Паучиха

I'm gonna live till I die! I'm gonna laugh 'stead of cry I'm gonna take the town and turn it upside down I'm gonna live, live, live until I die

I'm gonna live till - Frank Sinatra

Мэй сломала мистеру Старку нос. В двух местах. В итоге ему даже пришлось обращаться к лицевому хирургу и чинить что-то в операционной под местным наркозом, неделю сморкаться красно-розовым, пить обезболивающие и потом отдельно ездить на снятие внутренних швов. Впрочем, от него не было слышно ни одной жалобы. Он словно был рад и даже благодарен тому, что отделался малой… Точнее средней кровью. В тот понедельник Питер так и не ушëл в школу. Разговор, если произошедшее в то утро можно было так назвать, вышел очень тяжёлым. Питер, с болящей головой, нервный и промучившийся всю ночь от бессонницы, был плохим партизаном. А тëтя, как оказалось, была превосходным следователем, просто всë это время скрывала свои таланты. «Я рассказал, что мы вместе», — это было единственным сообщением, которое Питер успел отправить с утра прежде, чем ситуация совершенно вышла из-под контроля. Старк же, такой же нервный и не выспавшийся, спустя десять минут уже садился в машину и давал команду автопилоту. Вести сам он не мог, уж точно не в таком состоянии — было тревожно, да ещё и вечерняя капельница и две таблетки успокоительного не перекрывали абстинентный синдром. Временами у Старка дрожали руки, будто у немощного старика. Стоило ему, взъерошенному, помятому и очень серьëзному, пробраться мимо паникующего и позорно ревущего Питера и появиться в гостиной, Мэй вцепилась в него, словно дикая кошка. Она три раза вмазала ему кулаком, чуть не вырвала ему остатки чëлки, исцарапала щëку и шею острыми когтями. Когда Питер сумел отодрать еë от Старка и оттащить в сторону, Мэй продолжала жаждать крови. Сначала ушла на кухню, чтобы подержать саднящую руку под холодной водой, а но в итоге вернулась… С ножом для мяса. Питер, конечно, с ранних лет знал, что итальянки — опаснейшие из всех женщин мира, но… Это было слишком. Питер невольно вспомнил сцены, которые Мэй с дядей Беном устраивали несколько раз — в самом начале их жизни втроём, пока не поняли, как сильно это травмирует и без того нервного, зашуганного племянника. У Питера тогда начался нервный тик, и его дëргания два месяца лечили у невролога и психотерапевта. — Не смей защищать его! Mi senti?Отойди сейчас же! — кричала Мэй, словно обезумевшая, размахивая ножом. Она всегда переходила на итальянский, когда еë захлëстывали эмоции. — Ti ha impolverato il cervello, stupido bambino! Отступила Мэй только после того, как Питер намертво прилип к мистеру Старку, закрывая его собой. Старк смиренно молчал, словно этот кошмар был испытанием, которое непременно нужно было пройти. — Ты, pezzo di merda, думаешь, у тебя одного есть связи? Думаешь, тебе это сойдëт с рук? Stronzo! Думаешь, ты, canga, можешь трогать моего ребёнка? Toccare mio bambino? Ti strapperò il cazzo e ti farò divorare! А если я не смогу, я знаю, кто сделает это за меня! — вопила она, всë его размахивая ножом, пока Питер пытался зажать Старку нос воротом своей футболки, не навредив ему ещë сильнее, и хоть как-то остановить кровь. — У меня тоже связи! Sono una fottuta siciliana, уëбок, ho una famiglia in questa dannata città! — Боже, простите… Простите, мне так жаль… — бормотал Питер, глядя в окровавленное лицо Старка сквозь пелену слëз. — Не нужно было приезжать. Я бы как-то сам… — Ф-фсë окей… Бамбино. Нормально… — тот пытался улыбаться, но, видимо идея была не из лучших. За это ему в голову довольно метко, чуть не задев Питера, прилетел джойстик от Иксбокса. Кровь текла и текла, пачкая Питеру пальцы и футболку, а Старку рубашку. — Я это исправлю! — очень убедительно пообещала Мэй, всё же откладывая нож на журнальный столик и начиная озираться по сторонам. Питер знал этот растерянный, но в тот же время решительный, холодный взгляд — Мэй искала телефон. И собиралась кому-то звонить. — Я клянусь, если ты не успокоишься… Я перестану с тобой разговаривать! Я больше ни слова тебе не скажу! — Питер сам не был уверен в собственной адекватности и почти не понимал, что говорит. — Мы уйдëм отсюда, и ты меня больше не увидишь! Мэй закрыла лицо руками и отчаянно помотала головой. — Господи! Боже мой, Питер, малыш! Что он с тобой сделал?! Это не ты, не ты говоришь со мной сейчас! — в еë голосе звучала обречëнность. — Этот маньяк полностью промыл тебе мозги. Как я могла это допустить? Как я могла… Все эти годы… Когда это началось, Питер? Ты мне так и не ответил. — Я ответил, я сказал тебе… В конце лета мы… — Ты врëшь. Врëшь, врëшь, врëшь! — с каждым словом она била себя кулаком в грудь. Было похоже, что она вгоняет себе в сердце воображаемый кинжал предательства. — Ты давно, давно… Такой! Дурной, будто пьяный, будто накуренный! Ты есть, но тебя нет! Одна ложь, я не верю ни одному слову! Я тебя не узнаю. Я! Тебя! Не узнаю! Кто ты такой, Питер? Ты уже даже не Человек-паук, ты… Ты человек-лжец! Где мой мальчик, где мой честный малыш, который рассказывает мне каждую мелочь? — Мэй, пожалуйста… Ты не понимаешь… — Питер наконец отлип от хлюпающего кровью Старка, перед этим осторожно усадив его на диван. Мистеру Старку, судя по его отрешëнному взгляду и тяжëлому дыханию через рот, было плоховато. Мэй пару лет назад ходила на курс самообороны, поэтому удар у неë был поставлен. Не Наташа, конечно, но Старку, не ожидавшему такого и, видимо, принципиально не собиравшемуся сопротивляться и отбиваться, этого явно было достаточно. По-хорошему, ему нужно было принести льда, но Питер не мог рисковать и оставлять этих двоих наедине гостиной в паре метров друг от друга. — Я прекрасно… Слышишь? Прекрасно понимаю, что происходит! И я звоню в полицию, — огласила Мэй приговор, наконец находя телефон в заднем кармане джинс. — И мне всë равно на эти ваши тайны, секреты, паучьи штуки, геройства, ФБР, ЦРУ и кто ещё финансирует эту банду педофилов… — видимо, она имела в виду полураспавшихся Мстителей. — Он или умрëт, или будет сидеть в тюрьме, я обещаю! Ты меня слышишь? Я не должна была разрешать тебе… — Мэй! — Питер осторожно сделал к ней шаг, затем ещë и ещë. — Дай мне объяснить, пожалуйста… Я сам, я сам это начал. Ну ты же знаешь, ты всё знаешь. Я псих, столько лет схожу по нему с ума. Я хуже самой поехавшей фанатки. Хуже, чем группи. Я… Сам, понимаешь? Он был пьяный, он себя не контролировал… Он сам бы никогда… Ко мне… — И вчера? И вчера тоже, да? — глаза у Мэй были злые, бешеные и очень несчастные, но к ней постепенно возвращалась способность рационально думать. — Я видела твою кровать! В ней явно что-то произошло! И не смей мне врать! — Вчера мы ничего не делали… Мы просто говорили, говорили, валялись, а потом уснули. А потом у Тони был врач в три, и он уехал в Бруклин… — быстро бормотал Питер, задыхаясь, словно боялся, что ему не дадут закончить. — А потом мы поужинали и немного подышали воздухом, потому что так и не договорили… Если ты думаешь, что ему нужно одно, то ты ошибаешься. Мы… Мы планируем будущее. Понимаешь? Ещë вчера Питер дал себе обещание не врать тëте, но сейчас это была ложь во благо. Ей не нужно было знать про жаркий кухонный ми… — Какого чëрта ему планировать с тобой будущее? — Мэй закрыла лицо руками, словно больше не могла слушать эти невозможно наивные глупости. — Какой же ты… Веришь каждому, кто уделит тебе хоть немного внимания. Такие, как ты — игрушки для таких, как он. Я всë понимаю, Питер, я понимаю. Ты с детства был таким, но нужно же взрослеть, думать головой, видеть реальность… — Я… Я ребёнка. Питер произнëс это тихо, но в наступившая тишина оглушала. Он кожей почувствовал, как позади него напрягся Старк. А ещё перестал дышать. Мэй всматривалась в его лицо, словно пыталась понять, шутит он или нет. — Что ты ждëшь? — наконец произнесла она. Наверно, Мэй показалось, что ей послышалось. — Ребëнка. В себе… Жду, — ещë пару секунд назад Питер был уверен, что сможет дать нормальное объяснение, но мысли в голове совсем запутались, слова отказывались подбираться. — Генная мутация, — вместо него заговорил Старк, голос его звучал приглушённо. — Его укусила самка, не самец. Радиация — загадочная вещь, особенно, если это касается генно-модифицирующих экспериментов, особенно в Озкорпе… — Я ничего не понимаю, — Мэй тихо опустилась в кресло, всë так же пристально и с ужасом глядя на Питера. — Что ты такое говоришь? Про что вы? — Ну… Я немного… Я сам немного паучиха. Самка. — Его отчего-то начало потряхивать, говорить было сложно. Всë происходящее казалось ему нереальным. Он вроде был здесь, в собственном теле, и при этом словно видел всю эту сцену со стороны. — Могу вынашивать… Детей. Ну, как люди, как обычные люди. Женщины. Так вот… Всë лучше, чем откладывать яйца, знаешь ли… Хотя, наверное, так было бы быстрее. Но их было бы очень много, да и что делать с кучей разумных пауков, я плохо представляю. Так что… — Нужно было увезти тебя тогда на Сицилию, как предлагала тëтя Карлина, — Мэй, кажется, говорила уже сама с собой, не смотря на них, отвернувшись и нервными механическими движениями руки путая себе волосы на затылке. — И нахуй эту Америку, нахуй этот Нью-Йорк, больная дыра, а не город, ад на земле… прóклятое место! Питер услышал, как мистер Старк позади зашевелился. В воздухе сильнее запахло кровью, и Питера замутило. Она, покрывавшая пальцы на обеих руках, стала подсыхать, и кожу начало противно стягивать. Футболка была закапана бордовыми подтëками. А привкус во рту… Питер задержал дыхание, и ему стало немного легче. Очень захотелось остаться одному, сбежать отсюда, спрятаться, забиться в тихую, тёплую темноту, где у воздуха не будет этого тяжёлого, отравляющего всë металлического привкуса. Хотелось встать под горячий душ, вылить на себя полбутылки ментолового шампуня, напениться, долго-долго тереть кожу, избавляясь от красного, выковыривая его из-под ногтей, очистить каждый сантиметр кожи… — Я очень… Извиняюсь, но… — глухо просипел Старк, — Мне очень нужен лëд. Блять… Питер обернулся, и его замутило ещё сильнее. Выглядело это и вправду ужасно. Видимо, Мэй повредила ему какие-то очень крупные сосуды, и кровь за прошедшие пару минут стала течь ещё быстрее. На ковре и на диване уже было несколько капель, рубашка спереди была залита бордовым. Старк пытался зажать себе нос, но это уже не помогало. Разборки с тётей сразу отошли на второй план. — Мне так жаль, так жаль, — снова и снова повторял Питер, склоняясь над мистером Старком и подрагивающими руками придерживая пакет с замороженными брокколи у него на лице. Они останавливали кровь добрую четверть часа, окунали Старка лицом в раковину с холодной водой, пихали ему в нос вату, а в рот — таблетки обезболивающего, поочерёдно зажимали опухшую переносицу… В итоге помогли брокколи и замороженный стейк. Питер увëл Старка к себе, уже привычно уложил на свою кровать и осторожно, стараясь лишний раз не касаться места перелома, прикладывал и приподнимал шуршащий холодный пакет, чтобы избежать обморожения. Мистер Старк не сопротивлялся, а наоборот — слушался, как раненный солдат слушается медсестру, вынесшую его на себе с поля боя и перевязавшую его раны. Мэй, конечно, пыталась что-то возразить. Но Питер, совершенно рассвирепевший и уставший от происходящего, впал в непонятное упрямство — ожесточённое, злое и очень обиженное. Головой он понимал, что Мэй беспокоилась за него и пыталась его защитить, но сердцем… — Это моя комната, моя постель, мой ребёнок и мой мужчина. И нам нужно немного… Приватности! Нам нужна приватность! — почти прокричал он перед тем, как захлопнуть дверь прямо перед лицом Мэй. — Как грозно… — Старк пытался улыбаться, но выходило у него плохо. — Мой защитник. — Не смешно! — резковато осадил его Питер, отдавая ему брокколи и отсаживаясь подальше. Он никак не мог успокоиться. Теперь его потряхивало даже сильнее, чем в момент, когда ситуация совсем накалилась. Видимо, это было что-то остаточное — у него был нервный отходняк. Ощущение, словно он раздвоился и смотрел на себя самого со стороны, не проходило. Кажется, это была десоциация или дереализация… Возможно — деперсонализация. Короче, что-то с приставкой «де» — конкретный термин он вспомнить не мог. — Я и не смеюсь. Она бы меня выпотрошила, как индейку на День благодарения, если бы не ты. Мягкое прикосновение — Старк нашëл его руку, обхватил запястье, поднëс с губам и поцеловал. Само запястье, ладонь, плохо отмытые от крови пальцы. Руки у них у обоих были холодные от замороженных пакетов и возни с водой, но это не мешало Питеру замирать от нежности и растущего смущения. — Ложись… Я уже спасëн, жить буду. А ты какой-то… — он не договорил. Где-то там, на кухне, Мэй чем-то гремела. Судя по металлическому стуку, она копалась в аптечке и искала успокоительное. Да, именно его — следом Питер почувствовал отчëтливый запах лекарства. За окном шумел Нью-Йорк, и этот непрерывный гул напоминал Питеру шум моря. Машины были шуршанием волн о берег, гудки — криками чаек. Лëжа на боку, уткнувшись лбом в плечо Старка, а животом в его бедро, Питер медленно успокаивался. Дрожь уходила, тяжесть в груди ослабевала. И с каждой такой тихой, нежной минутой перемирия в нëм росло отчëтливое чувство, что всё это с ним происходит в последний раз. В последний раз он лежит на своей детской кровати со старым дурацким постельным бельём с «Тысячелетним соколом» из Звёздных войн, последний раз он, виноватый и получивший взбучку, прячется здесь от гнева сердитой тëтушки, последний раз он прогуливает уроки без письма в школьный офис. Нет, конечно, он никуда не уезжает, не перебирается к Старку на Базу или куда-то ещë, и ссора с Мэй в скором времени сойдёт на нет. Но именно сегодня, в последние пару часов, в самом Питере произошла какая-то перемена, навсегда оторвавшая его от прежней жизни. Наверное, всë дело было в том, что его паучье чутьë уловило момент, когда он окончательно прощался с детством. — Бенджамин? — вдруг спросил мистер Старк. — А? Что? — Питер с трудом вынырнул из меланхоличных мыслей и поднял голову, чтобы заглянуть ему в лицо. — Не хочешь назвать его Бенджамином? — Старк погладил его по волосам и щеке, и в груди у Питера защемило от непонятного чувства тоски. — Нет… Не уверен. Это имя дяди… Я люблю его, очень люблю. Он заменил мне отца. Точнее — стал им, своего я почти не помню. Но… Мистеру Старку никогда не нужно было ничего объяснять — он без лишних слов понимал все эти сложные эмоциональные конструкции, которые Питер не мог даже сформулировать. Или вообще без слов. Он, как и Питер, с каждым проведённым вместе днём всë сильнее «настраивался на его волны». Питера одновременно пугала и завораживала эта связь, становящаяся всë крепче и крепче. Наверное, пройдёт пара лет, и они научатся читать мысли друг друга, их мозги и нервные системы срастутся в одну, и будут они жутким подобием сиамских близнецов… Вот и теперь мистер Старк прекрасно понял его. Бенджамин — прекрасное имя. Но брать всю ту боль, те ужасные воспоминания, бездонное чувство потери и незащищённости от страшного беспросветного будущего, все те слезы, кошмары, бессонные ночи, страх перед неизвестностью… И в честь всего этого называть маленького Старка? Нет, конечно, не в честь всего этого. В честь дяди Бена, жизнь которого, конечно, не определялась его ужасным концом и тем, как они с Мэй чувствовали себя после… И всë же, всë же… Возможно, будь Питер старше, наверное, он нашёл бы достаточно мудрости и внутренней силы для этого поступка. Но сейчас он чувствовал — мини-Старк заслуживает чего-то более светлого, лёгкого, нового. Мини-Старк должен был прийти в этот мир под именем, не означавшим для них двоих ничего. Или, по крайней мере, ничего печального. Он имел на это право. И они — оба — имели на это право. — Ты ведь помнишь, что это и твоë имя тоже? Старк с тихим шипением повернулся на бок, и теперь Питер мог утыкаться лицом ему в грудь, сколько душе угодно. В грудь — потому что окровавленная рубашка была расстегнута. У самого носа Питера начинался тот-самый-шрам, а заканчивался он аккурат у его губ, и Питер не мог удержаться от того, чтобы украдкой поцеловать этот неровный круг, под которым была хирургическая сталь, заменявшая костную ткань. Он впервые видел шрам так близко и во всех подробностях. Внутри круга почти не было волосков — кожа явно была взята откуда-то ещë, словно заплатка. Откуда именно? Питер мысленно добавил пункт «разузнать о заплатке» в список важных дел на потом. — Когда меня называли Питером Бенджамином, это было в честь живого дяди. Тогда… Все были живы и счастливы. И… — Питер ещë раз поцеловал Старка в грудь и замер так, слегка касаясь губами кожи. — Он ведь был ещё и моим крëстным, знаете… — Я думал, ты хороший еврейский мальчик… — мистер Старк снова принялся перебирать его волосы, и это убаюкивало. — Ну, по матери. Как она позволила сделать с тобой такое, бамбино? Сделать из тебя католика? — он тихо смеялся. — По бабушке… Это уже почти не считается. — Питер смутился. Он всю жизнь испытывал странную неловкость, когда разговор заходил о семейных делах и родственных связях. Словно оправдывался, словно что-то кому-то доказывал. Ему хватило начальной школы, где ему пришлось несколько раз на дню на протяжении первых месяцев учёбы объяснять, почему он перевёлся посреди учебного года и живёт с дядей и тётей. — Я никогда их не знал. А Бен очень хотел быть крëстным, вот и пришлось, видимо… Приобщить меня ко Христу. Мистер Старк снова тихо рассмеялся, и Питер почувствовал несколько лёгких быстрых поцелуев у себя на макушке. — Скажи ещё, что в сочельник вы ходите на предрождественскую мессу и слушаете проповедь. — Теперь всë реже, у Мэй мало времени, но… Да, раньше почти каждый год… в приход Марии Магдалины, здесь рядом — у еврейского кладбища. Там ещё все священники знают испанский, — Питер спрятал лицо у Старка на груди. — Ну… Детство, светлые воспоминания, ёлки, рождественские сценки, невкусные сладости, причастие, сладкое вино… всë такое. Не то, чтобы Мэй когда-то была религиозной. Просто… Она всегда очень скучает по ощущению большой семьи. Наверное, поэтому она работает именно в социальном центре, хотя могла бы выбрать место получше… с еë-то образованием. Питер немного напрягся. Это был первый раз, когда они с мистером Старком затрагивали тему религии и семейных традиций. Собирался ли он поднять Питера на смех за то, насколько религиозным ребёнком он рос? Стал бы он насмехаться над ним, если б узнал, что Питер до сих пор иногда втайне, не вслух, а про себя просил бога о чём-то? Например, сохранить жизнь самому Старку во время его безумных «суицидальных актов с элементами аэро-пиротехнического шоу», как они между собой называли особо опасные миссии. Научный здравый ум и реалистичный взгляд на мир — это всегда хорошо. Но когда в маленькую, сверкающую на солнце высоко в небе точку по имени Тони Старк какой-то психопат метит инопланетным оружием… Когда эта точка теряется среди взрывов и дыма… Когда червеподобная, хрен-пойми-откуда-вылезшая радиоактивная тварь пытается прогрызть ему горло через броню, таща его за собой через всë Пятое авеню… И особенно — когда Мэй Паркер хватается за нож для мяса — на языке невольно вертится «Господи, только пусть он останется цел!». — Эдвард? — усмехнулся Питер, поднимая голову и заглядывая мистеру Старку в лицо. — Ни в коем случае, — тот рассмеялся, и тут же зашипел — видимо, обезболивающее подействовало не полностью. У мистера Старка было удивительно хорошее настроение для человека со сломанным носом. — Это в честь дедушки Эдуардо… Эдуардо Карбонелл. Он был тем ещё прохвостом, настоящим мошенником. Настолько талантливым, что его так и не смогли посадить, но… — Он был плохим человеком? Жестоким? Грабил бедных, убивал невинных? Питер нежно погладил Старка по лбу — глупый, утешающий жест. — Нет-нет, я продвинулся в злодействе куда дальше. Его и сравнить нельзя со мной, да и со Старками в целом. — Его тёплое дыхание щекотало Питеру нос и щëку. — Мы — кровожадные маньяки, торговцы смертью. А он просто сотрудничал с мафией, владел барами и рыболовными верфями и не платил налоги. Питер строго посмотрел на Старка, но ничего не сказал. Его коробило каждый раз, когда тот поднимал тему своей бесконечной виновности перед человечеством и ответственности за смерти и страдания всех и вся. Было в этом что-то жуткое, маниакальное и напоминающее попытку сыграть в бога. Или заменить его. Будто, возьми Старк ответственность за жизни всех и каждого, это сделало бы его собственный мир стабильнее и понятнее. Психопат с инопланетной пушкой снёс прохожему бошку? Радиоактивная обезьяна отгрызла кому-то ногу? Обезумевший полу-бог с другой планеты убил несколько десятков землян? Это не случайность, вероятность которой невозможно высчитать, а вполне оцениваемая и реальная вина главного защитника Америки — Железного человека. Да какой там Америки? Всей планеты. Это что-то, что можно предвидеть, контролировать, предотвратить… Контролируемое зло, ужасы которого проще взвалить на себя, чем принять, как данность. — Значит, не Эдвард? — Питер, чувствуя, что больше не может смотреть мистеру Старку в глаза, снова уткнулся в круг шрама и понизил голос до шëпота. — Не Эдвард, — по ответному шëпоту было трудно понять, улыбается ли Старк или нет. Его снова вырубало. Должно быть он, как и Питер, плохо спал прошлой ночью. Питер сам был бы не прочь сейчас закрыть глаза и провалиться в сон, но случившееся в гостиной этим утром всë ещё его мучило. Ему безумно хотелось остаться наедине с мистером Старком, в тишине, спокойствии и безопасности. — Я хочу уехать. На Базу или… У вас же есть квартира в городе? Можно… — Дыхание у Питера сбилось. Он ничего не мог с собой поделать. Такая мелочь, а взволновался, словно попросил у Старка что-то невообразимое. — Можно напроситься в гости? — Забудь это слово, карапуз, — нахмурился мистер Старк, теснее прижимая его к себе и поглаживая по спине через майку. Ощущение раздвоения медленно уходило, и Питер чувствовал себя более целым, собранным и адекватным. — Напроситься? — Слово «гости», — недовольно фыркнул Старк. — Ну и «напроситься» тоже. Ты не можешь быть в гостях у меня дома, понимаешь? Потому что… Когда ты у меня дома, ты дома. У себя, я имею в виду. Хочу, чтобы с сегодняшнего дня всë было именно так, понимаешь, карапуз? Он говорил спутанно, видимо сказывалась бессонная ночь, но Питер понимал, о чем шла речь. Кажется, понимал. И его глупое влюблённое сердце билось, как сумашедшее. Полицию в то утро Мэй так и не вызвала. Даже после того, как Питер сухо попрощался и, бросив на неë долгий виноватый взгляд, закинул полупустой рюкзак на плечо и ушёл следом за мистером Старком. Даже после того, как сел в его машину, и та тронулась и вскоре скрылась из виду. — Хочешь, вернёмся? — спросил у него Старк где-то на границе Квинса и Бруклина, не отрывая взгляда от дороги, а рук — от руля. Пальцы у него мелко подрагивали, но Питер доверял и этим рукам, и ему самому. — Не сегодня. Сегодня… — Питер полулежал в откинутом кресле и чувствовал себя разбитым и больным. Его подташнивало — то ли от голода, то ли просто так. — Устал. — Завтра? — мистер Старк протянул к нему руку и ласково, утешающе сжал его колено. — Завтра, — ответил Питер, прикрывая глаза. Нью-Йорк всë так же шумел, словно море, только теперь они находились в самом его потоке.