Паучиха

«What'll make me a man» he asks the man maker

He stands like a boulder made of rice paper

Watched death til it's like watching the weather

Innocence plucked out of eyes like couch feathers

We all sell our body one way or another

He's forehead to forehead with the people called other

Lend your life for the line in the front

The more you're a man, the less you react to blood

Man Made — Sofia Isella

— Кого ты трахаешь, если не меня? Ответь! Ты ведь кого-то трахаешь. Не меня, так кого-то ещë, — в руке у Пеппер шведский разводной ключ — инструмент пригодный как и для разнообразных закручиваний-выкручиваний, так и для ударов и метаний. Тони только остаëтся гадать, зачем он ей. Собирается ли она закрутить пару гаек или проломить ему голову? Было бы ещё за что. Тони ни с кем не спит, даже с рукой почти не дружит. Он вообще не спит последнее время, только дремлет или проваливается на пару-тройку беспокойных часов. Ему пора снова подсаживаться на снотворные, но от них весь день дурная голова, совершенно не годная для работы. Поэтому пока он обходится фиолетовыми «усыпляющими» мармеладными мишками с мелатонином и мятой. — Посмотри на меня! Не смей делать вид, что меня здесь нет, Старк! — она ещë сильнее повышает голос, и у Тони начинает дëргать в ухе. «Старк» — это что-то новенькое. «Тони!» было бы привычно, «Тони Старк» — интригующе, «Энтони!» — сердито. На крайний случай сошло бы и «Энтони Старк, я к тебе обращаюсь!». В обращении по имени всегда есть капелька флирта, здесь же… Отмалчиваться невежливо. Приходится подняться с пола, вытереть руки от масла и встать по стойке смирно. Прямо как ребёнок перед хорошей выволочкой. Они долго смотрят друг другу в глаза, и Тони на мгновение кажется, что ещё немного — и Пеппер смягчится. Сделает к нему первый шаг. Возможно, даже приласкает его, а если ему повезëт, скажет, что прощает. Тогда Тони, наверное, найдëт в себе силы и потеряет немного гордости, чтобы извиниться. Ему не хочется драться, ему хочется прижаться к еë тёплому боку, уткнуться лбом ей в плечо или шею и лежать так, не говоря ни слова. Ей или кому-то ещë. Кому-то неопределëнному, без лица, пола и имени. Но точно — тëплому и нежному. Роуди бы тоже подошёл. Ставить знак равенства между женщиной и лучшим другом — плохой ли это сигнал? И всë же — для чего ей, интересно, разводной ключ? Пеппер никогда не была сторонницей насилия, кухонных мордобоев, угроз физической расправы. Она выше этого. Наверное, ключ просто придаëт ей уверенности. Говоря начистоту, Тони сейчас тоже вооружëн — последние недели он не снимает часы-перчатку, за долю секунд трансформирующиеся из кастомных Патек Филипп в полноценное многофункциональное оружие. Можно и голову снести врагу, и прикурить, и полетать, и поджарить тост. Возможно это заставляет Пеппер чувствовать себя не в безопасности? Он никогда не давал повода, но… Почему тогда она не говорила? — Я смотрю на тебя, — отвечает Тони, всë ещë надеясь решить вопрос мирно, без криков. Она, наверное, просто устала. Обычно Пеппер терпеливее и сдержаннее. — Ответь на мой вопрос. Хватит увиливать, — лицо у неë румяное, злое. Кажется, она даже немного выпила для храбрости. Готовилась к этому разговору, нервничала? Это плохой, очень плохой знак, если храбрейшей Пеппер не хватает смелости на что-то. В таком случае это «что-то» грандиозно и ужасно. — С кем ты спишь? Ты совсем перестал следить за собой, и я уже начинаю думать, что это не женщина. Тони не хочется отвечать. Просто назло ей — не хочется и всё. Раз уж она не верит ему, раз уж не видит, что ему не до этого, то пусть мучается от подозрений. Тони тоже может быть садистом. Кажется, у него горит лицо. Почему у него горит лицо? Что сердит его сильнее — её намёк или комментарий в сторону его внешности? Ему должно быть всё похер и на то, и на другое. А как хорошо всë начиналось! Они обсуждали открытие новых экспериментальных медицинских лабораторий на базе СИ, создание дочернего предприятия. Нейромоделирование, применение искусственного интеллекта во время проведения нейрохирургических операций, инновационные земные и инопланетные технологии. Красота, счастье, радость, репутационный рост, зелёные инвестиции, межгалактический научный обмен! И куда всë скатилось. Стоило Тони сказать ей, что он оставляет первые публичные мероприятия и участие в пресс-конференциях ей одной, что у него нет ни времени, ни сил светить лицом, Пеппер просто взорвалась. Наверное, она хотела, чтобы это стало их новым совместным детищем. Совместное появление на публике, поездки, перелëты, много выбеленных вспышками фото, много ответов на каверзные вопросы от журналистов, сплетни о них в жëлтой прессе. Вечера в отелях, вкусные ужины с хорошим вином, ранние подъëмы, завтраки в номер, чаевые портье, незнакомые водители лимузинов, снова перелëты… Секс. Секс в отелях, секс в самолëтах, и даже возможно — секс на пресс-конференциях. Наверное, Пеппер на самом деле имеет право злиться на него. Его решение выглядит как повод отправить еë подальше отсюда, завалив делами, чтобы и не думала лезть, звонить, заходить, задавать неудобные вопросы. — Не можешь назвать имя? Стыдно? Я по глазам вижу, что стыдно, — она жестикулирует этим несчастным разводным ключëм так активно, что Тони кажется — он вот-вот сейчас улетит куда-то. Возможно, прямо в него. — Это ведь тот паук-сиротка, я права? В голосе Пеппер столько пьяной злости и боли, что Тони сразу становится стыдно за своë молчание и попытки заставить еë мучиться в догадках. Всего на мгновение. А затем его накрывает горячая волна гнева. Он буквально чувствует жар, ползущий от позвоночника вверх, скручивающийся в горячий узел в районе шеи и затылка. Перед глазами встаëт лицо Питера. Питера, который всë ещё находится на Базе и, возможно, в этот самый момент слышит их своими чуткими ушками. Это очень, очень нехорошо. — Ты пьяна, Пепс. Я не буду говорить с тобой в таком состоянии… — он сдерживается через силу, отворачивается, намереваясь снова вернуться к заново собираемому им двигателю МакЛорена. Гоночная красавица так хороша, что Тони самолично занимается еë улучшаторством. Если ему понравится результат, он даже вышлет свои правки производителям. Возможно. Если будет в настроении. — На себя посмотри, вечно бухой ублюдок, — бормочет Пеппер, вышагивая между рабочими столами, нервно запуская пальцы себе в волосы. — Что ты сказала? — морщится Тони. Его начинает потряхивать. В еë словах есть доля правды, но сейчас ведь всё наоборот. Это она сегодня добралась до его бара, а он не заливался уже пару дней. Впору давать самому себе жетончик трезвости. Возможно алкоголь и разводной ключ — попытка встать на его место. Попробовать быть им. Так она его видит со стороны? — Я сказала, что ты! Бухой! Ублюдок! Который трахает беспризорников, потому что больше некого! — она явно не заботится о том, услышат ли их. — Трахать ребëнка, Тони! Ребёнка! — каждым словом она словно вбивает в него по гвоздю. Резко, больно, обездвиживающе. — Думаешь, я не заметила? Я в ужасе, Тони, я в диком ужасе! И я устала смотреть на это и молчать. Эти твои сальные взгляды, прикосновения. Приобнимешь, к себе прижмëшь, за коленочку потрогаешь… Ты жрëшь у него с рук, как собака. Как ты дошëл до этого, мать твою?! — С чего ты вообще взяла этот бред? — он теряет контроль. Ещë немного, и Тони начнёт орать на неë по-настоящему. — Что за шизофренические сексуальные фантазии родились в твоей светлой голове? Он отворачивается. Очень зло и больновато трëт глаза. Лицо кажется ему онемевшим, нечувствительным, а затылок всё ещё жжёт. — Ты окончательно ëбнулась, дорогая, — выплëвывает он. — Я не собираюсь продолжать этот разговор, — шипит, он огибая стол и направляясь к местной мини-кухоньке. Всë, что ему сейчас хочется — стакан холодной воды. Два стакана. Один — внутрь, другой — вылить себе на голову. А ещё хочется выгнать бредящую Пеппер за дверь. Во-первых, от криков у Тони адски разболелась голова, а во-вторых, обвинения бьют слишком больно. Говорят, правда глаза колет? Он подумает об этом позже, когда она укатится отсюда нахер! — Ты отправишься в тюрьму, Тони! И я и пальцем не пошевелю, чтобы вытащить тебя оттуда! С меня хватит. Насрать мне на твою компанию, представь! Ещё сильнее, чем тебе самому! Думаешь, я не найду работу? Я, с моим опытом, с моими связями…? — она почти переходит на визг. Ему ужасно хочется пить. Просто пить, ему нужно сделать глоток воды. А ещё, желательно, отойти от Пеппер подальше, а то он за себя не отвечает. Ещё немного — и он начнёт орать на неë в ответ. Его гонит стыд, обида, вина. Тони не может понять, перед кем он больше чувствует себя виноватым — перед Пеппер или перед Паучком. Потому что, говоря начистоту, сейчас он отрицает очевидное. Пускай желаемое, а не реальное, но всë же… Над его головой пролетает разводной ключ, с грохотом ударяяясь о столешницу. Вот и понеслась…! Мрамор столешницы трескается. Недаром у Пеппер две двухчасовые силовые тренировки в неделю! — Пеппер, стоп! Пеппер несёт. Осколки сыплются на пол, а разбивающееся стекло всё звенит и звенит. Вот она добралась до инструментов — хватает всё, до чего может дотянуться и что может поднять, и швыряет это в максимально хрупкие и потенциально пострадающие от ударов поверхности. Стекляные перегородки, солнечные панели, которыми заставлена одна из стен, кухонные стеллажи… Лобовое стекло МакЛорена! В дребезги! А затем и крыша! Тони становится почти физически больно — он возился с машиной неделю. Пару часов в день, ничего серьёзного, просто способ отвлечься от серьёзных задач, но… Новое безымянное полотно Альберта Оэлена — в алом абстрактном холсте застревают стальные клещи. Попадает и самому Тони — в него прилетает кружкой с недопитым чаем. Нестрашно, но холодная жидкость брызгает за ворот футболки. Она кричит — про деньги, которыми Тони попытается заткнуть рты всем причастным, когда его захотят посадить. Про его нарциссизм, лень, безответственность пропитые мозги и совесть. Про судьбы сотрудников компании, которых он ставит под удар, рискуя репутацией. Про то, что он сексуальный маньяк и жалкий алкоголик. Дальше Тони не слушает, он отворачивается от очередных стекольных брызг и трёт висок, который подозрительно щиплет. На пальцах остаётся красное и липкое. Кажется, его задело осколком. Питер точно слышит это! Наверное, их слышит даже охрана в соседнем — «административном» корпусе. У Тони два варианта. Первый — не вмешиваться и дать Пеппер выпустить пар. Затем выждать время, попросить прощения, уболтать её и пообещать поехать в пресс-тур вместе с ней. Так он обычно делает, и каждый раз это работает на ура. Второй вариант — остановить её силой, отнять у неё очередную железяку, схватить за тонкие запястья или обхватить всю, прижать к себе и не отпускать, пока не успокоится. Так он делал раньше, и это всегда заканчивалось агрессивным примирительным сексом. Тогда не нужны обещания и слова. А если ещё после покормить эту злюку, запихав в её голодающее измученное спортом тело побольше калорий, он сможет даже не извиняться… И тут Пеппер затихает сама. Она шагает по стёклам, хрустя каблуками по осколкам, становится напротив — тяжело дышащая и со странным, совершенно чужим выражением. — Я… Я пришлю своего помощника за вещами. Тони смотрит в её раскрасневшееся лицо и с трудом соображает, что она такое говорит. — Зачем? Ты же не… — он ненавидит то, как звучит его голос. Ещё минуту назад Тони хотелось выбросить её из мастерской, запихнуть в лифт и отправить куда подальше. Теперь же его сковывает нерациональный страх остаться одному. — Всё кончено, я больше не участвую в этом цирке. Ты теперь сам за себя! Ты меня больше не увидишь! Они оба молчат, Пеппер снова хрустит стёклами под подошвами ничуть не повреждённых, идеальных офисных лодочек на шпильках. Она берёт с диванчика сумку и документы, которые привезла с собой, стряхивая с них осколки. А затем — так, между делом, вдруг произносит: — Я знала, что ты любишь члены, Тони. Но я думала, что только старые. Тело реагирует первым. Тони кажется, что он падает куда-то, падает, падает, и всё не может упасть. Становится горячо — голове, лицу. А в груди будто разливается что-то ледяное, что-то вроде жидкого азота, за секунды превращающего внутренние органы в лёд. Шутка ли — минус сто девяносто шесть градусов кипения! Ноги кажутся ватными. И дышать — дышать Тони больше не может. Откуда. Она. Знает? Паника захлёстывает, не даёт думать ни о чём другом. Тони зажмуривается, пытается вздохнуть — нет ведь ничего проще, чем втянуть немного воздуха через нос, дать лёгким раскрыться? Но в этот самый момент он вдруг чувствует… Он никогда не думал, что такое возможно! Привет с того света. Прикосновение мертвеца. Всего на одно мгновение — не дольше пары секунд — Тони чувствует его пальцы внутри себя. На полном блять серьëзе. Не на плече, не на шее и даже не в груди, там, где когда-то была полость для реактора, дававшая свободный доступ его сердцу. Он. Чувствует. Его. Пальцы. У себя. В заднице. Жуткое, пугающе реальное ощущение, словно прямо сейчас его лениво, медленно растягивают. Он чувствует запах его одеколона. Жар большого, сильного тела сзади. Горячее дыхание в шею. И вот Тони снова почти-тринадцать, он уже-почти-не-девственник и их почти-что-поймали в тёмном углу библиотеки. Тони вжимается щекой в прохладное лакированное дерево книжного стеллажа, выгибается, замирает. Его маленькое встревоженное сердце бешено колотится, пока сильная ладонь зажимает ему рот. — Ш-ш-ш… — шипение опаляет горящее от стыда ухо. Тони и не думает шуметь, он замирает, с ужасом глядя в невозможно ровную спину Джарвиса в старомодном фраке. Тот пришёл на шум проверить, не балуется ли здесь, в библиотеке, один из бульдогов тёти Анны, приехавшей на рождественские каникулы вместе с целым зверинцем. Джарвис озирается, щёлкает фонариком, освещая пол и стеллажи вокруг. Пусто — ни бульдогов, ни котов, ни попугаев, ни кого-либо ещё. Пальцы внутри Тони снова начинают двигаться. Всего два — они совершают плавные поступательные движения, надавливая куда-то вглубь и одновременно вниз… Тони не понимает, почему от каждого толчка его прошибает таким сильным и странным удовольствием. Из гостиной доносится музыка, звон бокалов, смех и голоса гостей. Рождественская вечеринка в самом разгаре, и в ней нет ничего святого и христианского. Ему страшно, стыдно и немного больно, но он ничего не может поделать — вырваться ему не дадут. По крайней мере, не спалившись перед Джарвисом. Наверное, место было выбрано нарочно, чтобы Тони не смог сопротивляться, не рискуя быть пойманным. Джарвис уходит, по гостиной эхом раздаётся звук закрывающейся двери. — Горжусь тобой, детка… Теперь можешь не сдерживаться. Покажи, как сильно ты хочешь этого. Тони не знает, как показывать. Он даже не уверен, чего именно он хочет. Точнее — чего он должен хотеть. Наверное, секса. Он вспоминает Глорию — прошлогоднюю горничную, с которой отец веселился всё лето, пока мама была в Европе. Тони слышал, как она стонала на всё восточное крыло дома, пока отец «занимался ей» в своём кабинете. Должно быть, именно это и требуется сейчас от Тони? Он стонет на пробу — тихо, неуверенно, и это почти обычный вздох. А затем ещё, и ещё. — Молодец, мой мальчик. Такой послушный и взрослый, такой хороший, такой тугой и шёлковый внутри. Похвала приятна, она согревает, кружит голову, вытесняет холод из его груди. И Тони старается изо всех сил — издавать правильные звуки, не дёргаться, не дрожать от страха. Что-то твёрдое, влажное и очень горячее упирается Тони в поясницу. А затем сильные руки приподнимают его в воздух… — Тони, ты в порядке? Тони? Пеппер неожиданно оказывается прямо перед ним. Слишком быстро и слишком близко, и Тони отшатывается от неё, спотыкаясь о полупустой ящик из-под инструментов, чудом удерживаясь на ногах. — Сердце? Сердце схватило? Ты так побледнел… — взволнованно бормочет она, протягивая к нему руки, но он их отталкивает. — Тони, прости меня. Я… Я не имела в виду… Тони, прости! Я не должна была… — Вон! — тихо, но твёрдо произносит он. — Я очень надеюсь, что ты сдержишь своё обещание. Ему совершенно плевать, откуда она узнала. Единственное, на что Тони надеется — что ей хватило мозгов никому не рассказать. — Что? — Пеппер непонимающе смотрит на него. Кажется, она близка к тому, чтобы заплакать. — Я искренне надеюсь, что больше никогда тебя не увижу. Как она могла сказать это? Как в её умной, светлой голове вообще родилась эта фраза? Стёкла снова хрустят под элегантными лодочками на каблуках, но теперь Тони не чувствует ни страха, ни сожаления, что она уходит. Он так и остаётся стоять посреди этого бардака — между раздолбанной мини-кухней и разбитым МакЛореном. — Мистер Старк! Мистер Старк, вы в порядке? Взволнованная мордашка Питера — одновременно то, что Тони сейчас не хочет и очень хочет видеть. Паучок осторожно пробирается к нему, с ужасом рассматривая поле битвы. — Что здесь было… Же-есть! Машина! Господи! — он театрально, но очень искренне всплескивает руками, наверное, переняв этот жест от Мэй Паркер. Какой же он милый, этот паучок. Невозможно, нереально милый, милее всех, кого Тони знал за всю жизнь. Пара фраз и смешной взволнованный жест — и вот из груди уходит ужасный, нестерпимый холод. Сейчас, когда Питер рядом, Тони чувствует себя почти-нормально. Почти — потому что от неожиданного облегчения к глазам подкатывают слёзы. — Тебе уже пора. Извини, что тебе пришлось… Сам понимаешь, такое трудно запланировать. — Да ничего… Машину только жалко. И… — кажется, Питер вовремя осекается, чтобы не продолжить фразу и не ляпнуть «и вас». Паучок смотрит на Тони этими своими невозможными, влюблёнными, ласковыми глазами, и ему хочется сгрести пацана в кучу, прижать к себе и не отпускать. И самое страшное — сам Питер не будет против. — Иди, давай. Хэппи тебя подбросит, не заставляй его ждать, — хрипло говорит ему Старк и машет рукой, шуточно отгоняя его прочь. Осколки неприятно хрустят под подошвами кроссовок, когда Питер делает шаг назад. Они так и не разрывают зрительного контакта, всё смотрят, смотрят друг на друга. — Мистер Старк, вы… Вы только сильно не… — Вали давай, малыш, — Тони пытается улыбнуться и надеется, что выходит достаточно убедительно. — Всё будет хорошо, мистер Старк, — зачем-то говорит паучок. — Вот увидите! Пока, мистер Старк! — кричит он уже из холла, удаляясь по направлению лифта. Тони ужасно, просто смертельно не хочется отпускать его. Тони нужно выпить.

***

— Питер Бенджамин Паркер, я сейчас придушу тебя! — кричит Мэй Паркер в окно, и ей плевать, что её услышат соседи. — Немедленно! Иди! Домо-ой! Паучок сонно улыбается, вскидывая голову, и виновато машет своей тётушке рукой. Тони вернул ему телефон, а также не стал вынимать из кармана пальто сложенные пополам купюры. Пусть забирает полный комплект. Питер бегом несётся к входной двери, набирает код от домофона и проскакивает внутрь холла. Тони следует за ним в уютную темень подъезда и даже не пытается угнаться за ним, несущимся по ступеням вверх. Лифт в доме у Паркеров не работает, о чём сообщает объявление, приклеенное на покосившиеся дверцы. Тяжело вздохнув, Тони идёт следом за Питером по лестнице, прислушиваясь к звуку его шагов уже на несколько этажей выше. — Мэй, прости, я… Я забыл телефон. Со мной всё в порядке, я клянусь! Прости меня, прости! Всё так сложно и… Я не мог пойти домой. Мистер Старк, он бы… Он бы узнал, что я тут. А мы… Я должен был… Ну, подумать немного. Без него… — доносятся обрывки слов с пятого этажа вперемешку с всхлипами и разнообразными прикрикиваниями тёти. Мэй даже не старается вести себя потише. Как порядочная итальянка, она устраивает публичную семейную сцену. — Что это на тебе? Чьё это? — почти что повторяет недавний вопрос Тони Мэй, осматривая пальто на своём племяннике. — Где твоя новая куртка? — Это мистера Старка. Я потерял и… Точнее не потерял, но она испачкалась и… Мы её просто выкинули, если честно. Тащить её в машину не хотелось. Машина-то чистая… Мэй заталкивает Питера в квартиру так, словно он вот-вот станет сопротивляться или попытается совершить повторный побег. А затем оборачивается, поднимая глаза на Тони, неловко застывшего на лестничной клетке у неработающего лифта. Тони редко пробирает дрожь, но от этого серьёзного и по-матерински грозного взгляда у него внутри всё холодеет. Кажется, она догадывается о происходящем между ними. Сколько уже она подозревает? — Я накормлю его, уложу спать… — шепчет она так, словно обещает свершить над Тони расправу. — И мы поговорим. Жди меня на улице. Дверь закрывается, за ней слышатся голоса Питера и Мэй. С минуту Тони подслушивает. Кажется, паучок отчаянно пытается заставить Мэй «впустить мистера Старка и налить ему чаю, ведь он замёрз без пальто», но тётя остаётся непреклонной. Тони медленно спускается обратно на первый этаж, выходит наружу, сталкиваясь с недовольным, подозрительно молчаливым Хогганом, мрачно курящим чуть поодаль. На улице темно, ветрено и почти по-ноябрьски неуютно. А ведь ещё даже не было Хэллоуина! Он прислоняется спиной к двери машины и долго всматривается в знакомые окна на пятом этаже. Полупрозрачные занавески дают разглядеть родную лохматую голову Питера. Тот сидит на своём привычном месте спиной к окну и, должно быть, послушно ест всё, что пытается впихнуть в него Мэй. Он может уехать, отпустив Хэппи. Раз уж не хочет общаться, пускай вызывает Убер и катится домой! Тони может прямо сейчас сесть за руль и свалить, оставив Мэй все её невысказанные обиды и предположения. Он ничего ей не должен, а с Питером и их будущей жизнью они разберутся сами, но Тони не может сдвинуться с места. Его не отпускает странное чувство, что сейчас — именно сейчас — он должен сделать всё правильно. Кажется, впервые в своей бессмысленной, полной ошибок жизни.