Крик в никуда

Очередная адская ночь. Лали пришлось забрать Леди домой к Давиду и самой остаться у него, потому что ее дом теперь был блядским местом преступления. Майор Тушенцов связался со старшими Лапиными, но те сообщили, что никак не смогут приехать раньше следующего дня и просто… попросили дочь остаться дома у Вики. Классические Виктор и Ксения. Странно, что ещё не напомнили про «Мисс Волшебный Иисус», услышав про смерть Федоровича… Глеба снова забрали в больницу — на этот раз госпитализация не требовалась, просто зашивали рану на плече, чуть выше локтя… и от него не отлипал Серафим. Даже тогда, когда туда же примчались Геннадий и Елена Голубины. Отец скрежетал зубами, рвал и метал, не хотел видеть Плаксу рядом с сыном, но на все свои аргументы услышал исключительно похуистическое: — И че? А потом, когда он заявил, что запрет сына дома… ведь на следующий день Глеб собирался идти домой к Давиду, к которому с этой ночи переехал Серафим, чего Геннадий не хотел категорически после двух нападений почти подряд, тот не менее невозмутимо заявил: — Без проблем. Тогда я позову их сюда. Сложнее было разве что с родителями Андрея — его мать явно винила во всем Серафима, но Глеб, как бы это не был эгоистично, искренне надеялся, что убитая горем мать не выгонит Свету и ещё не успела добраться до его парня. В больнице его снова накачали обезболивающими и только потом позволили родителям забрать его домой, но он все равно старался не отключаться до последнего — держал связь с Серафимом, которому пришлось вынужденно после больницы отправиться к Деймуру домой. И вот теперь… Следующим днем к назначенному часу Давид, Лали и Серафим отправились к дому Голубиных пешком — Глеб жил практически на соседней улице, поэтому ехать на машине смысла не было. И Лапина, умудрившаяся за утро заказать такую редкую и дорогую для Южного Порта услугу, как доставка еды, обоим парням в руки пихнула по бумажному пакету, поясняя: — Там любые блюда его родителей. Осьминоги, черная икра и прочие прелести из ресторана в центре, потому что не знаю, как вы, а я гнева Геннадия побаиваюсь. Из всех нас троих он будет рад видеть только меня, так что пользуйтесь пакетами… типа как щитами, агась? Лали Голубины действительно знали с детства, и она дочь мэра, вертится в одних кругах богачей с ними… поэтому да — к ней они претензий не имели. А вот к гею, достающему их сына, и их классруку, при котором убили уже третьего ученика… — И хоть я спросила уже много раз, знаю, да… — выдыхает она, когда они уже идут по месиву их мокрых осенних листьев, что даже в богатом СНТ «Райский сад» собрать ещё не успели. — Мальчики, вы в порядке?.. Лали тоже было очень жаль Андрея. Особенно после последней недели, когда… ну, типа даже немного начала к нему привыкать, и теперь его смерть казалась просто… нелепым кошмарным сном. Чем-то, что осознать полноценно… просто нет сил. В воцарившейся на мгновение тишине Серафим молча пихает свой пакет в руки Давида. Тот машинально забирает, но потом озадаченно смотрит на Плаксу, на что тот только рукой машет: — Лаль, да ты ж знаешь… меня б спасло, только если бы родился Серафимой. И то, блять, вопросики имелись бы! Выглядел он хуево. Давид подозревал что-то еще тогда, когда они с Лали только спустились вниз, а Серафим уже хозяйничал на кухне. Весь растрепанный, с черными синяками под глазами, с распухшими после вчерашних рыданий глазами, отекший… Толстовку спиздил у Давида — физически не мог притронуться к своей рубашке, перепачканной кровью Глеба. А сейчас, замечая, что и Давид, и Лали на него смотрят, Серафим вздыхает, признаваясь: — Да я чет… не смог уснуть в итоге. Мерещилось, блять, всякое… Давид с Лали тоже долго метались по кровати, пытаясь говорить о вещах как можно более отвлеченных, но в какой-то момент от переживаний Лали все-таки смазало, и Давид, удостоверившись, что она спит спокойно, уснул тоже. Очень чутко, параноидально прислушиваясь к каждому шороху, перепроверив на десять рядов, все ли окна закрыты, на все ли замки заперты двери, но поспал. — Мы до последнего с Глебом на телефоне торчали, пока его тоже не вырубило. Поговорил с теть Надей, — продолжает Серафим. Давид чертыхается — просил же, блять, не брать от нее трубку… — Сошлись на том, что она хочет, чтобы все мое общение со Светкой проходило только под их присмотром. Она не хочет, чтобы я загубил еще и ее. Это если из приличного. А в целом — она много плакала, много выла, много проклинала, ведь материнское сердце не обманешь. Поняла все прекрасно. Тоже сказала, что он просто воспользовался ее сыном и доверием их семьи. Серафим не спорил, не защищался никак, просто… слушал, блять, чувствуя, как черная дыра в груди разрастается опять. Ведь… — Да просто… нет вайба, что я, блять, Черная Вдова какая-то? — криво усмехается Плакса вдруг. — Просто… вокруг меня просто все умирают. Чисто… подышали одним воздухом, и… — Хуйню говоришь, — перебивает его Давид. Он вот еще… держаться старался. За всех и сразу. Хотя знание того, насколько близко они снова были к смерти… — Ты не… — Блять, брат, его пытались убить уже в третий раз, понимаешь? Ладно, один раз — совпадение, второй — пиздец, а третий… И сам же себя и затыкает, потому что вспоминает, как вчера пачкал руки в крови Глеба. В итоге — зашили, рука на месте, но… сам факт, что это была его кровь. Махни выблядок чуть выше… заявись малолетки чуть позже… Серафим нервно ежится, сам себя обнимая за плечи. — Я просто за вас боюсь. Реально, блять, боюсь. За него боюсь. А это я еще не ебу, о чем они там вчера разговаривали. И типа… — Договорить не получается. Просто головой мотает, снова ежась. На похороны, кстати, ему тоже запретили идти. И вообще появляться у них дома. Серафим… понимал. Но сейчас он переводит взгляд на Лали, глупо интересуясь: — А ты… ты как?.. — Ну, не считая того, что на моей кухне совершили убийство, а мои родители спросили, в порядке ли я, чисто для проформы… — выдыхает Лапина, выдавливая улыбку и явно храбрясь. — То нормально. Но не буду врать, что не переживаю. Что, например, зря всю эту вечеринку вообще затеяла. Нет, я понимаю, что в любом другом месте могли так же убить кого угодно, если бы я ничего не организовывала, но… Может, сиди Андрей дома, он был бы жив. А ещё… Да, они ещё не разгадали мотив Духоликого, но все же им давно не звонили, а умирают пока действительно люди, связанные с Серафимом, а учитывая, что тот теперь живет у Давида… Лали просто убивала необходимость жить с родителями и не быть с Деймуром рядом. После выходных, целиком проведённых вместе, ее ведь теперь будет колотить от страха каждый раз, когда им придется расходиться… — Мальчики, я думаю, вам нужно оружие дома, — совсем загруженно хмурится Лали. — Я же не вынесу, я сама от страха умру, постоянно думая, как вы там, что происходит и вообще… Все помнят тот факт, что Глеба, например, в первый раз не защитила даже сигнализация, да. Родители Лали по телефону заикнулись, что собираются обратиться в охранное агенство, чтобы в их доме на постоянной основе жила парочка обученных бугаев, и Лали готова поклясться, что Геннадий Геннадьевич уже сделал то же самое, а возможно и сам подкинул эту идею ее семье… А дом Давида по-прежнему не защищен ничем, кроме забора и замков. — Так. — А вот тут Деймур даже резко тормозит. Пакеты он ставит на землю, а сам берет лицо Лали в свои ладони, чтобы она точно смотрела ему в глаза. — С нами со всеми все будет хорошо, слышишь меня? Ни тебя, ни меня, ни Серафима, ни Глеба никто не тронет. Сразу, как твои родители вернутся, я иду к ним на официальное знакомство. И я сделаю все, чтобы мы не разделялись ни на секунду, слышишь? Захотят, чтобы дочь была под охраной — он лично пригласит домой каких-нибудь бугаев. Но утром Давид действительно озадачился вопросом сигнализации, и… Да, у родителей Лали точно возникнут к нему вопросы. Резонные, блять, вопросы, но… Ради безопасности Лали он сделает все. Надо будет — сам спать перестанет, ни на шаг от нее не отойдет. И будет, блять, стражником гораздо более опасным, чем любой охранник, ведь… Он убьет за нее. Он сам умрет за нее. А Духоликий пробрался гораздо ближе, чем до этого. Он буквально был дома у Лали, и сей факт делал особняк Лапиных… мягко говоря, местом не безопасным. И потому Давиду, разумеется, хотелось, чтобы Лали была рядом всегда, ведь только так он мог быть уверен в ее безопасности по-настоящему, ведь ублюдский маньяк уже показал, что для него… нет никаких преград. Страшнее всего было то, что бухущий Депо действительно был у них на глазах весь вечер. И либо теория о том, что Духоликих двое, подтверждалась, либо… они ошиблись тотально. Неизвестность пугала, но сейчас Давид касается губ Лали своими, выдыхая уверенное: — Я тебя никогда никому не отдам, Лаль. И сам никуда не денусь, я тебе клянусь. Все обязательно будет хорошо. — Хорошо, — немного судорожно выдыхает она, кивая. — Я в порядке, просто… переживаю. Пойдемте дальше, Глеб ждёт. И сама Давиду улыбается, снова его целуя. Тепло его рук действительно ее немного успокоило, хотя и от мыслей, что дома ее ждёт лужа крови на кухне, отбиться было сложно. Разумеется, родители сразу вызовут домработницу, когда приедут и увидят это безобразие, но… легче от этого факта не становилось. И вот Давид снова берет пакеты, и они продолжают путь. Уже свернули на нужную улицу, теперь оставалось лишь дойти до ее конца — там и находился стеклянный современный особняк Голубиных, который… на самом деле, тоже безопасно не ощущался после того, что произошло в нем… Ровно неделю назад. Это было то воскресенье. И потому на подходе Лали обвила обеими руками предплечье Давида, жалась к нему ближе, кидая достаточно тревожные взгляды в сторону Серафима. По-любому… он ведь тоже об этом думал. О том, как именно здесь неделю назад Глебу едва не перерезали горло. Недорезали. Но скинули в бассейн. И даже при условии, что ножом его убить не смогли… Глеб мог захлебнуться. Просто утонуть в убийственной смеси собственной крови и хлорки. Вернись старшие Голубины домой чуть позже, они бы застали труп сына… А Серафим, блять, в это время пиздострадал, что его, бедненького, не любит, видите ли, никто. И даже в больницу пришел, только чтобы… попрощаться, блять. И его не было рядом, а это все… Из-за него же, блять. Из-за него! От ебучего страха шиза подкрадывалась незаметно, но стремительно. И вот Плакса опять замирает, смотря на дом, в котором был сотню раз, и в большинстве случаев без ведома отца семейства, как на самое страшное место на свете. До января он не мог просто съебаться с Глебом из Южного Порта, как и Давид не сможет забрать Лали до апреля на законных основаниях. А до этого времени ебучие Духоликие, а теперь Серафим, главный противник этой теории, был абсолютно уверен, что их двое, успеют перерезать всех. Сука. Сука, сука, сука! — Эй, Давид… — глухо зовет Серафим. — Можно мы… вдвоем кое о чем поговорим?.. Идти оставалось всего ничего, но в голове набатом долбил один очень важный вопрос. Лали явно не хотела отлипать от Давида сейчас, но Серафим одними глазами заверил — ему надо совсем немного времени, просто… кое-что спросить. И сейчас Деймур смотрит на них обоих самым встревоженным взглядом, но в итоге сдается. Мягко коснувшись губ Лали своими, он говорит: — Я тогда иду вперед. Приму основной удар на себя. Если вы не появитесь через минуту, я начинаю паниковать и приду забирать обоих. И он правда идет вперед, хотя оглядываться не перестает до последнего. А пока Давид стучит во входную дверь, Серафим порывисто… крепко-крепко обнимает Лали. Сгребает в охапку, буквально, шумно вдыхает запах ее духов, особенно перемешавшийся в последнее время с одеколоном Давида. И тогда… — Хочешь, я уеду? Я имею в виду, не буду… не буду жить у Давида, короче, — судорожно выпаливает Серафим. — Я не хочу, чтобы тебе было страшно, я не хочу его подставлять, но как будто… Это тот случай, когда типа… Черной Вдове нужно съебаться подальше? Хуй знает, куда, но… Сейчас в нем гораздо больше говорил ебучий страх в совокупности с шизой, совсем не здравый смысл, и это подстегивало на… ебнутые идеи. — Я просто… я вчера так ярко представил… тебя в каком-нибудь разъебном свадебном платье… потом с малым на руках… — продолжает Плакса совсем сбивчиво. — Я пиздец как за тебя переживаю, я не могу позволить, чтобы счастье моей самой лучшей сестры могло быть под угрозой просто из-за того, что я какой-то порченый, блять. Ты же ведь тоже подумала, да? Что пока помирают все, кто связан со мной, а я типа живу с ним… Лаль, только честно, ладно? Одно твое слово, и я съебусь, честное слово… Лапина замирает. Ведь… да, она действительно подумала о том, что боится того факта, что Серафим теперь будет жить в доме у Давида. Поддалась этой панике на мгновение. Аж затрясло. Но… — Сим… — выдыхает она, кладя руки ему на плечи и чуть-чуть отстраняя, чтобы в глаза заглянуть. — Я не буду пиздеть, что меня пугает мысль, что, если все это связано с тобой, то я боюсь, что он… или они могут за тобой прийти, а Давид… он ведь точно защищать бросится, и… — нет, блять, ей это даже представлять не хотелось. — Но ты сам подумай. Если мы подозреваем Депо, то со мной у него счетов побольше, и с Давидом, очевидно, тоже. И вспомни, что мне тоже звонили. Значит, мы с тобой оба в этом варимся, и… честно, в таком случае мне будет спокойнее, если вы будете вдвоем. Так… как будто больше шансов, если что?.. В случае нападения. И про оружие она ведь говорила вполне серьезно. Да, Давид обещал ей, что у них все будет хорошо, но сейчас как будто бы… немного не те обстоятельства, чтобы полагаться исключительно на веру и слова. Да, разрешение на огнестрельное оружие получить сложно, практически невозможно, разве что на охотничье ружье, и все равно будет проходить психологические тесты, и… Не обращаться же к Южным Змеям?.. Или… Тяжело. Страшно. В моменте Лали и сама начинает тяжелее дышать, ощущая, словно ее гортань становится узкой-узкой, и трахея буквально скручивается в узел, перекрывая дыхание вовсе… — Давай держаться вместе, ладно?.. — кое-как выдавливает она, понимая… насколько сейчас близка к панической атаке, если дальше будет думать о возможной опасности. — Как всегда, Лаль, — сипло откликается Серафим в ответ. — Как всегда… А сам, блять, прекрасно понимал, что, кажется, пиздит. Он не хотел быть… проблемой. Всегда об этом говорил, но почему-то раз за разом все случалось абсолютно противоположным образом. И хотя в душе не ебал, где тогда жить, но… Лали страшно. А он не хотел, блять, чтобы ей было страшно из-за него. Да, если это Депо, то шансы все еще высоки, но… как будто бы пока у тех, кто с Серафимом общался меньше, шансы на выживание были гораздо выше? Или… Нихуя он не смелый. Когда дело пахнет жареным, ссыкун тот еще. Но одному Серафим все-таки научился — не сбегать, когда совсем хуево. Хотя ощущение, что съебаться от Давида, было бы самым правильным решением, никуда не делось. И сейчас он шумно матерится, когда берет ладони Лали в свои, растирая кожу, пытаясь сфокусировать внимание вот именно на физических ощущениях, чтобы переключилась с этой накатывающей паники. Давид, конечно, справится лучше, но Серафим прекрасно знал, что паничку, на самом деле, важно успеть заставить вовремя завалить ебало. — А мы съебемся куда-нибудь на, прости господи, шоппинг? — слишком лихо переключаясь с темы на тему, предлагает Серафим. — Мне, блять, буквально нечего носить… Забирать немногочисленные вещи из дома Федоровичей не хотелось, а постоянно разорять гардеробы Глеба и Давида было бы слишком. А так типа… как будто, пиздато было бы… развеяться? Хуй знает, получится ли, но… Серафим хотел попытаться. — Разорить наших прекрасных мужчин, — криво отшучивается он, пока у самого аж ребра ходуном ходили от того, как сильно долбило сердце. — А еще мы сегодня можем свести их с ума тем, что будем пересказывать фильм наизусть, каждую реплику. Давай, а? Я еще все-таки подумал, что на нг хочется куда-нибудь съебаться с Южного Порта, в Москву даже, может… Серафим правда… пытался. Пытался сделать хоть что-то, даже несмотря на то, что сам был… да на грани уже, блять. Страшно хотелось к Глебу, но… Лали страшно. Он сам ее напугал. И если первым паническим страхом было то, что он может потерять Глеба, то… Блять, на самом деле, таким же первым был страх потерять Лали. Довести их многолетнюю дружбу до какого-то даже малейшего разлада, и… Ведь сейчас показалось, что все к тому и шло. Но в том и дело, что… казалось. Потому что уже в следующее мгновение Лали, немного придя в себя и заземлившись, вновь активно кивает, как делала недавно, когда ее так же успокаивал Давид. Она ведь тоже… боялась потерять Серафима. Он был буквально ее лучшим другом, единственным, кто ее… ну, прям как родной брат понимал. И ее пугала и мысль о возможном разладе, и, тем более, о… смерти. За Плаксу она тоже боялась, как и за Давида, особенно учитывая, что вдвоем в одном доме они становятся отличной мишенью… два в одном, блять. Но Лали очень старалась отогнать страх и мыслить трезво. Как будущий следователь и… как фанатка франшизы, блять. Неважно, охотятся только на Серафима или нет, их не тронут до… финала. Если убийца преследует цель оживить «Крик» в реальной жизни, то будет… по классике — три акта. И отчего-то сейчас Лапиной интуитивно казалось, что смерть Андрея стала последней в первом. И теперь Лали сама друга снова обнимает. Крепко-крепко. И бурчит ещё: — Конечно, мы пойдем на шопинг, дурень. У нас же как раз недавно открылся этот новый торговый центр, над которым мои родители пыхтели не один месяц. Даже в Истре таких и близко нет, только в Москве. Даже прям брендовые магазины сейчас открываются… И короче… знаешь ли, на Новый Год Москва — это мелко. Придумаем что-нибудь масштабнее. И… Ладно, она продышалась и снова готова говорить… о щепетильной теме, блять. — Я предлагаю завтра прогулять, — вновь отстраняется Лапина и понижает голос так, словно Давид мог отсюда их подслушать. — Не весь день. Сходим на литру, а потом… Слушай, у меня реально есть… Немножко паранойя. Скрывать не буду. Не из-за тебя, а в целом. Ты знаешь правила. Мы не в безопасности нигде, и… я хочу купить пистолет. Но сам понимаешь и то, что законно это сделать невозможно. Я хочу пойти к Змеям. Завтра Глебу должны снимать швы с шеи. Как раз пройдет ровно неделя. И если сначала Серафим, разумеется, собирался съебаться вместе с ним, панически боясь еще и больницы, то… Шальная мысль прошибает дурную голову ослепительно-яркой вспышкой, как при атомном взрыве. — У Змеев этим заведует Призрак, — заговорщическим шепотом выпаливает Серафим. — У него всегда все закупаются. Оружием, разной запрещенкой… наркотой. И сам, блять, клиентом был. Перед Лали ничего из своих похождений не скрывал, и хотя она тоже всегда пугалась, все равно никогда не осуждала. А мыслью, прострелившей голову, было осознание, что… Чем вывозила Сидни все фильмы, по праву став самой разъебной главной героиней франшизы? Она никогда не боялась напасть сама. Она именно не защищалась — поняв, как работает игра с Духоликими, она не боялась совершить ответное нападение. И сейчас Серафим сам крепче плечи Лали сжимает, прекрасно понимая, что еще минутка вот так, и их придут разъебывать Давид и Глеб. Но этого ему хватит, чтобы выдать: — Конечно, ты одна к ним не пойдешь. Это само собой разумеющееся. Но блять… Я абсолютно точно знаю, что Призрак — дилер Депо. Я не скажу, что мы какие-то друзья… и нет, я с ним не спал!.. Но если мы сможем чем-то его заинтересовать, а он, блять, такие штуки ценит даже больше, чем деньги, потому что у него их дохуя, мы можем… Возможно, выведать какую-то информацию об их главном подозреваемом? Или о втором, пока неизвестном. По словам Глеба, у него было сразу два ножа, и это были не просто тесаки, случайно взятые с кухни. Такие дела тоже не должны пройти мимо Призрака. И… — Лаль, — абсолютно шально выдыхает Серафим, одуревший от собственной идеи, — мы можем… Мы ведь можем попытаться их защитить… И только ее глаза ответно загораются… как со стороны дома слышится недовольный голос Глеба: — Эй, алло! В дом не собираетесь, мать вашу? — Пойдем, — заговорщически шепчет Лали. — Еще спишемся об этом. На пороге их встречает именно Елена Николаевна, заявившая, что ее муж заперся в своем кабинете с бутылкой виски, будучи страшно недовольным строптивостью единственного сына, но сама она пребывала в восторге от даров компании и уже разбирала бумажные пакеты, хлопоча, к чему же Из любимых яств приступить в первую очередь… И, конечно же, сказала, что домашний кинотеатр в их гостиной целиком в расположении Глеба и его гостей. Повосторгалась бежевым костюмчиком Лали в крупную клетку, состоящем из короткой юбки с большим бантом и такого же совсем коротенького зауженного пиджачка с тоненькими цепями, свисающими вниз. Оделась во вкусом и в стиле девушки из приличного богатого общества. Еще так приятно удивилась, что ее сына решил навестить классный руководитель… и даже потрепала по плечу Серафима с понимающей улыбкой. Мельком вбросила, что сегодня вечером на дежурство заступает охрана, которой выделили гостевые комнаты на двоих человек, и, судя по всему, пошла с ресторанной едой утешать злобного Геннадия. — Итак, — заметно более бодро, чем до этого, улыбается Лали, пока Давид заботливо снимает с нее пальто и ботильоны, как с куколки. — Почему важно узреть, по возможности, всю франшизу именно сейчас… Если наши Духоликие, если их вообще все же двое, что, впрочем, неважно, подражают именно фильмам, то и все фишки они воровали оттуда. Мы можем попытаться понять ход их мышления, мотивы… И знаете… Заодно вдохновиться примером непобедимой Сидни, а? — Такой настрой мне нравится, — усмехается Глеб, целуя Серафима в плечо. — Я фильмы видел, но это давно очень было. С радостью освежу в памяти… Тем более под таким полезным углом. А Давид так и зависает с пальто Лали в руках. Разумеется, сам Голубин ничего не заподозрил — он не видел, на каком тревожном вайбе они шли сюда, не слышал этих совершенно убитых голосов. Когда Давид оставлял их поговорить вдвоем, оба чуть не плакали, а теперь вот скачут, как ни в чем не бывало, словно ничего и не было. Нет, Деймур привык к тому, что у его девушки и ее лучшего друга одна извилина на двоих. И они буквально… как зеркала друг для друга — грустно одному, второй его поддерживает, радуются вместе и… с ума от страха сходят — тоже вместе. Но сейчас, как бы Давид не вглядывался в лица обоих, он не видел и намека на что-то нехорошее. Ему бы порадоваться. Но в сложившейся ситуации ему как будто становится… еще тревожнее сейчас. И, все-таки вешая пальто, он интересуется прямо: — Чего задумали? На него тут же оглядывается уцепившийся за фразу Глеб, и Давид машинально кивает — мол, да, он уверен на все сто процентов. И то, как уже Серафим смотрит на Лали, эту догадку только подтверждает. Давид ведь… он же переживает. Сильно. И какая бы сумасшедшая идея не взбрела в эти дурные головы, он бы хотел… да как минимум, быть в курсе, блять! Потому что… страшно потерять, страшно не успеть… Просто, блять, страшно. Но пока Лали снова пользуется запрещенным приемом, пуская в ход оленьи глазки, от которых Давид оторваться просто не мог, Серафим выходит из ситуации… гениальнейшим, блять, образом. — Да еблю мы обсуждали, ебанный рот! — в сердцах восклицает он, делая страшно оскорбленный вид. Хорошо, что дом Голубиных такой же огромный, как у Лапиных — при всем желании, Геннадий Геннадьевич его воплей из своего кабинета не услышит… — Еблю! Че, думаешь, у вас там с Лали траходром ежедневный, а мне не хочется, что ли? А мне, блять, хочется, а меня никто не ебал! Нет же, сразу «че задумали, че задумали»… Не, ну, то есть, официально говоря, его реально никто прям не ебал, и все дело ограничивалось вещами достаточно целомудренными — дрочкой и отсосом… Даром, что перед этим весьма обширно ебали во все дыры, блять… И хотя в итоге Серафим сам себе больную тему и подковырнул, сейчас он, уверенный, что спас ситуацию, берет Лали под локоток и решительно утаскивает ее за собой в гостиную. — Точно что-то задумали, — вздыхает Давид, обращаясь к Глебу, с которым он остался в коридоре. — Бля буду, задумали… Голубин только вздыхает, качая головой. Он тоже отлично своего парня знал, но… его этой речью отвлечь и даже немного задеть все же удалось. Потому… Он нагоняет парочку пиздаболов первым. Обнимает Серафима, давит на плечи, буквально заставляя плюхнуться на огромный мягкий диван, пультом выключая дорогую интерактивную люстру и берясь за пульт уже от телевизора, и напоминает: — Родной, мы сошлись только вчера. Я не успел тебя выебать только потому, что меня весь день мутило, а потом я заработал новый удар ножом. Я буду помилован, если запру тебя в своей комнате и не выпущу, пока ты не начнешь умолять?.. А что? Раньше-то зачастую так и поступал… И сам-то все еще помнит то, что… ну, сказал ему Федорович перед самой своей смертью. Про всех тех уродов, что Серафимом буквально пользовались. И он мог бы состроить из себя хорошего парня и решить вовсе пока не трогать своего парня, чтобы не триггерить… но это не про Глеба. Глеба, у которого и самого работал вполне логичный подростковый недотрах, учитывая разлуку в два месяца, и очевидное желание к Плаксе… Потому вот лично он изберет совершенно иную тактику — собственными губами и руками… и кое-чем еще просто смыть чужие прикосновения к чертям. И пока он находит на своем смарт-тв онлайн-кинотеатры, чтобы включить «Крик», Лали тоже плюхается вместе с нагнавшим их Давидом на диван — на колени не заползает, чтобы не перекрывать экран, но все равно ластится к руке и перекидывает обе своих ноги в кружевных колготочках с бантиками через его ноги, мурлыча: — А мы? Мы же тоже продолжим… траходром, да? Меня ещё ничего так хорошо не отвлекало, как ты и твое… да буквально все. А родители, гарантирую, не приедут до самой ночи… Ну должен же он тоже отвлечься, снова вспомнив, как много предметов и мест в ее особняке они ещё… не намочили?.. Конечно, именно об этом Давид и подумал в первую очередь. Для него это было буквально делом чести — каждый раз возносить свою любимую на такие вершины удовольствия, чтобы после этого… случались самые настоящие потопы. И ведь да, особняк Лапиных был испробован еще далеко не во всех плоскостях. Например, они, почему-то, до сих пор не использовали для своих благоразумных целей гостиную. А при условии, что в свете последних событий Давид еще чаще задумывался о том, как ускорить переезд Лали к нему или хотя бы забирать к себе почаще… — Продолжим, — заверяет он, кладя руку на ее бедро. Разумеется, она сразу, уже чисто рефлекторно, переползла на внутреннюю сторону, чуть сжимая в знак всей серьезности намерений. — До ночи мы успеем… весьма отвлечься… У самого перед глазами — исключительно развратные картинки теперь. Ему вообще было достаточно просто знания того, что Лали рядом, чтобы дуреть, но… Сейчас он героическим усилием воли на мгновение сбрасывает это наваждение. Руку не убирает, но ворчит: — И не думайте, что я снял с вас все подозрения! Я все помню!.. Серафим лукаво переглядывается с Лали и подмигивает ей, одними глазами заверяя, что нет, нихуя он уже не помнит. Контра сработала безупречно. А при условии, что завтра у них с Давидом только первый урок, а со всех следующих можно съебывать аж галопом, он даже ничего не заподозрит, пока Лали не пихнет ему под нос пистолет. Пистолет, блять. Во все тех же фильмах у Сидни обычно навык стрельбы был прикручен чуть ли не с рождения. Серафим, в жизни не державший пистолет в руках, в душе не ебал, как это все должно выглядеть, знал только про всякие отдачи, но… Как будто бы в случае необходимости в человека будет попасть достаточно просто?.. А сам резко спохватывается, что тоже не побухтел: — Бля, родной, это вообще не претензия к тебе была!.. Потому что Серафим уверен, что никогда не сможет забыть зрелище совершенно разбитого Глеба, так доверчиво, как котеночек, жмущегося к его руке. И вчерашнее осознание, что именно его кровь опять пролилась — тоже. Но сейчас… — Но можно я не буду делать вид, что я хоть сколько-нибудь против твоего гениального плана? — смеется Плакса, протягивая к нему обе руки, чтобы наконец перестал суетиться и тоже сел. — А лапка как? Болит? Пиздуй уже сюда, я жалеть буду… Зато, блять… зато-о-о… это ж каких они знатных, но… приятных пиздов получат с Лалькой за свой очередной перфоманс, да?.. — Да нормально, родной, я под обезболами навечно, — смеется Голубин. — Но от того, чтобы пожалели, не откажусь… Так они и начинают смотреть кино. Наверное, просмотр «Крика» в их условиях… может показаться весьма кощунственным выбором, но это ведь ради того, чтобы продумать свою стратегию, раз полиция буквально ни черта не делает, просто по кругу их допрашивая! Этой-то ночью, после очередного убийства, опять все те же самые вопросы были… А на экране в это время звонил телефон у Дрю Бэрримор, собирающейся сделать себе попкорн к просмотру фильма ужасов. Убийца с ней флиртует, задаёт наводящие вопросы про парня, говорит довольно долго… пока не нагнетает до того, чтобы девушка, находящаяся в своем доме в одиночестве, испугалась до усрачки, осознав, что за ней наблюдают… прям сейчас. Ей демонстрируют и ее убитого ухажера, и по дому гоняют в лучших традициях жанра слэшеров… И как раз тогда, когда ей уже нанесен удар ножом, домой возвращаются ее родители. Кэсси хрипит, пытается выкрикнуть «мама», но у нее не хватает сил… а родители находят в доме только пережаренный попкорн на плите, напускавший дыма по всему первому этажу. Мама героини носится в панике… пока не выбегает на улицу и не обнаруживает свою дочь выпотрошенной и повешенной на дереве. Они кричит, и… появляется логотип «Крика». Глеб ставить на паузу, торжественно заявляя: — Я считаю, надо обсудить. Я вот тоже по их плану… должен был стать первой жертвой, получается. Вот только… — Нашему Духоликому… или Духоликим не хватило силенок, — подхватывает за ним Лали. — В пятой части героиня Дженны Ортеги тоже была первым нападением, но выжила. Но есть мнение, что там это было сделано намеренно — она была нужна убийцам в дальнейшем сюжете. А в случае с тобой… Скажи, он же был уверен, что убьет тебя? — Да, пиздел со мной весьма на пафосе, — горько усмехается Голубин. — Словно бы уверен в своей победе. — Но при этом, к счастью, блять, ему не хватило физических сил или, возможно, заодно анатомических знаний, чтобы порезать твое горло правильно, — продолжает Лапина. — А появление твоих родителей, вероятно, его спугнуло. Зуб даю, он не ожидал, что ты выживешь. — Знаете, вчера… — а он в ответ вдруг задумчиво хмурится. — Я видел, как он попал Федоровичу в сердце. Он умер почти мгновенно. И все равно убийца ударил его ещё несколько раз, словно… пытался убедиться, что добил?.. — На него напал тот же убийца, что и на тебя, — делает вывод Лали. — А у Депо и так было алиби на тот день… Как и вчера. Подозрений это с него не снимает, но и причастность не подтверждает. Пока у нас по-прежнему ничего нет, кроме знания, что Духоликий очень неопытен. — Это совпадает с тем твоим выводом про то, что по психологическому портрету наш Духоликий — подросток, — вступает и Давид, разумеется, соглашаясь с Лали. — И… подростку, впервые взявшему в руки нож, могло реально не хватить сил… довести дело до конца. Тем более, с таким ножом. У вчерашнего убийцы их было два, и один так и остался брошенным на кухне. К неудовольствию полиции, на рукоятке не осталось ни намека на отпечатки. Пусть Духоликий был не очень опытным, мозгов на то, чтобы идти на преступление в перчатках, у него все-таки хватило. — Да и я б не сказал, блять, что у него проблема с анатомией… — внезапно вмешивается Серафим. — Типа… того ворона разобрали по запчастям очень филигранно… Он до сих пор помнил эту коробку с промокшим от крови дном, выпотрошенную тушку несчастной птицы, маленькое сердечко, вывернутые кости, кишочки там, блять, всякие, раскрытый клюв… И в моменте взгляд опять цепляется за пластырь на шее Глеба. На самом деле, Плакса, наверное, только сейчас и начал полноценно… осознавать. Осознавать, что для какого-то выблядка его любимый парень и та же несчастная птичка равны. Просто… куски мяса, с которыми можно делать все, что твоей ебнутой душе хочется. — А у Депо, блять, средний балл по биологии — два сорок пять, — фыркает Давид. — Я не уверен, что он знает, где у человека сердце. И вот так всегда. Каждый раз, когда они приходили к какому-то выводу, находилось что-то, что давало Кулику определенную броню. Да и вчера он, действительно, был в говнище — черт знает, что родители Виолы намешали в эту настойку, но положила она вчера многих, особенно малолеток, буквально с первого глотка. И в таком состоянии Депо при всем желании не смог бы убить Андрея, порезать Глеба и еще и незаметно свинтить от полиции. Уверенность в том, что убийц все-таки двое, крепла. Но если в случае с Депо у них хотя бы была относительная уверенность, то на второго не было ничего. — Федю убивали точно вдвоем, — вдруг говорит Давид. — Сами посудите. Тот, кто напал на Лали, был не очень высоким. С габаритами Феди, он бы успел среагировать уже после первого удара ножом. Да и одним тесаком его бы так знатно не изрешетили. Здоровяк Ефимов не сдался бы без боя так просто. Если только… его не застали врасплох двумя ножами сразу. — Либо это был вчерашний уебок с двумя ножами, — продолжает рассуждать Деймур. — И тогда… — Блять, перекур от обсуждений, — внезапно просит Серафим. — Давайте, блять, поменьше про вчера… И про то воскресенье… Припиздел бы, если бы сказал, что эмоционально… косоебит. Про смерть Мальвины — окей. Про Федоса — тоже. И даже про Андрюшу, хоть и с напрягом, Серафим говорить еще как-то мог. Но оба нападения на Глеба… — Ладно, смотрим дальше, — кивает Лали Голубину, чтобы тот снова включил фильм. Сразу после жестокого убийства Кэсси показывают Сидни, сидящую в своей комнате, к которой в окно забирает Билли Лумис. Давиду, единственному не смотревшему франшизу в этой компании, сразу спойлерят, что именно он — главный Духоликий из двух, а напарником его является Стью Мэйхер. И так они и смотрят дальше, попутно обсуждая разные детали… И ведь в оригинальном фильме парочка была именно такая… Мозгом у них был более хладнокровный Билли, а Стью был просто… озабоченным дурачком, по вайбу так-то очень похожим на Депо. Но идей, кто мог бы быть вторым убийцей в их случае, по-прежнему ни у кого не было. Первый фильм был хорош тем, что не был особенно кровавым по сравнению с современными продолжениями, не считая кишок Кэсси в самом начале, конечно, но и то смотрелось не так… натуралистично. Девяностые же. И это было хорошо — Лали до сих пор хуевило, когда она вспоминала, как их Мальвины вываливались внутренности. И вот… третий акт фильма. Вечеринка в доме Стью. Раскрытие убийств, снятие масок. И… когда Лали смотрит на то, как Сидни лично стреляет Билли в голову, то лишь укрепляется в своем мнении — им нужен пистолет. Просто необходим. — Итак, мотивы, — вздыхает она, когда фильм заканчивается, и на черном экране всплывает имя Уэса Крейвена. — Билли убивал, потому что у него были банальные проблемы с мамочкой, которая ушла из семьи. Стью… ввязался, потому что просто придурок, и ему было прикольно. Даже собственную девушку не пожалел. Ну, как и мстящий Билли. Во втором фильме тоже мотивом была смерть Нэнси Лумис за сына, в третьем… был единственный Духоликий, убивавший в одиночку. Имба, конечно. Дальнейшие фильмы предлагаю пока в расчет не брать, потому что там мотивы строились на ином — та же Джилл в четвертой части хотела той же славы, что была у Сидни, а в пятом фильме Ричи и Эмбер просто шизанулись на фильмах ужасов. Шестая часть — тоже месть. Чаще всего мотив — это как раз именно она и… определенная одержимость. Потому я все же соглашусь с мнением, что убийц двое, потому что я не вижу у Депо особой мотивации доказывать именно Симу. Нужен… кто-то ещё, кто бы бы помешан именно на тебе, братан. — Это пиздец, — вздыхает Глеб. — Нет, Депо реально все лето только мне в уши ссал, что тебя скоро трахнет, Лаль… сорян, Давид Игоревич. Остальное его мало интересовало. И он бы точно не додумался начать резню сам, тем более — не спланировал бы. Да и он только «Очень страшное кино» и видел. Сим… есть идеи, кто мог бы доканывать тебя? Хоть какие-то? Факт оставался фактом — если одним из их Духоликих действительно являлся Депо, он бы представлял свои убийства, как в той сцене из первого фильма. Сисястая красотка бежит по газону, она намокает от брызгалок, поливающих траву, а потом на ходу теряет одежду… И бежит все, бежит, грудью трясет… Разумеется, в представлениях Депо это все заканчивалось бы жарким горячим сексом… Давида все-таки передергивает. — И он пизды уже за это получил. Но я все еще считаю, что слишком мало, — фыркает он в итоге. — И откуда взялся Давид Игоревич опять? Я считаю, что после вчерашнего про мое отчество можно даже не вспоминать. На мгновение ему даже самому представляется… ровная кровавая дырка в черепушке Депо. Потому что опять, блять, вспомнил ту страшную ночь… В итоге Давид шумно выдыхает, все-таки утаскивая Лали к себе на колени, обнимая ее с коротким поцелуем и устраивая голову на плече. Взгляды всех троих обращаются к Серафиму. И тот… в итоге аж чертыхается, резко ровно садясь на диване. — Да я не ебу, блять, ребят, — протягивает он устало. — Я помню, блять, что если я не знаю, кто меня хочет, это не значит, что кто-то ебнутый меня не хочет, но типа… Я половину потенциальных кандидатов даже в ебло не помню, не то что там по именам. А их… А их, блять, так-то дохуя было за полтора месяца блядок. Не всегда в трезвом сознании — вот там вообще все плохо. А иногда, блять, и вполне себе адекватным был. Как стеклышко. И вот там на какую только ебань не соглашался, чтобы еще мерзоиднее было от самого себя… Не ебешь же, блять, какой из любителей жестко придушивать, пристегивать к кровати в каком-нибудь пиздец неудобном положении, чтобы руки выворачивало, или драть так, что в итоге даже Серафим скулил от боли, мог оказаться потенциальным маньяком. — Я не ебу, блять, честно, — в итоге сдается Серафим. А потом добавляет уже тише, специально для Глеба: — Я потом это… нормально расскажу, ладно? В душе же не ебал, что Андрюша успел разболтать все вперед него. А в свой самый истеричный период, когда вот ебался с первыми встречными, еще уверен был, что Глебу абсолютно поебать на него было всегда, раз на этот пиздец не реагировал никак. — Ладно, — легко соглашается Глеб, успокаивающе гладя Серафима по плечу, пока держит в своих объятиях, заставив на себя буквально завалиться и растечься, потому что… эту тему они еще обсудят. Вдвоем. — Мы ещё подумаем над этим. Но если мы всерьез подозреваем Депо, то за этим тупорылым следить и надо. Он точно как-нибудь спалит напарника. И… Звонит телефон. У Лали. — Не парьтесь, это, наверное, родители… Она тянется за своей сумочкой от Версаче, не сползая с колен Давида, открывает ее, чтобы вытащить свой розовый шестнадцатый бимбо-айфончик, но… на экране высвечивается уже мерзкое привычное «номер скрыт». Деймур, заметив это, уже собирается телефон забрать, но Лали отодвигает руку, не позволяя этого сделать, и напряженно кусает пухлые губы, по чему вывод о звонящем могут сделать и Глеб с Серафимом… — Не отвечай, — хмурится Голубин. — Не выйдет, — возражает Лапина и все же… принимает вызов, сразу включая громкую связь. — Привет, Евлалия, — с очевидной издевкой усмехается измененный мужской голос. — Давненько мы с тобой не общались? — Мы вообще не общались, — фыркает она, храбрясь, пусть сердце и долбит от ужаса, понимая, что… это всё уже не шутки. — Попыхтеть в трубку и отключиться или смачно психануть на оскорбление Кулика — не общение. — О, прости, — смеется маньяк. — Просто в первый раз я решил, что не стоит отвлекать малолетнюю шлюшку от фотографирования себя в голом виде для ее учителя… Это было бы некрасиво, разве нет? И вот тут… Лали пробирает заметная дрожь, которую Давид не мог не почувствовать. Она замолкает, пока в груди растекается гадкое чувство… страха. И на этот раз — не только перед смертью. А за… свою репутацию. Свою… честь, блять. — Чего молчим, королева красоты? — продолжает издеваться голос из динамика. — Или нет такой смелости грубить, когда боишься, что все твои прелести станут всеобщим достоянием? Стоило понять, что Духоликий обладает некоторыми… хакерскими навыками ещё тогда, когда ей проходили звонки, хотя Лали и включила функцию заглушки незнакомых номеров. И сейчас она так очевидно теряется, аж замирает, пока внутри все холодеет. — Чего ты хочешь?.. — и тогда ее собственный голос срывается на жалкий шепот. — О, я просто хочу, чтобы все вы знали, что вам нигде не скрыться, — продолжает Духоликий. — И можете сколько угодно пересматривать кино… — откуда он знает?.. — Это не поможет вам. Наша увлекательная игра продолжится ровно столько, сколько пожелаю я. А в конце… Вас всех ждет один финал. Тот же, что и красавицу Мальвину, урода Ефимова и… сладкого пирожочка Андрюшу. Как заживают раны, Глеб? Вот это становится… действительно жутко. Все на автомате оборачиваются по сторонам, но окна зашторены, и… Нет, логично предположить, что и тут больной ублюдок просто взломал переписки, увидев то, как ребята договаривались о просмотре «Крика» в своем новом чате на четверых… и когда Лали вновь думает о хакерстве… Айклауд взломать весьма легко, судя по всем этим многочисленным случаям с нюдсами знаменитостей. А Лали тогда, в начале неделе, фотографии для Давида делала… даже не пикантные, а едва ли не порнушные, блять. И только Давид собирается вновь забрать телефон из ее рук, как из него вновь раздается злорадный смех: — Я ближе, чем вы думаете. Советую не расслабляться, если… так же, как и я, хотите растянуть удовольствие, а не сдохнуть сразу. И убийца отключается первым. И одному богу известно, каких трудов стоило просто взбешенному Давиду сейчас не разъебать ни в чем не повинный айфон. Он буквально сгребает Лали в охапку, целуя макушку, и едва не рычит: — Пусть только рискнет, блять. Я эту паскудину из-под земли достану… Или лучше, блять. Перекрою его инфоповод своими нюдсами. Дропну, блять, во все школьные чаты хуй, вот он отлетит, блять!.. У него уже было одно дисциплинарное взыскание от Нюберга за тот раз, когда он просто съебался с работы. Первое — это замечание. Второе — лишение премии. Третье — увольнение, но Давиду… так поебать, блять. Он не позволит никакой самоуверенной мрази, возомнившей себя богом, задеть его любимую ни морально, ни физически. — Все будет хорошо, — клянется Давид уже мягче. — Лаль, он не посмеет. А если посмеет, хуй хоть одна тварь посмеет хоть что-то против тебя сказать. Зубы полетят, глаза, я, блять… — Да пусть завидуют, блять! — в сердцах восклицает Серафим. — Пусть слюни пускают, что не такие же пиздатые, охуенные и красивые, как Лалька! А у самого, внезапно, тоже осознание мелькнуло. С его-то, блять, паролями, часто представляющими из себя что-то вроде «1234хуй5678», его тоже ломануть будет проще простого. А там, блять… периодически, если Серафим выкладывал что-то в сторис в тг, в просмотрах вылезали какие-то левые мужики, и если с ними обнаруживался чат, то там обычно, блять, такой контент находился… — Бля, да я могу хоть ща сам свой ебанный пиздец слить, чисто на опережение пойдем, прикиньте, как он охуеет, — слишком легко предлагает Серафим. — Лучшая защита — это нападение, вот мы его, блять, и законтрим. Лаль, мы тебя в обиду не дадим, поняла? — Не дадим, — соглашается Давид, мягко целуя ее в висок и гладя по спине. И понимая, что сейчас гораздо лучше будет остаться вдвоем, он добавляет: — Так, ребят, в гостях, конечно, пиздато, но дома пизже… — Подождите-подождите, мальчики, — выдыхает Лали, беря себя в руки и вдруг… даже слегка истерически смеется. — Держите свои письки в руках, пожалуйста. Желательно, ты, котенок, в моей, а Серафим — у Глеба. Я… Да, в моменте такие известия вызвали у нее даже панику… когда она представила, как вся школа рассматривает ее грудь и пизду, блять, потому что та последняя фотка для Давида в зеркале была весьма откровенна, представила, какой разнос ей бы устроили родители, если бы она так посмела подмочить их репутацию… но потом, пока ее чудесные мальчики воинственно буянили, готовясь расчехлять хуи, Лали включила мозг, блять. Мозг девушки, что собирается стать следователем. — Секунду, — и она снова берется за телефон, вдруг открывая чат… с Депо. — Если мы подозреваем его, то выскажу кое-что лично. А если это даже не он, то наши телефоны, получается, пасут, так что нужный человек мое сообщение все равно получит. Я уверена, что смысла перезвонить по этому номеру нет, они точно скрываются и используют какие-нибудь дешевые левые симки в кнопочных телефонах… Короче. И теперь она внаглую включает запись голосового сообщения, говоря: — Привет, дорогуша. Если вдруг что, так, на всякий случай, напомню, что за распространение детской порнографии светит срок, а детьми считаются все несовершеннолетние, это я так, к слову. И если… ты занимаешься и другими незаконными вещами, — ненавязчиво зацензурила слово «убийства». — И не боишься таких последствий, то напомню и то, что вас легко вычислит полиция, если будет слита хоть одна фотка. Ты сам хоть обдрочись там. Тебе большего не светит. Покасики. И отправляет. Не знает, конечно, точно ли ублюдок является одним из Духоликих, но… разозлилась, блять. Да, она спалила ему их подозрения, но… да. Просто разозлилась. — Извините, — выдыхает она. — Теперь можем идти домой, зай. — Нет, за ход уважуха, — нервно смеется Глеб, качая головой. — Умно. И я тоже против, чтобы наши мужики разбрасывались своими хуями, когда они наши. Но не спровоцирует ли это наших убийц на новое нападение, если он — один из них? — Ты его не знаешь что ли, — отвечает Лапина. — Его это спровоцирует разве что обосраться от страха и совершить какую-нибудь глупость, которая окончательно его выдаст. Но ведь они все единогласно сошлись на том, что Духоликих все-таки скорее двое. Один, в котором они тоже единогласно подозревали Депо, был нацелен на Лали. И пусть пока он больше… трогал ее без белой маски и черного балахона, сути это не меняло. Второй, неизвестный, метил на Серафима. Один — тупенький сперматоксикозник, второй — словно умнее, жестче и опаснее. И… — Депо — это еще не страшно, — выдыхает Давид, устало потирая переносицу. Нет, он не осуждал Лали и был всецело согласен с позицией, что лучшая позиция — это нападение. Просто… — Страшнее, блять, если вылезет второй. Ведь если предположить, что один убийца — одуревший от своей похоти, наркоты и алкоголя Депо, то второй должен быть… да просто ебнутым, блять. И это снова укрепляет Давида в мысли, что нужно заняться вопросом безопасности. Правда прийти к тому же, что решили Лали и Серафим, он, только недавно приехавший в Южный Порт и еще не знающий всего здесь, не смог бы ни за что. И сейчас он все же встает с дивана вместе с Лали, чтобы пойти одеваться… Их внезапно тормозит притихший в моменте пробуянившийся Серафим: — Стоп, блять. Вид у взъерошенного Плаксы был крайне озадаченным. Все еще не отлипая от Глеба, он косится на… единственного представителя натуральной мужской команды из всех присутствующих, чтобы протянуть: — У меня не складывается. Я не ебу, как работает натуральный мозг, но если мы все знаем, что Депо ебать как хочет Лали… Разве не должно было сработать типа «мое»? Давид хмурится. Сразу вспоминается тот день, когда Лали впервые появилась в школе с засосами от него, чтобы позлить Депо, прямо говоря, что ее тело ему не принадлежит. И ведь говнюк повелся. Злился, блять, все еще воспринимая ее, как вещь, на которую имел какие-то мнимые права. А тут, если предположить, что у него действительно есть доступ к тем фотографиям… — Нахуй этому дрочуну делиться с кем-то своей прелестью? — продолжает неожиданно рассудительно Серафим. — Не, нихуя, он бы их хранил, как зеницу ока. А значит… — Сейчас звонил твой Духоликий, — подытоживает Давид. Тот убийца, который как раз и смог бы слить фотки, очевидно, не желая Лали так, как Депо. — Значит… нас пытаются запутать? Нет, сути это, технически, не меняет. И то, что они рассекретили Депо, дойдет до обоих, как и вполне справедливая угроза от Лали про закон. Но то, что второй сейчас защищает своего непутевого союзника, на самом деле… важная инфа ведь, да? И очередное подтверждение того, что их именно двое. — Значит, будем следить дальше, — выдыхает Лали. — Ладно, мы действительно пойдем. В конце концов, им надо ещё зайти к Давиду, чтобы забрать Леди, и только потом они пойдут домой к Лали… или, вернее, на место последнего преступления, блять. Спасибо, что желтыми лентами не оцепили… Глеб провожать не идет — только салютует на прощание и просит оставаться на связи. Так они и остаются с Серафимом наедине, и тогда Голубин окончательно разваливается по дивану, утягивая своего парня так, чтобы тот по нему буквально растекся, и зарывается лицом в его растрепанные кудри. Это… непростой разговор, да?.. Но сказать как будто надо. — Слушай, — начинает Глеб, прислушиваясь к тишине дома. — Я по поводу того, что ты сказал… что потом обсудим. Дело в том, что пьяный Федорович мне уже… все сказал. Про наркоту и… мужиков тех. Он был бухой в говно и явно не соображал, что говорит, но… в общем, да. Я в курсе. И у меня есть на это… лишь извинения за то, из-за меня тебе пришлось… пережить такой период, и… вопрос. Ты… ты в порядке?.. Сейчас. Удружил, блять, Андрюша, конечно… Серафим шумно вздыхает, ворочаясь, чтобы устроиться поудобнее, а у самого-то, блять, не то чтобы какие-то… суперслова были. Нет, в любом случае, рассказать хотел, но новость о том, что Федорович успел все разболтать, немного сбила с толку… Обвинял ж, наверное? А, к чести сказать, сам-то тоже нихуя не сделал. Нет, про то, что это были именно бессмысленные и беспощадные блядки, Серафим рассказал позже, но его разъебанное состояние бывший лучший друг, в отличие от тогда еще бывшего парня, видел каждый день, и нихуя не делал. Тормозила его только Лали, пытаясь организовать какие-нибудь совместные тусовки, привлечь к какому-нибудь общему делу, разговаривала… иногда и слезу пустить могла, на которые Серафим велся так же, как и Давид, чтобы он не поперся на какую-нибудь совсем сомнительную встречу. Так что не такой уж пирожочек и пирожочек был, блять… — А сейчас-то мне че не в порядке быть? — в итоге после затянувшегося молчания мягко интересуется Серафим, рассеянно вырисовывая какие-то узоры на груди Глеба. — Ну типа… меня очень жестко ментально пидорасит со страху за тебя, за Лали, за Давида, блять, а еще мы все-таки попиздели с теть Надей, мамой его… Но это не про то. Я просто тип… я сказать хотел, что это все не от какого-то большого желания было. Просто очень ебнутая попытка… типа в иллюзию нужности, что ли. Потом просто решил сам себе доказать, что я — такая мерзость, что вот только… мерзостей еще хлеще и заслуживаю. Ну типа, знаешь, чем больнее было, тем больше радовался. Чем унизительнее обращались… да я еще больше хотел. Вот ебла ничьи не помнил вообще, а мерзости, на которые соглашался — вполне. И даже самому ебать как контрастно то, насколько на похуях разговаривал об этом с Андреем, и как переебашило сейчас, когда говорил с Глебом. — И нихуя ж, блять, не нравилось. Типа очень редко было, чтобы элементарно… физика срабатывала. В основном — либо очень больно, либо очень грязно. Я охуевал, сколько ебнутых фантазий может быть у разных ебланов с малолетками. А потом еще, блять, стал ебаться… за что-нибудь. За меф там. За татухи, блять. И меня отдельно пидорасило, что типа… легче-то не становилось. Нюхаю до кровищи — не легче. Ебусь не пойми с кем — не легче. Режусь — не легче. Может, поэтому… И вцепился в Андрюху. Потому что там впервые за долгое время стало хотя бы ненадолго легче. И пусть это была просто иллюзия, в итоге… вылез ведь. А если б не прекратил свое блядушничество… не лежал бы, блять, сейчас вот так у Глеба под боком, не целовал бы, не любил, чувствуя себя в ответ таким же любимым… нихуя бы не было. Просто нихуя. — Ща легче, да. Типа иногда накатывает вот это ощущение, как раньше, когда в душе зависал, пытаясь отмыться, но это все равно… не так. Вот сейчас, с тобой… да это все в пизду идет, на самом деле. С тобой все идеально. Я просто подумал, что не могу тебе это не рассказать, ну и… — И вот сейчас — самый важный вопрос. — Тебе не мерзко? — Чего? — а Глеб аж кривится от такого вопроса. — Я тебя сейчас отъебашу за эту мысль. Сим… Нет, на самом деле, что бы ни говорил Плакса, Голубин продолжал винить себя и Андрея в его обвинениях тоже считал совершенно правым. То есть… если бы он не был таким тугим в полном принятии себя и своих отношений, все сложилось бы намного раньше, и Серафиму не пришлось бы проходить через… все, что он сейчас перечислил. Но… кое в чем он был прав. Это в прошлом. И кто знает, как бы что сложилось… в ином случае. Нет, ничего хорошего, блять, нет в том, что Серафим таким образом глушил свою боль, но… — Мне не может быть от тебя мерзко, — продолжает Глеб, аж подрываясь и заставляя сесть и Плаксу, чтобы заглянуть ему в глаза. — Никак, блять. Потому что я тебя люблю. Люблю каждый сантиметр твоего тела и каждую мысль в твоей дурной голове. Хотя… нет, мысли, пожалуй, не все. Например, точно не про «мерзко». Мне от кого если и мерзко… то только от себя. Я тоже упивался собой и своими загонами из-за отца, но больше такого не повторится. Ты прав в том, что важно то, что есть у нас сейчас, я тебе клянусь, блять, что больше ничему не позволю нас разлучить. А теперь… Он встает с дивана и подаёт свою здоровую руку Серафиму. — Пойдем. Закроемся нахуй у меня. Я, конечно, чисто из уважения к маме не могу гарантировать ночевку, но если ты все ещё хочешь… то мне поебать, что может услышать мой отец. Больше он власти надо мной не имеет. А вот ты… ещё как, — усмехается Голубин. — И я действительно хочу, чтобы ты вспомнил, что значит… быть любимым. Познал, блять, заново. — Да я… — абсолютно глупенько подвисает Серафим. Где-то в глубине души он все равно ждал… какой-нибудь другой реакции. Но сейчас все эти тревоги, ебнутый страх, подъедающий мозг, они все идут нахуй, просто… вынесенные с ноги, блять. — Я просто… И так сказать ничего и не может. Только во все глаза пялится, опять дурея от вот этого осознания любви. Взаимной, абсолютной, всепоглощающей и полной. Такой вот… прямо взрослой любви, от которой опять все ребра крошатся. Сердце долбит, и он сам не замечает, что просто начинает улыбаться. Обсуждай они что-то подобное в условном июле, реакция точно была бы другая. Глеб бы разозлился, Серафим бы разверещался в ответ, они бы в очередной раз посрались, потом, возможно, поебались бы… Но проблема от этого никуда не делась бы. А сейчас… они типа прям… реально решают какие-то проблемы вместе, с заебами разбираются вместе, страхи все прогоняют вместе, и… Вместе. Какое ж, блять, все-таки охуенное слово. — Ты вот мне говорил сам, что не надо всю вину на себя взваливать, а сам, блять, туда же, — ворчливо качает головой Серафим, поднимаясь с дивана и крепко вцепившись в руку Глеба. — Тебе было хуево, а я нихуя не поддержал и не слышал даже, только себя видел. Но ты ни в чем не виноват. Точно не в том, что мы, блять, два полудурка, которые любились, но при этом друг друга не слышали. И оно реально… пошло оно, блять, нахуй, прошлое это ссаное. И сам ластится опять, мазнув губами по линии челюсти, медленно поднимаясь выше… — Будешь всякую хуйню про себя думать, вспоминай, что мне от тебя не мерзко. Я считаю, что это главное, — продолжает Плакса, в очередной раз предательски на него засмотревшись. — И я типа… мне не надо познавать заново, потому что… я вот сейчас знаю, понимаешь? А потом резко успевает опять за ухо укусить и самым невинным образом потащить за собой на второй этаж. И там уже, заговорщическим шепотом, напомнить: — Но вообще-то, я люблю тебя все еще сильнее, я вот так решил, и кто-то обещал со мной за это аж пиздиться. Не помнишь, кто это был? Как будто он, блять, мог вообще сейчас тихо-мирно съебаться к Давиду. Сейчас вот, блять, когда так сильно скучал, когда так сильно хотел показать, насколько сильно любит… Так, как нихуя не показывал раньше. — Я тебя жалею, — невозмутимо заявляет Глеб. — У тебя вообще-то сотряс, родной. И так они и поднимаются на второй этаж. В другом конце коридора от спален как раз располагается кабинет Геннадия, но Глебу реально просто… поебать. Он ведет Серафима в свою комнату, тут же предусмотрительно закрывая дверь на щеколду, и… едва поворачивается к Плаксе, как тут же меняет себя и его местами, резко, но одновременно с этим все равно мягко подталкивая его к двери, заставляя упереться в нее лопатками. У Глеба было, пусть и небольшое, но преимущество в росте, и сейчас он просто над Серафимом почти нависает, жарко дыша ему у губы… — Я достаточно тебя отпиздил, чтобы доказать, что я люблю сильнее?.. Или тебе надо ещё?.. И с этими словами даже не дает успеть ответить — впивается в губы Плаксы терзающим, почти агрессивным поцелуем. Кусает сначала верхнюю губу, потом и нижнюю, слегка ее посасывая, а потом умудряется прихватить зубами и кончик языка… пока руками уже ведет вниз по груди и животу — прямо к ремню джинсов. — Чтоб ты… знал… — и между поцелуями так и шепчет, задыхаясь. — Еще раз увижу, что Давидовские вещи носишь… будет… нехорошо… Ему что, блять, у него взять сложно? И словно в подтверждение звякает пряжка ремня, а ладонь Голубина уже сразу нетерпеливо скользит, расстегнув наощупь ширинку и пуговицу, и в белье… Как там он в «Пломбире» летом по фану зачитывал? «Хочется заняться рукоблудием»? Вот ручонки-то… блудливые и помнят, как тут что кому нравится… Например, Глеб помнит про напор. Про контрастность ощущений, когда ладонь член почти массирует, а большой палец при этом ласкает открывшуюся головку — стояк-то сразу обнаружился, стоило только коснуться. И пока угроза про «нехорошо» ощущалась как-то слабо… И ебанный блядский скулеж, сорвавшийся с губ Серафима в этот момент, был самым ярким этому подтверждением. Он, блять, вечно был слишком громким. И иногда, в этой же комнате, ему реально приходилось закрывать рукой рот, пока по дому разъяренной фурией расхаживал Геннадий Геннадьевич, но вот сейчас… Сейчас, блять, физически невозможно было молчать. — Ус… услышал тебя… родной… — сбивчиво соглашается Серафим, пока, дурея, пытается поцеловать, на деле скорее кусая губы… И пока совершенно по-блядски толкается навстречу самой идеальной руке на свете. — Завтра же… блять… даже штаны… спизжу… Конечно же, он не станет. Как минимум, потому, что вдобавок к этому его отъебашит ногами Лали, и это будет далеко не так приятно. Но не подразнить, просто играясь, Серафим не мог. И сейчас, блять… Это такое нереальное чувство, когда тебя… знают. Все слабые места на теле, знают, как этим самым коварным образом пользоваться. Знают, что чисто одни нежности — это вообще не их варик, что от вот этой вот контрастности Серафим вечно отлетал мгновенно. И он-то, блять, тоже… знает. Вообще все. Узнавал почти в каждую из ночей после той легендарной «бутылочки», и… Сейчас-то дорвался. И сдерживаться категорически не хотел. Шею-то вот даже не целовал, а, блять, зализывал всю со здоровой стороны. Оближи меня, как леденец, сам просил, блять. Но футболку вверх пиздец какими непослушными руками все равно тащит аккуратно, чтобы не зацепить свежий шов… Но зато губами ласково-ласково касается кожи вокруг, оставляя невесомые поцелуи, потому что хотел бы… вообще всю боль на себя забрать. Чтобы никаких обезболивающих больше не надо было, чтобы… вообще никогда больно не было. Ни морально, ни физически. И тут же… Зубы на острой ключице смыкает, оставляя после себя красивенький такой след. И выше, блять, поднимается, но теперь уже оставляя еще более симпатичненький засос чуть в стороне от кадыка. — Просто… территорию… застолбил… и… — невозмутимо поясняет Серафим, но в итоге окончание фразы тонет в новой волне вокального перфоманса. Тихого пока, на самом деле… — Бля-я-я… Мой. Мой, понял, да?.. — А я никогда не отрицал, — смеется Глеб, и даже в его обычно ангельски высоком голоске сейчас… такая заметная хрипотца прорезается. Пошутил бы, что, в отличие от некоторых, был один все время с самого расставания во всех смыслах, да нехорошо будет, неправославно. Земля пирожочку пухом. А сам ведь представляет… как шикарно будет завтра выглядеть, когда мама Данечки в больнице будет ему швы с другой стороны шеи снимать. Будет, блять, каждую отметку с гордостью носить, ещё, если понадобится, и похвастается, кто оставил и при каких обстоятельствах… А пока… Раньше Глеб этого никогда не делал. Встречались официально, да, но он все равно считал, что не пидорас. Убеждал себя в этом, ага. А сейчас на весь мир готов проголосить, что Глеб Голубин — самый пидорный пидор из всех пидоров на голубом свете, лишь бы мочь слушать вот этот вот… довольно-жалобный скулеж любимого парня и чувствовать, как он едва ли не в кровь искусывает его губы. И вот потому… Сейчас Глеб медленно-медленно, не разрывая лукавого зрительного контакта и не прекращая двигать рукой, на колени опускается. Неспешно, мягко… и свободной рукой, пока Серафим не успел ничего осознать, тянет его джинсы вниз сразу с бельем… чтобы ухмыльнуться максимально дьявольски, когда прямо перед его лицом показывается стоячий член во всей красе, на головке которого уже показалась выделяющаяся смазка… — Она течет как пломбир… — невозмутимо напевает Голубин, когда с самым довольным видом касается самым кончиком языка уздечки, дразняще с головкой играясь… И уже потом обхватывает пока только ее губами, не торопясь, давая… блять, прочувствовать момент. И он прочувствовал. Минус Серафим, блять. Вообще-то… его всегда вот страшно бесило, когда в парочках есть такое… типа разделение. Они как-то про это с Данечкой пиздели, что это хуйня, когда один партнер — исключительно вот такой ебырь и трахарь, а второй чисто его… ну типа обслуживает. И отсосать, и выебать себя дать, и подрочить, и все такое, а если махнуться ролями, то все, пошел нахуй, «это по-пидорски». А у них ведь раньше так и было. И Серафим бесился страшно, но все равно из раза в раз становился на колени, ведь любил страшно. Злился и сосал, сосал и злился, блять, а, шизея, и вовсе завидовал ебанным Кашенцовым. А сейчас… сейчас, блять… У Серафима вырывается реально громкий стон, когда он чувствует эти губы… этот, блять, язык… А когда осмеливается опустить взгляд вниз, то у него и вовсе, блять, чуть ноги не подкашиваются. Потому что Глеб стоит перед ним на коленях. Его, блять, Глеб стоит перед ним на коленях, с его, блять, хуем во рту, и явно, блять, собрался сосать. Впервые, блять, сосать за всю жизнь. Ему, блять. От того, чтобы не отлететь совсем, Серафима останавливает только то, что в порыве чувств он случайно долбанулся рукой об дверь. Только так, кстати, и вспомнил, что у него-то рука тоже зашитая. А второй, еще целой, зарылся в волосы Глеба, пытаясь… хоть какую-то, блять, опору найти… — Я тебя… я тебя… люблю-ю-ю… — все еще скулит Серафим, у которого предательски заплетался язык. Сам нихуя не делает, чтобы, блять, как-нибудь… неприятно не сделать, первый раз же, блять… Но о пощаде уже молит. — Но я… я отомщу… И вот стоит ему взять еще чуть глубже… Слова куда-то резко испаряются. Все. Кажется, Серафим еще все-таки успевает судорожно пролепетать что-то про то, чтобы аккуратнее был и не гнал лошадей… Но… пусть с горлом сейчас действительно экспериментировать не стоит из тех соображений, что придется напрячь мышцы шеи, что ещё только срастались после нападения, Глебу все равно хотелось сделать своему парню хорошо… и потому он все равно берет член в рот глубже, пусть пока не дотягивая до горла, и… старается делать все так же, как всегда нравилось самому — как всегда, блять, и делал Серафим. Втягивает щеки, плавно двигается по члену вверх-вниз, помогая себе рукой, периодами выпускает его изо рта целиком, чтобы снова облизать головку, а потом заглотить обратно… И сам, блять… такой кайф испытывает. У самого в домашних штанах уже стоит аж до боли в яйцах, но ему реально так важно… чтобы Плаксе все нравилось. И быть лучше Федоровича и каждого из тех, кто пользовался его парнем в это время, во всем, сука. И взгляды эти снизу вверх кидает лукавые-лукавые… усмехается, отстраняясь слегка на мгновение, чтобы дать отдохнуть немного перенапрягшейся шее и заодно… обдать мокрую от слюны головку горячим дыханием, шепча: — Нет, это я тебя люблю. Сильнее. Разве не чувствуешь? И снова, блять… берет в рот, наслаждаясь всем и сразу — и стонами Серафима, и собственной эйфорией от осознания, что это он его так довел, и, блять… вкусом… Нагляднейшим доказательством того, что Серафим в отлете, было то, что он заткнулся и даже перестал спорить. Если находились силы хотя бы мало-мальски ворочать языком, если даже получалось излагать хотя бы минимально связные мысли — значит все-таки… недостаточно. А сейчас он буквально только и мог, что стонать, блять, судорожно пытаясь не ебнуться прямо посреди этого богоподобного отсоса от самого лучшего, самого невероятного и самого любимого парня на свете. Но все равно, блять… аккуратнее быть старался, чтобы в порыве отлета не сделать больно, случайно двинувшись… Про горло-то, блять, все равно помнил. И от этого, блять, дурел еще сильнее. Чисто… это ж, блять, разъеб. Когда вот он вроде перед тобой на коленях, но при этом… ты, блять, полностью у него во власти. Чисто делай, что хочешь, блять — управление-то полностью у тебя. И нет, Серафим еще собирался отомстить, в душе не ебя, как, но… Но, сука, он же не железный какой-то!.. И так, блять, вечно такой, а тут еще, блять, чуть не обкончался уже на этапе, когда Глеб просто на колени встал… И он честно, блять, пытался еще этого сумасшедшего притормозить, потому что, блять, нагеройствовался уже для первого раза, и это ж все с порезанным горлом… А нихуя, блять. Еще и по руке получил, когда попытался. И вот это, блять, все еще в сочетании с губами, языком и рукой, а еще, блять, этими блядскими взглядами снизу вверх, оно просто… добивает. — Прости-и-и!.. — еще успевает совершенно беспомощно просипеть Серафим… пока остаток извинений тонет в стоне, от которого он сам себе чуть губу не прокусил. Нет, блять, перед глазами-то ебать звездочки выплясывали, и в ушах, блять, аж зазвенело, но… Блять, Плакса точно готов поклясться, что Глеб, блять, еще и… проглотил. Вообще на похуях. — Бля-я-ять… Его аж трясло. Не было бы сзади двери, а спереди — Глеба, Серафим бы ебнулся точно. Но сейчас он ебанным усилием воли буквально поднимает Голубина с колен, хотя в итоге сам же на нем и виснет, обнимая. Чуть ли не сослепу не сразу находит губы, бестолково мазнув куда-то по подбородку, но когда поцеловал… сам, блять, и посыпался. — Чет… блять… вспомнилось… — еле ворочая языком, начинает Серафим, прерываясь исключительно на короткие поцелуи. — «Фу, я не буду… с тобой сосаться… после отсоса»… «Фу, это по-пидорски»… «Фу, мне противно»… И где ты… теперь… — Теперь я глотаю, ага, — сыплется следом за ним Глеб, обнимая своего едва ли не дрожащего парня, попутно подтягивая и поправляя его одежду обратно, чтобы подтолкнуть его к кровати и усадить на нее. — Кто ж знал-то… что для этого придется пережить ебаную ментальную мясорубку и три попытки убийства… Потому что… да, раньше не слишком… не то что бы не ценил, нет. Серафима он ценил абсолютно всегда. Раньше он просто… да, ему было сложно перестроить свой мозг, хотя сердце решило все за него фактически сразу. Он знал, что безоговорочно влюблен с первых мгновений сближения с Плаксой, а теперь… и вовсе прям… любит. Любит так, что готов для него сделать что угодно — убить, умереть… отсосать. Едва не умер уже трижды, отсосал всего раз. Непорядок. Придется наверстать. Но сам-то… тоже не железный, ага. У самого в штанах домашних, спортивных, отчего выпуклость становилась заметнее и ощутимее, уже жарко было. Слишком. И потому Глеб снова Серафима целует, заваливая его на спину, и нависает сверху, по-всякому ластясь и водя кончиком носа по его скуле, шепча: — Знаешь… я, конечно, настаивать не буду, но… тут как бы у меня тоже проблемка сложилась… это всё реакция на твои стоны, я готов поклясться… — Пробле-е-емка у тебя сложилась?.. — самым театральным образом переспрашивает Серафим. И вот тут вот… аж совсем не православные черти в глазах заплясали. — Это что ж там… за пробле-е-е-емка такая?.. Конечно, вот в таком положении эту самую проблемку, упирающуюся ему в ногу, Плакса чувствовал прекрасно. Но нет, блять, нет!.. Если сам взял моду… скорострельничать, блять, от переизбытка чувств, хотя, блять, уже готов был поклясться, что у него сейчас опять будет ебанный стояк просто от осознания вот такой реакции… Нет, блять, короче, не собирался он так быстро заканчивать! И сейчас, более-менее, блять, вернувшись в реальность и уже готовясь на любые геройства, Серафим сползает чуть ниже. Языком повторяет очертания своего красивенького засоса, почти сразу поднимаясь губами выше, чтобы оставить еще один. И еще, блять. Чтобы все, нахуй, любовались… — Проблемки… решать надо… — самым философским образом продолжает Серафим. И пока языком проводит дорожку, соединяя все засосы вместе и обжигая дыханием кожу, рукой уже ниже ведет, от плеча по груди и животу, специально чуть царапаясь… А при условии, что кое-кто тощий пиздец, оно получалось еще чувственнее, аж до мурашек… И вот только тогда Серафима озаряет. Домашние, блять, штаны. С резинкой. Штаны, которые точно не будут традиционно слетать так, что кое-чья задница становилась достоянием общественности. И это заставляет даже прыснуть от смеха, снова прикусывая кожу на сгибе шеи. Так что да, обходя, блять, резинку, Серафим… совершенно по-хозяйски лезет сразу в трусы. И то, как знатно его все равно мурашит, когда он полноценно может почувствовать стояк. И все равно, блять, большим пальцем размазывая смазку и медленно начиная двигать рукой, Плакса протягивает: — И как же тебе повезло, что твой… пиздатый парень… обожает такие проблемки решать… Желания там всякие, блять… исполнять… любым способом… Что? Ему, блять, понравилось сейчас… быть ебать каким управляемым. И он слишком редко прислушивался к желаниям Глеба раньше, чтобы сейчас не предоставить… право выбора. Тем более, блять, самому-то хотелось вообще всего и сразу, и как бы блять, дайте два… — А, то есть ты просто все вешаешь на меня? — хрипло смеется Голубин, бесстыдно подаваясь бедрами навстречу руке Серафима. — А о своих желаниях сказать не? Или совсем ничего со мной не хочется? Это — чистой воды провокация. Намеренная манипуляция в желании законтрить. Эдакая легкая игра в поддавки, где никто не хочет поддаваться. И все равно Глеб срывается на тихие стоны, жарко дышит куда-то Плаксе в щеку и, не справляясь с чувствами, насколько ему хорошо, вдруг даже где-то в районе скулы кожу и прикусывает. Чуть пониже от маленьких татуировок остается маленький, едва заметный след, но… Глеб ни о чем не жалеет, продолжая толкаться и ластиться ближе к руке своего парня. — Я тебя люблю, блять, — задыхаясь, лепечет он. — Блять, как же я тебя люблю… Но намеренно дальше сам не заходит. Во-первых, и из-за того, что провоцирует сам, а во-вторых… потому что раньше требовал-то дохуя и больше. То отсосы, то задницу подставить… а сейчас Голубину было даже слишком хорошо и от дрочки простой, блять. Он настолько привык быть в одиночестве, один на один с самим собой, ага, за последние два месяца, что сейчас просто… сам обкончаться готов просто от того, как Серафим мягко оглаживает головку его члена. К тому же… вряд ли с сотрясением было бы хорошо, если бы… он перенапрягался, да? Глеб-то, в отличие от него, об этой травме помнит. Но фишка в том, что о том, что у него у самого сотрясение, Серафим реально вспоминал только тогда, когда об этом говорил кто-то другой. У большинства людей восстановление после такой красоты занимает от одной до трех недель. Плакса предельно искренне считал, что у него уже все заебись, ведь даже голова не болела… Поэтому и сейчас, блять, аж укусил сильнее, ворча: — Это я-то… блять… ничего не хочу?.. Да ты охуел, Глеб Геннадьич!.. Наоборот же, блять… слишком дохуя всего хотел!.. Перспектива запереться в комнате и дойти до той самой стадии, когда кто-нибудь один — разумеется, это был бы Серафим — начал молить о пощаде, казалась все еще пиздец какой заманчивой… и потому страшно бесило, что, блять, полноценно это получится реализовать только тогда, когда кое-кому исполнится восемнадцать и можно будет официально делать, что хочется, без опоры на то, что при всем желании Геннадий Геннадьевич спокойно мог накатать на него заяву за совращение сына и склонение ко всяким… непотребствам. Знал бы, блять, Голубин-старший, что только что вытворял единственный наследник… И что Серафим собирался сделать с ним. Потому что вот теперь он резко меняет их положение, подминая Глеба под себя. Конечно же, секундный вертолет Серафим проигнорировал мастерски, вместо этого снова приникая губами к коже. И все ворчал, разумеется: — Ничего, блять, не хочется… В планах реально было всего облизать. И потому Серафим специально не торопился, пока прокладывал дорожку поцелуев ниже. К ебанной, блять, резинке, прости господи. Зато в этом был определенный плюс — можно было не ебаться с ремнями и пуговицами, а просто рывком потянуть штаны вместе с бельем ниже, чтобы… — Ну привет, блять, — невозмутимо протягивает Серафим. Ебать, оказывается, как смачный стояк любимого мужика самооценку поднимает… — Я скучал. Очень сильно. И начинает-то почти невинно. Просто самым кончиком языка проходится по всей длине, медленно-медленно, чтобы в итоге… просто оставить мимолетный поцелуй на головке. Обрадовался, блять. И уже вот только тогда… — Бля, знаешь… есть мнение, что по-моему… я таки ебать какой озабоченный стал… — продолжает деланно задумчиво рассуждать Серафим. — Мне тебя ебать мало… Но сразу взять в рот аж по самые гланды ему, конечно, ничего не помешало. И это всегда Глеба, блять, поражало — то, как быстро Серафим научился. Да, Голубин, в отличие от самого Плаксы, не был девственником в их первый раз, за его плечами был долгий опыт с Мальвиной, но с парнем он тогда тоже был впервые. И он-то, блять… как отношения завязались, уже через пару недель заглатывать научился до самого горла. И сейчас… на самом деле, после двух месяцев максимум самоличной дрочки Глеб не был уверен, что продержится долго. Только не тогда, когда жар его горла так будоражит, когда умелые движения доводят его до исступления… а Серафим-то за это время, кажется, наоборот, блять, ещё опыта поднабрался… — Тебе меня… мало?.. — и все равно сквозь прорезавшиеся стоны задыхается Голубин. — Что… не только меня хочешь? Ещё кого-то?.. Конечно, он прекрасно понял, что имел в виду Плакса. Он-то говорил о том, как страшно соскучился именно по нему, да… Но Глебу слишком сильно нравилось его дразнить и всячески провоцировать — Серафим всегда так мило велся. Как и сейчас, перед отсосом, так и сейчас, во время… и на всякий случай Глеб, смеясь сквозь стоны, напоминает: — У тебя во рту мой самый преданный напарник, укусишь, леща дам… Все тот же легендарный «Пломбир», который Серафиму и был посвящен… Нет, блять, кусаться-то Серафим бы в жизни не стал. По всему остальному телу — вообще без проблем, но вот такое сокровище — ни за что. И все-таки, сейчас его взгляд исподлобья, прямо вот так, с хуем во рту, был красноречивее всяких слов. Точно, блять, охуел. И Серафим решил, что он имеет полное право сейчас просто остановиться и сделать вид, что нихуя не было, но вместо этого… Наоборот, блять, понесло. И теперь он решает, что кислород ему не то что бы шибко нужен, а дышать можно и через нос. И потому теперь усиливает напор, то полностью выпуская член изо рта, то опять заглатывает полностью, то едва ощутимо касается языком, то наоборот, полноценно губами. И… Ладно, а вот это спиздил у Лалечки, да, потому что до этого не пробовал. И вот тогда Серафим, опять, блять, врубая режим ебанного пылесоса-сосалки, заглатывает полностью и… Ебучий стон вырвался очень легко. Но вот эта ебанная вибрация по горлу, а, соответственно, и по члену, оказалась последней каплей для Глеба. И вот тут навыки Серафим тоже не растерял — ни единой капельки, блять, не проебал. Но вот член изо рта выпустил когда, все равно не смог не позволить себе не чмокнуть его снова, обещая: — Еще увидимся, напарник. Че он, блять, девственница-монашка, чтобы после одного раза сразу остановиться?.. Даром, что не спал нихуя, а приятная расслабленность в мышцах так и подстегивала устроиться у Глеба под боком и просто вырубиться… Но нет, блять. Хотелось наверстать все и сразу. И… кое-что сказать. И сейчас, обратно натягивая на него эти чудо-штаны, и сам плюхаясь сверху, Серафим все-таки выдает: — Нахуй мне никого не надо, понял? Вообще никого, кроме тебя… Ладно, наверное, все-таки чуть-чуть триггерило. Но сам, блять, проебался — сам с этим и живи. Никуда ж свое шлюхоблядство уже не денешь. Зато сейчас можно самой верной псиной прижаться, растекаясь по Глебу… и все-таки заявить: — А еще раз начнешь меня дразнить, я тебе хуй откушу… *** К счастью, путь к дому Лали от дома Глеба лежал практически через дом Давида, и за это время они успевают забрать спаниельку и дойти до особняка Лапиных. Дело шло к вечеру, а темнело в конце октября рано, но они успевают прийти ещё в туманные сумерки. Леди, пусть и явно была Рада вернуться домой, все никак не хотела слезать с рук Давида, а Лали в это время пришлось закрыть обе двери, с разных сторон ведущие на кухню… потому что на полу все ещё оставалась ужасная присохшая лужа крови Андрея. Видеть ее было жутко, неприятно и… по-настоящему страшно. Ещё вчера в это же время Федорович был жив. Да, Лали так и не смогла полноценно с ним подружиться, но он был человеком. Живым, блять, человеком, со своими мечтами, своей болью… а теперь его труп увезли в один морг с Федосом, откуда ещё не так давно увезла в Эстонию тело сестры Мэрилин. В дверце одного из шкафчиков виднелась дырка от попавшего в нее ножа, который полиция, разумеется, забрала. Лали готова дать гарантию, что ее мама, увидев все это сегодня вечером, решит не вызывать домработницу, чтобы та прибралась, а просто заново переделать всю кухню. И вот теперь… Лапина возвращается к гостиную, где ее уже ждал сидящий на диване Деймур… с колен которого собачка уходить отказывалась категорически, то и дело бодая его бело-рыжей головой под руку. Чтобы гладил и не втыкал. А Лали застывает на пороге. — Ты считаешь это глупым? — уточняет она. — Что я спалила Депо, что мы его подозреваем. Извини, пожалуйста, я просто… — и поджимает губы. — Испугалась. Глупо бояться за какие-то интимки, когда надо бояться за свою жизнь, но я… Привыкла быть безупречной. Привыкла быть идеальной. Привыкла быть самой лучшей. И пусть эти комплексы Давид мастерски глушил всю последнюю неделю… до конца отделаться от моральной травмы, нанесенной собственной семьей, так быстро не избавишься. И Лали точно знала, что, если бы в школе разлетелись ее нюдсы, если бы за ее спиной хихикали и шептались, а какие-нибудь дрочеры, коих было слишком много, потом бы… наяривали там на нее, зовя за глаза шлюхой и надеясь, что такая давалка снизойдет теперь и до них… Ее бы это уничтожило. Репутация. Все дело в ней, да? Не так уж Лали отличается от своих родителей, получается, да?.. — Нет, — не задумавшись ни на секунду, отвечает Давид. — Ни в коем случае, слышишь? К очевидному недовольству Леди, он спускает ее с рук, поднимаясь навстречу Лали. Вслед спаниелька, явно сама от себя такого не ожидавшая, даже гавкнула ему, но Деймур не среагировал. Он подошел к Лали, беря ее лицо в свои ладони, мягко погладив большими пальцами скулы… — Нет, — повторяет он снова. — Я не буду отрицать, что это было рискованно. И даже очень. Ведь они уже надирали задницу Депо, и даже не единожды, но личность второго преступника оставалась загадкой. Очевидно, что это голосовое может его спровоцировать. Он уже был настроен не так, как раньше — очевидно, голос сегодня звучал гораздо жестче, и если бы они занимались какой-нибудь лингвокриминалистической экспертизой, Давид был уверен, что они нашли бы очень много подтверждений тому, что второй Духоликий не шутил и был настроен более чем серьезно, когда угрожал им. Но здесь было одно «но». — Но я абсолютно искренне считаю, что этим уебанам нас не победить. Почему? Потому что мы вместе, а у них нихуя нет, кроме своей ненависти… — И, вероятно, ебанной похоти, потому что иначе это желание обладать любыми способами Давид назвать не мог. — Я тоже рисковал вчера. Когда на всю толпу людей объявил тебя своей. И они оба рисковали, когда вообще затеяли эти поминки. Самым разумным вариантом выглядело запереться дома за семью замками и миллионом охранников и даже не показывать носа. Но ведь именно этого хитровыебанная паскуда, с которой сработался Депо, и добивалась? — Он хочет, чтобы мы боялись. Чтобы постоянно были в этом состоянии тревоги, вздрагивали от собственной тени, умирали от страха. Чтобы жалели о том, что сделали, и о том, что не сделали. Чтобы боялись будущего. И знаешь, что я скажу? Да пошли они оба нахуй, блять. — На месте Духоликих, любой бы от этого страшного рыка свалился в обморок. — Я не жалею. Ни о том, что вчера у нас был такой волшебный вечер, полный любви, ни о том, что сегодня ты послала обоих нахуй. Наоборот, Лаль, я бесконечно горжусь тобой, моей храброй принцессой, что ты это сделала. И я искренне считаю, что вместе мы разъебем всех, что будем и дальше страшно рисковать, потому что никто нам не помешает, но… Секундная пауза. И сейчас, когда Давид снова наклоняется, чтобы Лали поцеловать… Он чуть прикусывает ее нижнюю губу. И ворчит: — Единственное — я протестую, чтобы ты разбиралась с проблемами сама, поняла? Потому что твои проблемы — это наши проблемы, и решать мы их будем вместе. Только вместе. И у нее снова… аж отлегло. Лали действительно боялась, что всех подставила, но она… в моменте реально представила, как к каким-нибудь пятиклассникам, у которых только начала вставать писька, попадают ее фотографии, и… Она не хотела, чтобы вся школа видела ее такой. Она хотела, чтобы такой ее знал только ее Давид. Иначе бы у нее, и без того травмированной отношением других парней, всерьез было ощущение, словно она лично трахнулась с каждым, кто на нее подрочил. А ее прекрасный любимый мужчина снова рассеивает ее страхи, снова доказывает, что он — опора. Такая, какой у нее в жизни не было — даже в лице собственной семьи. Семьи, что даже не удосужилась приехать пораньше, когда в их доме случилось убийство, потому что не отец не мог отложить свой чертов съезд. Собянин важнее родной дочери. И сейчас Лали… у нее снова предательски затряслись коленки от того, как Давид сейчас рычал, и как он ее прикусил за губу… — Знаешь, я… — и сама даже говорит чуть хрипло, но аж ещё на пару тональностей выше, чем обычно, и так и смотрит на Деймура снизу вверх своими абсолютно чистыми и невинными глазками. — Я всегда мечтала о таком человеке, как ты, рядом с собой. Ты… буквально воплощение всех моих мечт. Всего, в чем вообще может нуждаться девушка. Начиная с того, какой ты духовно, как ты можешь рассмешить, защитить, успокоить, вознести… И теперь… и сама приподнимается на носочки в своих пушистых тапочках, чтобы прикусить мочку его уха и продолжить уже жарким шепотом: — Заканчивая тем, что ты охренительно красив, и у тебя самый шикарный член, какой только можно представить. И я бы действительно не хотела, чтобы ты когда-то его куда-то кидал, блин. Мое. А ещё… пусть там Депо сколько угодно на эти фотки смотрит и облизывается, зная, что… вот это вот все, — и Лали берёт одну из рук Давида, бесстыдно просовывая ладонь сразу и в вырез своего пиджака, и в чашечку лифчика, чтобы почувствовал, как от одного касания его пальцев у нее встает сосок. — Твое. Я же не кажусь тебе слишком озабоченной, да?.. И снова этот невинный тон. Контрасты — это ведь, как они успели выяснить, это именно про них… что такое хорошо, что такое плохо… — Поразительно, — выдыхает Давид, когда абсолютно невинным образом проскальзывает рукой дальше, чтобы теперь полноценно сжать ее грудь, пока свободная рука переместилась к ягодицам. — Поразительно, какие иногда сумасшедшие мысли вылетают изо рта самой прекрасной, самой невероятной и удивительной девушки в мире, которая буквально изменила всю мою жизнь, в которой я люблю душу и каждый сантиметр тела, которую я с каждым днем люблю все сильнее, которая просто является человеческим воплощением моей мечты… Поразительно, что ты спрашиваешь такое в момент, когда… Когда у него уже, блять, стоит, как каменный, упираясь ей в ногу. Просто от того, что она, такая красивая, существует рядом с ним. Просто потому, что она, являясь самой невероятной девушкой во всем мире, выбрала его. Просто потому, что Лали — это… Лали. Его невероятная Лали. — Я так тебя люблю, — выдыхает Давид совершенно шально, когда впивается в ее губы жадным поцелуем. Но отстраняется все равно быстро, ведь спускается ниже, чтобы прижаться своими губами к ее шее, прямо там, где очень быстро бился пульс… — Хочу… хочу, чтобы ты никогда об этом не забывала. Обычно он был более нетороплив и планомерен в своих прелюдиях. Но сейчас руки жадно сжимают грудь, лаская ее сквозь одежду. Он расстегивает всего одну пуговицу пиджака, но в итоге быстро бросает эту идею, ведь в моменте… Любовь, сочетающая в себе и чисто духовное восхищение, и абсолютно физическое желание, затмевает разум, заставляя буквально гореть внутри. И этот пожар распространяется на двоих. Ведь когда Давид теснит Лали к дивану, буквально вынуждая под своим напором на него лечь, она, как будто прочитав его желания, раздвигает ноги шире. Давид же… он буквально готов был свою любовь показывать любыми способами. И словами, и действиями. И самой нежной заботой, и ужасно страшными развратами в постели. И будучи всегда готовым крошить за нее лица, бороться за их отношения буквально со всем миром… и сейчас, когда стоял перед ней на коленях, в наглую задрав юбку. — Колготки, — едва ли не рычит Давид. Он успел поворчать, когда только увидел, что Лали их надевает, но сейчас… Нет, сначала он честно пытался снять их аккуратно, но в какой-то момент от его нетерпеливости тонкий капрон треснул… И Деймур решил, что сгорел сарай, гори и хата. Он купит еще много-много новых. — Я не знаю, как мы с тобой будем переживать зиму, честное слово, принцесса… А сам… он прокладывает чертовски длинную дорожку жадных поцелуев — чуть ли не от колена, поднимаясь выше по внутренней стороне бедра. В моменте, на контрасте ощущений, на нежной коже остается след от укуса, и Давид довольничает страшно, когда слышит этот жалобный писк. — Это исключительно неблагоразумно, — выдыхает Деймур. На месте преступления-то, блять. А вот от белья он, кстати, избавляется гораздо осторожнее, и несчастная Леди, вздохнув, удаляется куда-то из гостиной… — Мне нравится. И вот теперь, не разрывая зрительного контакта, он медленно и чертовски неторопливо проводит языком по клитору. И тут же выбивает из нее стон. Лали, растекшаяся по спинке дивана, и сама не понимает, как сползает ещё ниже, стараясь быть, блять, ближе, а потом просто закидывает одну ногу Давиду на плечо, пока другую отводит максимально вбок — растяжка балерины, блять, позволяет отлично. Она чувствует, как клитор набухает и аж пульсирует от желания, лоно истекает соками мгновенно, а бедра подрагивают от таких дразнящих прикосновений языка самого любимого и прекрасного на свете мужчины… Лапина стонет и стонет, почти в кровь кусает пухлые губы, прогибается в талии, плавно, в такт движениям языка, подаваясь навстречу бедрами Давиду, который уже, явно так ярко ощущая вкус ее даже слишком обильной смазки, вводит внутрь нее сразу два пальца, отчего Лали аж вскрикивает: — Блять!.. ты… ты… ты!.. И пока языком он уже настойчивее обводит клитор, периодами обхватывая его губами, в это же время пальцами массирует переднюю стенку, в такт их вводя и слегка вытаскивая… Леди явно в ахуе, потому что до того, как в их доме регулярно стал появляться этот загадочный Давид, хозяйка так никогда не кричала. Несчастной собачке приходится с надеждой скулить в прихожей, у самой двери, потому что она точно слышала звон ключей с другой стороны, боясь и боясь… пока в гостиной продолжаются развраты. Лали запускает ладонь в волосы Давида, пальцами чуть оттягивая их у самых корней, и он едва не рычит, по-львиному урча, а учитывая, что это совпадает с тем, как он в очередной раз посасывает клитор… да. Лали снова пугает свою собаку пиздецки громкими и самыми порнушными стонами, потому что… вибрирует же, блять… — Это… не… нечестно… — выстанывает она. — Ты меня… вылизываешь уже чаще… чем я… сосу… И в этот момент раздается… громкое низкое покашливание. Родители Лали стояли прямо на пороге гостиной, и их появление оказалось так легко упустить, блять… за этими криками их единственной дочери. Искра. Буря. Безумие. Одна только Леди скачет, радуясь, что ее хоть кто-то спас от этого безобразия, которое страшно пугало бедную собачку. Давид… останавливается. Ситуация, блять, восхитительнейшая — за ногой Лали и под ее юбкой сложно было понять, что это именно он, но… Хотел, блять, представиться родителям? Получите, распишитесь. И теперь… надо работать с тем, что имеешь. Он все равно успевает оставить еще один поцелуй на внутренней стороне бедра, и только потом… Конечно, в первую очередь Давид заботится о том, чтобы родители не увидели ничего лишнего у своей дочери именно в физическом плане. Поэтому выползает из-под юбки очень аккуратно, мгновенно прикрывает все самые ценные места и даже сам сводит ее ноги. У него все лицо буквально блестит от смазки его девушки, блять. И приходится, прямо вот так, вытереть ее рукавом, но… Губы-то все равно облизал. Чисто рефлекторно. И брошенные им в стороне трусики успел спрятать себе в карман. Трофей, блять. На память. — Здравствуйте, Виктор Сергеевич, Ксения Дмитриевна, — хрипит Давид, потянувшись, чтобы переплести их с Лали пальцы. — Я сожалею, что наше знакомство в новом статусе произошло при таких… несколько неловких обстоятельствах… И ведь не думает же сейчас о том, что было бы еще более неловко, если бы они, например, застали классного руководителя своей дочери… собственно, в ней, блять. Радуется только, что в этот раз ему не хватило терпения полноценно ее раздеть. Одеваться бы сейчас… было бы еще более неловко… — Я хотел представиться сам, — продолжает Давид, очень стараясь звучать твердо. — Но вы… застали нас врасплох… — Представиться?! — мгновенно гремит мэр. — Представиться, мать твою?! — Вить, Вить… — начинает было успокаивать своего мужа Ксения Дмитриевна, и Лали, сжавшаяся сейчас, мгновенно подобрав под себя ноги, как это делают маленькие оленята на картинках в пинтересте, только хочет выдохнуть, подумав, что мама на их стороне, как вдруг… та переводит абсолютно испепеляющий взгляд на Давида. Аж черты лица строго выпрямляются, а голос начинает звучать на тон ниже и холоднее. — Не переживай, Вить, у тебя сердце. А вас, Давид Игоревич, мы и без того отлично знаем, разве нет? Когда они заходили в дом… разумеется, сначала смачно прихуели с того, как их дочь стонет на весь дом. И когда только зашли… уже синхронно представляли, как сейчас за шкирку вытащат из своего дома какого-нибудь одноклассника Лали, но… никак не ожидали увидеть, как из ее бедер вынырнет ее, блять, классный руководитель. — Евлалия, иди в свою комнату, — цедит отец. — Одна. А вас, Давид Игоревич, я настоятельно прошу удалиться из нашего дома и больше не приближаться к нашей дочери, если вы не хотите остаться без работы… — ….или сесть за совращение несовершеннолетней, — заканчивает за ним жена. — Мам! — панически пищит Лали, мгновенно вскакивая на ноги и отпуская руку Давида, но только для того, чтобы предпринять жалкую попытку заслонить его собой. — Мам, пап, что вы такое несете! Я его люблю! Вы ничего не… — Опять ты завела эту песню, — огрызается Ксения Дмитриевна. — Никто тебя не понимает, ты одна такая на всем свете, которую никто никак понять не может. Тебе семнадцать, Лали. Семнадцать. И пусть мы считали тебя гораздо более благоразумной, чем ты оказалась на самом деле, он все ещё взрослый мужчина, который должен был думать головой, а не… — Мы не станем писать заявление, — рычит и Виктор Сергеевич. — Только из уважения к покойной Констанции Альбертовне. Но ты, Евлалия, отныне под домашним арестом. По городу маньяк гуляет. — Вы… Вы только сейчас об этом вспомнили, да?.. — и несмотря на то, что ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы, Лали проговорила это максимально ядовито и едко… пусть и уже впивалась длинными острыми ноготками в собственные ладони до крови… как раньше. — Не тогда, когда уехали в тот же вечер, когда моего одноклассника зарезали в клубе, а потом начали тащить меня на конкурс красоты. Или не тогда, когда выбрали свою дурацкую встречу, когда у нас дома зарезали другого. И не тогда, когда мне нужна была ваша поддержка, когда на моих глазах выпотрошили ещё одну одноклассницу в больнице. И… — А взрослый мужик тебя отлично утешил, да? — твердо бросает отец, кривясь. — Мы занимались делами на благо нашей семьи, Лали. Чтобы ты могла себе позволить всё, что захочешь. Все. Разговор окончен. А ты, — и он указывает пальцем в сторону Давида. — Проваливай, пока я сам тебя не выгнал. — Нет. Возможно, он сейчас мог сделать все еще хуже. Все уже, блять, было просто на стадии катастрофы, но… Давид говорил не раз — он будет бороться за их отношения любыми способами. Даже если это придется делать с ее родителями. И теперь он сам выступает вперед, закрывая Лали своей спиной. Невольно просчитывает, что в таком положении, если получит по ебалу, ее задеть не должно. Он снова ловит ее ладонь в свою, мягко гладит кожу, буквально вынуждая перестать впиваться в нее ногтями… — Я люблю вашу дочь, — начинает Давид прямо. — И моя любовь действительно выражается… во всех плоскостях, не ограничиваясь только одной. Я прекрасно осознаю ответственность, и это был абсолютно осознанный шаг. Наше общее решение. Но сейчас вы сосредотачиваетесь только на одной стороне… И вы даже не представляете, насколько сейчас не правы. Да, была бы здесь его бабушка, она была бы первой, кто его отпиздил за секс до восемнадцатилетия Лали. Но… что в этом могло быть неправильного? Неправильного в их любви? — Я бесконечно сильно люблю вашу дочь, и каждую секунду я стараюсь делать все для того, чтобы она была самой счастливой на свете. Чтобы понимала, насколько на самом деле прекрасна не только внешне, но и духовно. Чтобы она чувствовала себя понятой, чтобы знала, что никогда не будет одна. И я готов бороться с кем и с чем угодно за каждую ее улыбку, потому что Лали — самое важное, самое драгоценное, что у меня есть. Он очень старался говорить без открытых упреков, чтобы не обострять конфликт. Но кулак на свободной руке все-таки сжался… Однако взгляда Давид не отводил, непоколебимой стеной стоя между Лали и ее родителями. — И я делаю все ради ее безопасности в том числе. Я успел… защитить Лали, когда Кулик-младший попытался… надругаться над ней, накачав бутиратом. Я откачивал ее от воздействия этой дряни, и я… я чуть не умер за ту долгую ночь. И, клянусь, я сделал все, чтобы он не смел больше даже смотреть в ее сторону. Я был рядом всегда, спасая от самого страшного — от страха и боли. От одиночества. Я повторюсь, я делаю и сделаю все, чтобы Лали была самой счастливой. И… Сейчас — самый напряженный момент. Он смолчит о том, что не понимает, как взрослые люди не догоняют, что любовь выражается не только в материальных благах. Но вот о другом он молчать не будет. — И я не позволю никому, даже вам, разговаривать с ней в таком тоне. Лали крепко-крепко вцепляется в его ладонь, почти висит на руке, потому что… Она буквально перед этим… казусом говорила Давиду, насколько он просто… починил ее жизнь своим появлением. То, во что она вообще уже не верила. И ведь на самом деле… сама Лали практически никогда не давала родителям полноценный отпор. Просто проминалась, на тонкий шоколадный слой на зефире, который всегда крошится при малейшем нажатии. А он… Да, Лали сейчас как никогда ощутила его поддержку и вот эту самую опору. Даже выступила из-за его спины, так и оплетая его руку своими двумя, потому что и сама собиралась защищать его до последнего. Так же, как он всегда защищал ее. Но вдруг… — Лали, это правда?.. — заметно изменившимся тоном спрашивает Ксения Дмитриевна. — Про Артема. — Чистейшая, — кивает она в ответ. — Он заманил меня к себе под идиотским предлогом и… подлил мне бутират. Я еле успела набрать Давида, и если бы не он… вероятно, я была бы не только изнасилована, но и мертва. Мне потом было очень плохо, это явно была передозировка. Отца же… мелко колотит. Это — та причина, по которой он так не хотел, чтобы дочь шла в полицию. Она мягкая, наивная, доверчивая… и до этой тирады Виктор Сергеевич действительно верил в то, что ее учитель просто воспользовался ее добротой и чистотой. Но речь его звучала весьма… убедительно. Он рассуждал как по-настоящему взрослый мужчина, который явно считает Лали себе равной. И узнать, что над их малышкой, их крохотной и ранимой принцессой пытался надругаться какой-то урод… — Почему ты нам не сказала?.. — гораздо более ломко спрашивает Ксения Дмитриевна, которая аж… просто захлопала глазами и выглядела так растерянно, что… маска Первой Леди вмиг треснула. Лали впервые видела свою мать настолько обеспокоенной. — Потому что я не хотела влиять на репутацию нашей семьи, — сокрушенно выдохнув, признается их дочь. — Я хотела оставаться идеальной. Какой всегда вы хотели меня видеть. А идеальные, умные и хорошие девочки в такие идиотские ситуации не попадают. Давид написал на Кулика заявление, и я до последнего отговаривала… но, наверное, это все же правильно. Никто больше не должен пострадать от этого малолетнего козла. Было видно, что родители от таких новостей по-настоящему обескуражены. И если у матери дрожали губы, пока она в ужасе пыталась прикрыть их ладонью, отец… казался загруженным. Он явно не желал признавать собственную неправоту, за годы в политике натренированный держать лицо до последнего, но… Их девочку пытались изнасиловать. И ее спас вот этот парень, который говорит про нее те вещи, которые мечтал услышать любой уважающий себя родитель, к которому она сама жмется так, словно… просто распадется на части, если не будет за него держаться. И как бы не было неприятно знать, что Деймур только что делал с их дочерью… он вдруг смог вызвать уважение. Ведь какими бы тяжелыми не были отношения в семье Лапиных, они… любили Лали. Как умели. — Давид, вы не останетесь на ужин? — внезапно предлагает Ксения Дмитриевна так, словно не угрожала ему только что уголовной статьей. Извиняться она, конечно, не собиралась, но… Давид и не просил. До этого все его взаимодействие со старшими Лапиными было весьма поверхностным. Даже те несколько родительских собраний, которые он успел провести, они не посетили, потому что были заняты, а он им потом все пересказывал по телефону. И то ведь, блять, не слушали — просто спросили, нужно ли куда-то перевести деньги. Но сейчас… Он получил наглядное и очень красноречивое подтверждение тому, что полноценного мира у них никогда не будет. Потому что он… не понимал. Не понимал, как те, кто буквально подарил миру его волшебную Лали, могут ее настолько… не понимать. Не осознавать, что гораздо больше, чем несколько тысяч на карманные расходы на день, ей нужна была родительская поддержка. Что самое важное — это знать, что тебя любят любой. И даже если отправляют на всякие ссаные конкурсы красоты — для них ты все равно самая прекрасная, самая лучшая, идеальная, потому что ты их дочь. Ведь кто может быть ближе, кто может быть лучшей поддержкой, чем твоя семья? Нет, полноценного мира у них не будет никогда. Но сейчас Давид лучезарно улыбается, ведь… он все еще внук легендарной Констанции Альбертовны, бывшей неофициальной… нет, даже не первой леди — королевы Южного Порта. Он все еще безукоризненно, блять, воспитан по всем правилам местного высшего общества, хотя на деле — быдлан тот еще. И он способен улыбаться, даже когда считает людей перед ним редкостными мразями. — Конечно, — откликается он. — Для меня это будет большой честью, благодарю за приглашение. — И тут… сам же шумно и выдыхает, добавляя: — Главное — не заходите на кухню. А сам снова Лали по руке гладит, взгляд ее ловит, чтобы вот так, одними глазами, передать очевидную мысль. В их семье никогда не будет так. И она это знает. Ему она безоговорочно верит. Он — ее солнце, ее путеводная звезда, освещающая весь мрак, которого в ее жизни… на самом деле, было много. Главное — в собственной душе. Те самые драконы, о которых они тогда говорили с Серафимом. А он был так чертовски прав… когда говорил про укрощение этих монстров. Давид уже который раз доказывал, что победит ради Лали кого угодно — будь то ублюдок Артём, будь то ее же родители, которые и породили ту самую Среброкрылую внутри нее, работающую на защиту психика своей хозяйки, и которая теперь… сворачивалась, как котеночек, в клубочек в ногах Деймура и сладко ему урчала, ластясь под руку. Лали так сильно его любит. И смотрит на него сейчас такими огромными горящими глазищами, прям расцветая и так и держась за его руку, что не может укрыться от ее родителей. Отец все еще готов ворчать, но мать, кажется, окончательно смягчается, уже привычно воркуя: — Никакой кухни. Мы ее всю переделаем, я давно хотела, мне надоел белый мрамор. Сейчас сделаем заказ из ресторана и соберемся в столовой. Словно на кухне и не зарезали мальчика-подростка, а просто… максимум что-то сломали. — Я хочу переодеться, — уведомляет родителей дочь.— Я в этом сегодня была у Голубиных. — Как там Глеб? — тут же участливо интересуется Ксения Дмитриевна, хотя и видно, чувствуется прям… что ее больше волнует не здоровье младшего члена семьи, а их давняя связь с его родителями. — Приходит в себя, — потому и Лали отвечает короткой, чуть нервной улыбкой. — Мы сейчас придем. Виктору Сергеевичу явно на мгновение хочется их притормозить, по всем правилам приличия не пуская Давида с дочерью в ее комнату, но очевидно… что ничего хуже этого знакомства уже случиться не может. А Лали просто хочется… на семейном ужине хотя бы быть в трусах, блять. Поэтому сейчас они с Давидом поднимаются на третий этаж, где и располагалась ее комната, и едва дверь закрывается… Лали его так крепко-крепко обнимает. Буквально сжимает всего, когда и сама жмется так… словно только что чуть не потеряла. — Прости за это всё, — шепчет Лапина. — Это пиздец. Но ты… Боже, ты мне уже говорил все эти вещи лично, но то, что ты сказал моим родителям… Какой же ты… такой… Ей просто слов не хватает, чтобы описать масштабы своей любви и то, насколько Давид прекрасен. Просто… самый лучший. — Это пиздец, — тихо и чуть нервно смеясь, соглашается Давид, когда обнимает ее в ответ, прижимая еще ближе к себе и мягко целуя в макушку. — Но это было бы еще хуже, если бы я не сдержался и ударил твоего отца и нарычал на маму. Потому что, блять, я никому не позволю вот так с тобой говорить. Даже если это все еще твои родители. До сих пор же, блять, злился. И даже сейчас ведь видно было, что в первую очередь думали не о том, что злобный учитель якобы надругался над их дочерью, а о том, что на это скажут люди, если подобная информация станет достоянием общественности. И вот это вот… «Опять ты эту песню завела». Они буквально, блять, отказывались даже замечать то, что загнали единственную дочь в угол своими запредельными требованиями и постоянным недовольством ей. И еще и, блять, ухитрялись относиться к этому так… пренебрежительно. Это не просто пиздец, это, блять… Абсурд. Катастрофичный в своей пиздецовости абсурд. Он даже представить не мог, что так вообще бывает, блять. — А сейчас ты будешь наблюдать перфоманс, как я старательно очаровываю твоих родителей так, что они сами предложат, чтобы ты оставалась у меня как можно чаще, — продолжает Деймур, аккуратно переводя тему в сторону. Ведь как раз-таки влияние бабушки поспособствовало тому, что он умел нравиться людям. Даже вот таким невыносимым, как старшие Лапины. — У меня все внутри противится, чтобы оставлять тебя тут одну с ними, так что это будет настоящий перфоманс, где я, разумеется, добьюсь желаемого. А пока… Он освобождает одну руку и лезет к себе в карман джинсов. И все для того, чтобы жестом фокусника… вытащить из него ее наспех смятые трусики, которые прихватил в последний момент. — Ничего не потеряла? — как ни в чем не бывало интересуется Деймур, лукаво улыбаясь. — Вообще-то, я хотел оставить их себе, как трофей, но… — Они мокрые, — подмечает Лали, зная это, блять, даже их не касаясь. — Так что я лучше надену новые. Сухие. А те колготки, кстати, были моими любимыми… Кружевные и с бантиками, да. И Лали действительно будет ждать подгон в виде новых. И сейчас невозмутимо принимается раздеваться — стаскивает с себя пиджак, за ним — лифчик… но делает это без какого-либо намека. Сама поражается тому, насколько свободно и спокойно за такой короткий срок стала чувствовать себя рядом с Давидом, будучи даже полностью обнаженной. За остальной одеждой следует юбка, последнее, блять, что было на ней одето, но Лали не дает Давиду себе помочь — просто наслаждается его взглядом, прекрасно зная, что, если бы ее раздевал он… ну, она бы, мягко говоря, не сдержалась. А сейчас открывает свой огромный комод, чтобы вытащить оттуда другое белье и заодно одно из милых домашних вязаных платьев. И выдыхает: — Посидим тут, пока доставка не приехала? Я не хочу… с родителями. Я верю в то, что ты их очаруешь, потому что иначе быть просто и не может, но лучше сделаем это уже за столом. — Да, пожалуй, — соглашается Давид, шумно сглатывая. Потому что всерьез рассуждать о каких-то более глобальных вещах у него сейчас, пока Лали ходила перед ним абсолютно обнаженной, не получалось категорически. — Да, я тоже… не хотел бы сейчас идти вниз… Хорошо, да, что родители Лали вернулись достаточно рано. Когда они… еще не успели зайти дальше. Но фишка в том, что Давиду все еще нужно было очень мало, чтобы мгновенно вспыхнуть снова. И сейчас, блять, весь здравый смысл оттекает от головы намного ниже… Блять, нет. Нельзя. Сейчас все еще чертовски важный момент, который решит… да буквально все. Ведь даже если бы родители Лали сказали свое категорическое «нет», это ни в коем случае не остановило бы Давида и никак не повлияло на их отношения. Но все же… Хотелось бы, блять, в условиях, когда по городу все еще ходит чертов маньяк, не красть любимую девушку из дома. — Я тебе помогу, — выдыхает Давид в итоге, подходя ближе. Конечно, никакая помощь Лали как таковая не требовалась, но его действительно будоражило каждый раз не только ее раздевать, но и одевать. И сейчас Деймур помогает с бельем, сам застегивает крючки лифчика… И обнимает со спины, к себе прижимая. Касается губами изгиба шеи и так и замирает, уткнувшись в нее носом. — Я тебя люблю, — отчего-то именно шепчет Давид. — И я правда… я больше всего на свете хочу, чтобы ты никогда в себе не сомневалась. И знаешь, я бы очень многое отдал за то, чтобы ты могла увидеть себя именно моими глазами… Увидеть, какая ты прекрасная. Лали млеет. Прикрывает глаза, а на губах ее расплывается такая легкая нежная улыбка, когда она спиной прижимается к Давиду ближе, почти облокачиваясь на него и поднимая руки, чтобы зарыться пальцами в его мягкие волосы. В таком положении, конечно, не слишком удобно, но… Лали так нравилось вот это ощущение, когда она находилась в кольце его рук. Прям… за каменной стеной. — Знаешь, я согласна быть прекрасной даже только для тебя, — в тон ему тихо отвечает Лапина. — Пусть меня бы весь мир презирал… я была бы согласна на это, лишь бы быль лучшей для тебя. А ещё я знаю, что ты бы тогда отъебашил тогда весь этот мир ногами… и это меня тоже греет. Я люблю тебя, Давид. Сильнее всего на свете. И так они какое-то время и стоят, просто обнимаясь и наслаждаясь теплом друг друга… пока, в конце концов, Ксения Дмитриевна снизу не извещает — ужин готов. Ну… вообще-то доставка из ресторана, да. Давид помогает Лали и надеть другое платье, и когда они вместе, держась за руки, спускаются обратно на первый этаж, и больше… больше она не боится. Она знает своего парня. Знает, что он никогда не даст ее в обиду, что… скоро ее заберет из этого кукольного домика, где все идеальное, но… пластиковое такое. И они будут строить свою семью, в которой, как и сказал Давид… Никогда не будет так.