайне взбудоражила смерть Федоса, из-за чего он никак не мог пропустить его «поминки». Этот ублюдок Ефимов издевался над ним весь последний год — у него даже синяк на носу, им поставленный о школьную парту, до сих пор не сошел. — Я отправлюсь в дальний путь И забуду сигареты на балконе Я вернусь и посмотрю в зеркало на пороге Чтобы демоны, демоны, демоны меня не одолели Демоны, демоны, демоны меня не одолели Но никто в чертом огромном дворе не обращал на него внимания. Никто не снимал, никто на него не смотрел, заставляя… ощущать себя чертовым невидимкой. И это злило. Ничего… ничего. Они все его запомнят. А Депо по-прежнему был у Лали, Давида и Серафима перед глазами. Бухой в дерьмо, он лапал какую-то девятиклассницу, опечаленную тем, что у Давида Игоревича обнаружилась девушка, и готовую отдаться хотя бы популярному старшекласснику… И все равно Артём то и дело косил взгляд в сторону Лали, словно проверяя на ревность. Но она… — Фу, — кривится Лапина, обнимая Давида крепче. — Бедная девочка… И как раз в этот момент из дома во двор едва ли не кубарем вылетает вся компашка малолеток, спугнувших Духоликого, прерывая исполнение Викторовым его «Демонов». Они рыдают, визжат наперебой… — Там… Там убийца ваш!.. — Он зарезал чувака!!! — Вызывайте скорую!!! Переполненное абсолютной любовью сердце Серафима в этот момент останавливается. Он не осознает, как поднимается на ноги, как едва не заваливается на бок, в последний момент успев вцепиться в столешницу до побелевших костяшек пальцев. — Какого… какого, блять, чувака?.. — еле слышно хрипит он, но за визгом малолеток его никто не слышит. Как сквозь толщу воды, Серафим слышит предательский всхлип Лали, которая точно подумала абсолютно о том же, как Давид матерится, на правах единственного взрослого вызывая скорую… А он сам идет в дом. Серафиму кажется, что он, блять, бежит, но ноги такие тяжелые, как будто слоновьи, и он еле-еле их переставляет, по пути собирая все углы. Он даже не осознает, куда идет, ведь в голове набатом стучит… Нет. Нет. Нет! Это… это не может быть он. Это не может… это не он… Он не мог проебать, блять, свою единственную любовь, только обретя. Он не мог, блять, не мог! Это не он… это не он… Просто… пожалуйста, блять. Не может же этот ссаный Бог быть массовым помешательством. И значит… — П-пожалуйста… пожалуйста… — бессвязно скулит Серафим. Но когда ноги приводят его к кухне, и он видит стремительно растекающуюся лужу крови еще из-за стенки… Он вообще перестает осознавать реальность. Он просто, блять, воет от ужаса, вот сейчас реально срываясь на бег, больше всего на свете боясь увидеть… И на какой же блядский крик сорвался Серафим, когда увидел… живого Глеба. Он не понимает, что валится в лужу крови, не понимает, что у самого Голубина руки полностью испачканы, он просто задыхается, судорожно всхлипывая: — Ты… ты… блять… ты… И сказать-то нихуя не может, только обнимает слишком крепко. И вот так и чувствует, что плечо у Глеба… мокрое. Серафим резко отстраняется сам, зареванными глазами только сейчас увидев разрезанную ткань, а там… глубоко порезал. Глубоко. Шить придется. — Болит? — бездумно хрипит Серафим. — Блять, родной, я ща… ща че-нить… Но Глеб жив, а пиздюки орали про зарезанного, а значит… Только сейчас он, оглушенный ужасом, понимает. Понимает и медленно-медленно оборачивается… на Андрюшу, мертвого, блять, Андрюшу, глупенькими глазами уставившегося в потолок. Получается… рана на теле Смерти… зажила сегодня?.. — А что, если… Смерть — существо… — кое-как выдавливает из себя Серафим, а потом просто… с блядским воем вцепляется в Глеба, понимая, что даже появление Духоликого не смогло бы заставить его разомкнуть руки. С улицы раздавался вой быстро среагировавшей скорой. Скорой, которой оставалось только… зафиксировать факт смерти.