Болезненный орнамент. Часть 1.

Суд — это бутафория для умов, сочтивших себя правыми. — Лаан Гамельфон, 341 год от Битвы трёх безумцев, предместья Мирнограда, последние слова на площади Ала-Накиль-Сильфуса. Гомон, крики, возгласы, страх, отчаяние, надежда — и, наконец, холодный расчёт — всё это слилось в тесном помещении амфитеатра, двери в который услужливо распахнул дворецкий. Зал был высечен из чёрного, поглощающего свет камня, а вместо лиц у сидящих на бесконечных скамьях зияла лишь пустота. Воздух был густым и пахнул остывшим пеплом. Сотни, а может, тысячи, десятки тысяч уже мёртвых голосов слушателей сливались в единую реку, впадавшую в сознание Лика, стоящего за трибуной. Он задавал себе лишь один вопрос: как я здесь оказался? Этот вопрос был последней каплей рассудка перед безбрежным морем отчаяния и непонимания. — Тихо. Суд идёт, — холодный голос Лика разнёсся по залу с высокого постамента, возвышавшегося над всеми. Тишина, словно удавка, схватила его за горло. Взгляд метался по залу, но не находил больше безликих теней. Его бросило в дрожь — на каждой скамье, в каждом проходе он видел… себя. Тысячи Ликов смотрели на него пустыми глазами. Только один человек был другим. Белокурый юноша в безупречно белом костюме, с сигаретой в руке, спокойно поднялся со своего места. Лик сразу понял его роль в этом бездушном театре теней — секретарь суда. — Дело под номером тринадцать. О непринятии отчаяния и страха. Статья под номером один, — произнёс юноша ровным голосом. «Как номер один? Все статьи начинаются со второй…» — этот вопрос засел в голове Лика надолго. Он шептал его себе под нос снова и снова. — На суд явился истец — господин прокурор, — прозвучал голос секретаря. — Я засажу тебя за решётку, подлец! — вскрикнул прокурор, вскакивая со своего места. — Все доказательства против тебя! Абреус всё рассказал! — Тихо, — два удара молоточком заставили прокурора снова сесть. — И достопочтенный подсудимый — Лик, — продолжил судья. Зал загудел. Слышались выкрики: Подонок! Мерзавец! Глупец! Бедняга! Урод! Тварь! Один удар молотка — и всё стихло. — Прошу, господин прокурор, начинайте, — произнёс судья. — Да, приступим, — прокурор поднялся. — Во-первых, я обещаю засадить этого подонка за решётку до конца его дней! Зал взорвался одобрительными возгласами, но три удара молотка вновь заставили всех замолчать. — Этот мерзавец не способен принять собственное отчаяние и страх, — продолжил прокурор. — И, по показаниям достопочтенного свидетеля Абреуса, кроме этого злостного нарушения, он также смеет противиться принятию своего нового тела и духа. Более того, он нападает на всё новое, нанося значительные увечья и... Дальше голос слился в белый шум, тонущий на задворках сознания. В голове Лика пульсировала лишь одна мысль: Нужно признать вину. Нужно… Я виноват. Я… я… я… — Ваше слово, Лик, — после, казалось, вечности произнёс судья. Лик поднял взгляд. — Я хочу признать свою... — зал замер. На лице прокурора появилась довольная улыбка. — ...кенгуру, — закончил Лик, — застыл! И вдруг — рассмеялся. Зал, этот чёрный карточный домик из камня и правил, дрогнул и пополз вниз, не в силах переварить абсурд. Лишь один человек — секретарь — не рассыпался, не превращался в пыль и не становился лишь мазком на душе Лика, он все также стоял и недовольно смотрел на него. А где-то вдали, эхом, прорезался знакомый голос Виктора: — Я знал, что даже в таком состоянии ты не забудешь эту шутку.