Цилинь

Едва прочтя письмо, Элли сорвалась с места и бросилась к Шарпу, не разбирая дороги и совершенно не заботясь о том, что на ней была только пижама. Холодная сталь её недавней решимости мгновенно раскололась, превратившись в осколки, уступив место чистому, обжигающему ужасу. Школа ещё спала, погружённая в бархатную тишину, а солнце только начало робко пропускать первые лучи сквозь витражные окна, и искать профессора пришлось в его спальне. Гринн не стучала, она остервенело колотила в дверь, не заботясь о том, насколько дико это звучало в тишине утра. Времени на маскировку не было — любая секунда промедления могла стоить Оминису жизни. Она знала, что он не станет соглашаться на условия отца, даже чтобы уйти оттуда целым и невредимым. Младший Мракс с самого детства упрямо гнёт свою линию, не взирая на возможные последствия. Не лицемерит, не врёт в лицо. Она бы даже смогла простить его за вторжение в собственную голову, лишь бы он не покидал Хогвартс. Лишь бы он жил. Достучавшись до профессора зельеварения, который, к её лёгкому удивлению, был уже одет, она всё ему объяснила, стараясь излагать мысли кратко и доступно, отчаянно взывая к его инстинктам аврора. На лице Шарпа не дрогнул ни единый мускул, но его серьёзные глаза неуловимо сузились. Эзоп согласился, и они стремительно рванули к единственному камину, который был доступен для перемещений в школе — к директорскому, в надежде успеть. Но было уже поздно. Возле горгульи усердно натирал полы домашний эльф Блэка, с напыщенной гордостью сообщив, что сам директор и его крестник отправились на торжество объединения двух чистокровок около полу часа назад. Элли обессилено подпёрла стену, боясь свалиться с дрожащих и подкашивающихся ног. Страх за Оминиса был физически осязаем, как ледяной удушающий захват. Этот страх больше походил на ужас, заставляя всю кровь разом застыть в жилах и перекрывая поступление кислорода в мозг. Ей стало катастрофически трудно дышать, а в глазах потемнело, на спине и шее выступили мелкие капельки холодного пота, а ладони обожгло невыносимое покалывание, словно она сжала в них горящие угли. Она услышала голос профессорки Онай, который звучал в её голове с пугающей ясностью: «Четырнадцать дней страданий, потеря друга из-за ошибочных суждений и смерть любимого мужчины». Страдания были, друга она потеряла и не одного. Теперь оставалось только последнее. И она сама, своим отчуждением, подписала ему смертный приговор. — Мы должны что-то сделать, профессор! — хрипло, как сломанный механизм, содрогалась Элли, с трудом справляясь с подступившей паникой. — К сожалению, мисс Гринн… — Шарп печально качнул головой. Профессор похорошел со дня исцеления: кожа приобрела более здоровый оттенок, а осанка полностью выровнялась, и он почти перестал хромать, постепенно привыкнув к отсутствию боли. Но его лицо было таким же серьёзным и непроницаемым, как и всегда. Девушка понимала, что он прав, но сердце бешено рвалось наружу, требуя что-то сделать, как-то исправить ситуацию, спасти любимого и больше никогда его не отталкивать. Но что она могла сейчас? Взлететь на метле и искать поместье Мраксов? Она даже не знала, где оно могло бы находиться. А если бы и знала, то что? Заявиться и убить всех там. Это было невозможно, и этого она не хотела бы сама. Можно было бы сдаться, пойти самой в руки бандитов, помочь Фоллстрайту «по доброй воле», но это означало бы смерть родителей, чего она позволить не могла. — Я напишу Оминису, вызывая его как можно скорее в школу, — пытался здраво рассуждать Эзоп, сочувственно глядя на ученицу, — но с ним наш высокопочтенный директор, так что вряд ли что из этого выйдет… Элли отрывисто кивнула, оставляя Шарпа одного. Мучительное ожидание толкало на крайние меры: пойти к Сэллоу и просить, умолять его как-то помочь. Рассказать ему абсолютно всё или пообещать довести его дело с реликвией до конца вместе — не важно. Главное — чтобы вызволить Оминиса из ядовитых клыков его семьи было в его силах. — Хвала Мерлину, ты здесь! — с облегчением воскликнула Элли. Себастьян обнаружился в скриптории, в компании Аделаиды. — Оминис уехал на свадьбу Марволо, его там убьют или будут пытать! Ты должен помочь. Ты единственный, кто может туда попасть! — Что я могу сделать? — он пронзительно посмотрел Элли прямо в глаза. В его взгляде она увидела, что ему не всё равно: мимолётный отблеск беспокойства — не острой тревоги, а смутного, упорно вытесняющего страха. — И почему ты думаешь, что Мраксы что-то с ним сделают? Тем более, на собственном празднике. — Я это точно знаю… Я буду умолять тебя. Хочешь на колени упаду? Я сделаю для тебя всё, что ты хочешь. Только забери его оттуда, — она говорила настолько отчаянно, что парень побледнел. — Оминис справится, всегда справлялся, — Себастьян произнёс это как-то неуверенно, словно сам не верил своим же словам, но старался убедить себя. — Ты не поможешь? — Она вцепилась ногтями в кожу ладоней, чтобы отвлечься от мелкой дрожи, пробивавшей её хрупкое тело. — Дай мне минуту, я думаю, — массируя виски, на которых вздулись вены, ответил Себастьян. — Мракс не стал помогать Себастьяну, так почему он должен помогать ему? — влезла Дубс, до этого молча наблюдавшая за диалогом слизеринцев. — Не лезь, это тебя не касается! — мгновенно озлобилась Гринн. — Ладно, я попробую попасть на свадьбу. Мне нужно к любому работающему камину. И фрак. — Хорошо, — с облегчением выдохнула Элли, — пойдём к Сироне, я договорюсь о камине. Но я не знаю где найти подходящий костюм. — У Мракса много красивых костюмов, — снова встряла Аделаида, но в этот раз она была права. — Себастьян, надень запонки, что я тебе подарила… И быстрее, нельзя терять время. Гринн отчётливо понимала, что подводит всех, кто поручился за неё, находясь вне стен школы. Что подставляет Райан тем, что именно из её камина Сэллоу перенёсся в мрачное поместье Мраксов. Но она не могла просто ждать известий о смерти Оминиса. Хотя, скорее всего, это было бы не так: он бы пропал на долгое время, и только потом его тело нашли где-то. Или он мог вернуться под действием того же Империуса, преследуя лишь одну цель — привести Элли прямиком в руки к Фоллстрайту. Эти мысли, подпитываемые огневиски, буквально прожигали дыру в уставшем мозге. Из ладоней снова текли тонкие ручейки крови от собственных ногтей, а зубы, слишком долго и чересчур сильно, сжатые друг о друга, болели. — Элли, ты как? — Подошла Сирона, заботливо принеся несколько сэндвичей. — Нормально. Я заплачу за аренду комнаты, — хриплым голосом бросила она, не отрываясь глядя в камин. — Ты всерьёз думаешь, что меня это волнует? — разочаровано спросила Сирона. — Как ты? — Если он умрёт там — я убьюсь. Просто не смогу жить. — Ты о Себастьяне, дорогая? — Об Оминисе… — Стеклянными, отстранёнными глазами она взглянула снизу вверх на женщину. — Мне он всегда казался слишком сдержанным, холодным, но то, как он рвался к тебе тогда… Он тоже любит тебя, дорогая. — Женщина положила тёплые руки на плечи Гринн, успокаивающе оглаживая их. — Я не могу, не после того, что было, Сирона. Понимаешь? — Гринн вернула свой пристальный взгляд на погасший камин. — Ты сильная, Элли, и сможешь это пережить. Тем более, что любовь способна исцелить даже самую израненную душу, — она говорила с полной верой в собственные слова. — Мне пора к посетителям, а ты поешь. Часы тикали и тикали, их равномерный ход показывал, что время утекает, словно песок сквозь тонкие пальцы. Скоро на её поиски бросятся преподаватели, а после — авроры. Шесть часов прошло с того момента, как Сэллоу исчез в камине, и он должен был хоть как-то сообщить о том, что происходит в родовом поместье Мраксов. До отбоя оставался всего час, когда Себастьян появился в маленькой комнатке, материализуясь из едко-зелёного пламени. — Блэк велел мне вернуться, так как он не получал разрешения опекуна на моё отсутствие в школе. Но там всё в порядке, правда, — без лишних подробностей, небрежно пробормотал он, избегая строгого взгляда Элли. — А Оминис?! — Она буквально со всей силы сжала плечи сокурсника, требуя правды, желая, чтобы он выложил всё и как можно быстрее. — Пусти, Элли, больно же! — Себастьян резко отстранился, высвобождаясь из стальной хватки, и, увидев выпивку, жадно отпил из её полупустого стакана. — Всё нормально. Он сразу понял, почему я там, отшутился, что его костюм для меня длинный и прочее. Мракс, как Мракс, — он дёрнул плечами. — И до твоей глупой башки не дошло, что он скрывает что-то? Что он в момент тебя простил за Империо тебе не показалось странным? — она пылала от ярости, понимая, что потратила своё последнее доверие зря. — Дома он всегда другой — тебе не понять. Директор сказал, что они вернутся завтра вечером вместе. Не переживай ты так, там сейчас полным-полно народу! — Нам пора! — рявкнула она на кареглазого парня, и, оставив стопку блестящих медных монет на столике, раздражённо зашагала прочь.                                           *** Из кабинета зельеварения доносились крики — студентка исступлённо кричала на педагога, обвиняя его в бездействии. Тем временем, Сэллоу, ослеплённый доверием к словам давнего друга, решил, что тот просто наслаждается покоем от них всех на приёме. «Пока дом Мраксов полон людей — там не так плохо», — высказался парень, проявив полное и невежественное отсутствие анализа ситуации. — Профессор Шарп, вы не можете ничего не делать! Просто сидеть и ждать, пока его там терзают и пытают нельзя! — кричала Элли охрипшим от бессонницы голосом. В нём звенела чистая, безумная ярость. — Мисс Гринн, вы забываетесь, с кем говорите! — безуспешно пытался осадить её профессор. — Я прекрасно осознаю свои действия, — гневно фыркнула она. После всего пережитого, перепалка с Эзопом не казалась ей чем-то хоть немного опасным. — Я говорил с директором, он сказал, что со дня на день мистер Мракс вернётся к занятиям. Не думаю, что его бы не поставили в известность, решив забрать Оминиса из школы. — А если на него наложат Империус? — Думаю, вы сможете это распознать. Поведение человека под действием этого Тёмного заклятия схоже с его обычным поведением, но есть и отличия: если дело касается вас, он никогда бы не стал подвергать опасности, а именно этого от него и потребуют, — Шарп неподвижно восседал за столом с абсолютно невозмутимым видом, но если что и выдавало его обеспокоенность, так это неровный тон голоса. — Можно ли противодействовать ему? — Гринн хваталась за любую соломинку. — Да, если человек обладает достаточной силой воли и духа. Но это зависит ещё и от мощи того, кто накладывает заклинание. Если человек этого действительно сильно хочет, а Непростительные требуют исключительного желания, то и сопротивляться будет гораздо сложнее… Я надеюсь, мисс Гринн, что бы ни случилось, вы никогда больше не встретитесь с теми, кто использует такую магию, и не подвергнитесь её воздействию сами. — Спасибо, профессор, — она тяжело сглотнула. Слова Шарпа отдались ей личной ноющей болью. — Как ваша нога? Впервые с момента исцеления, она была готова задать этот вопрос и ответить на вопросы мужчины. — У вас поистине редкий дар, я больше не чувствую боли, досаждавшей мне все эти годы, и весьма благодарен вам за это. — Это проклятие, а не дар — из-за него все мои близкие в опасности, — проворчала она и устало отёрла глаза, болевшие от недостатка сна. — Знаете, именно по этой причине я не завёл семью — не хотел, чтобы однажды из-за моей работы они попали в беду или остались без кормильца. Но сейчас, спустя годы, я жалею, что отверг самого прекрасного человека на свете, которого безгранично любил. А он любил меня. У него был только я, а я выбрал Долг. — Может быть ещё не поздно? — Уже столько воды утекло, что можно заполнить ею море, — философски и печально заключил Эзоп, на миг погрузившись в терпкие воспоминания. На его лице промелькнула тень сожаления, которое Элли так хорошо знала. — Если завтра Оминиса не будет на моём занятии, я напишу официальное заявление директору Блэку о недопуске его к сдаче СОВ — это единственный способ заставить его действовать. — Спасибо вам.                                           *** Бурая сова с шумом уронила на обеденный стол слизеринцев газету — Имельда читала каждый «Ежедневный пророк», стремясь первой узнать результаты прошедших матчей по квиддичу. — Мерлин! Вы видели? — завопила она, едва взглянув на серые бумажные страницы. — Что там, снова Холихедские гарпии продули? — насмешливо подтрунивал над ней Сэллоу, болевший за Паддлмир Юнайтед, и не упускавший возможности напомнить капитанше об этом. — Поместье Мраксов сгорело сегодня ночью… — убийственно тихо пробормотала Имельда. Её глаза наполнились слезами. — Родители несколько дней назад были там на свадьбе, какой кошмар! У Элли мгновенно застучало в ушах. Гул завтракающих студентов доносился глухо, словно она была глубоко под водой. Только одно имя отчётливо прокручивалось в мыслях: «Оминис». Она подскочила с места, выхватив «Пророк» у Рейес из рук, и, охваченная ужасом, подбежала к директору, швырнув ему под нос газету. — Что вы знаете о пожаре?! — её властный, пронзительный крик заставил мужчину дёрнуться. Так дерзко с Блэком ещё никто и никогда не говорил, он потерял дар речи от такого невиданного нахальства, и это было на благо. Сидевший рядом Шарп бегло прочёл заголовок, и обратился к директору школы: — Вы должны отправиться к ним, узнать, не нужна ли помощь и не пострадал ли кто. Я сопровожу вас, директор. Эзоп, словно аврор, вновь получивший приказ, встал с места, подобрал всё ещё обескураженного Финеаса под руку и без промедления увёл его из Большого зала. Преподаватели стали шептаться, а Гринн устремила потерянный взгляд на Сэллоу, который всё ещё молча сидел, ошеломлённый новостью. Она подлетела к нему, словно ураган, и отвесила мощную, хлёсткую пощёчину. — Ничего не будет?! Не переживать?! Теперь ты доволен?! — вопила она. Себастьян был абсолютно бледный, и только алый след ладони на щеке показывал, что ещё не вся кровь отлила из его организма. Он пытался что-то сказать, но его невнятные слова потонули в нарастающем шуме, издаваемом другими переполошившимися студентами. Пострадавших оказалось много, и некоторых молодых отправили в Больничное крыло Хогвартса, ссылаясь на то, что в Больнице Святого Мунго не хватает коек. Оминис и новоиспечённая миссис Мракс — жена Марволо, лежали на соседних кроватях. Элли хотела исцелить его, или хотя бы увидеть, но не могла, пока парень не останется один. В палату впустили только Себастьяна, и то не сразу. Из-за этого, Элли пришлось умерить пыл и погасить желание бросить в него Взрывное заклинание. Занятие на сегодня отменили в связи с суматохой, и Гринн сидела под дверью госпиталя, молясь всем высшим силам, чтобы всё было хорошо, насколько это вообще могло быть возможным. — Что с ним? — прохрипела она. Она не плакала с того дня, как выбралась из плена и отсиживалась у Сироны. Сегодня тоже ни одна слезинка не покинула её глаз, но сердце обливалось невидимыми слезами и кровью. — Это… это настоящий кошмар. Он сильно обгорел: лицо и тело изуродованы ожогами. Когда начался пожар, Оминис пытался разбудить гостей, но на многие комнаты было наложено заклинание тишины и… — Себастьян говорил тихо, задыхаясь на каждом слове. — К тому моменту, как на помощь прибыли другие волшебники, он был без сознания. — Он зарылся лицом в волосы Элли, свисающие на её плечо. — Никто не вспомнил о нём. Он был там, в огне, без сознания, пока не потушили пожар. Она откашлялась, прочистив горло от кома обиды и злости: — Причина пожара? — Адское Пламя, но не ясно, кто его наложил и зачем. В комнате с Оминисом был его отец и Родерик Фоллстрайт. — Кто-то погиб? — Да, мать невесты и ещё несколько гостей с их стороны, — он говорил ей на ухо, чередуя слова с тихими, рваными всхлипываниями. Боль Себастьяна была настоящей, но Элли это уже не волновало. Тот, кто говорит, что настоящие мужчины не плачут, просто не чувствовали истинную, всепоглощающую боль. Сегодня она была сильнее Сэллоу. Она стала сильнее, пройдя через личный ад, устроенный с подачи Фоллстрайта, и не собиралась жалеть даже его дочь. — Ты должен помочь мне проникнуть к нему так, чтобы никто этого не видел. Незамеченной и неуслышанной. — Она резким движением отстранила от себя парня и заглянула в его мокрые, полные боли глаза. — Я не дам ему страдать. — Возьми мантию, — кивнул он. — Что ты собираешься делать? — Нарушу все возможные школьные правила: наложу на всех Петрификус, в надежде, что меня после этого не исключат. — Но… — Я должен ему. Вам обоим. И ты будешь под мантией, так что для тебя опасности нет. Поздним вечером, когда в холодном Больничном крыле остались только пациенты и сестра Блэйни, они приступили к выполнению плана. Оминис был спрятан с ног до головы под бинтами, скрывающими ужасные раны, оставленные безжалостным огненным заклинанием. Девушка, что лежала на соседней койке, пострадала гораздо меньше — только нога и рука были плотно перемотаны. Когда Себастьян парализовал её и накрыл голову мятой простынёю, Элли могла видеть только тёмные волосы, выбивающиеся из-под белой ткани и стройное молодое тело. Смотреть на истерзанного Оминиса Гринн не могла, на это просто не хватило душевных сил. Она сразу преступила к исцелению, но долго не могла сосредоточиться, навязчиво вспоминая, как он применил к ней Легилименцию. В голове всплывали горькие картинки их ссор, того как он ударил её. Она не могла понять, почему именно сейчас стала так яростно злиться на парня, почему в самый нужные момент, она не может использовать свой дар. Её магия, тесно привязанная к эмоциональному состоянию, просто отказалась служить ей, всё ещё захваченная остатками обиды и ужаса. — Гринн, — сдавленно прохрипел Мракс, почувствовав нежный аромат розовой воды, витавшей в спёртом воздухе. Тепло его голоса, пусть и разбитого, стало решающим толчком. Поток магии, долго копившийся внутри, внезапно хлынул, и она снова почувствовала ту связь, что соединяла их души. Ни с кем, даже с мамой, тогда на замёрзшем озере, такого не было. Это чувство, впервые пришедшее во время исцеления Оминиса после дуэли с Себастьяном, напугало её до чёртиков, но сейчас она абсолютно точно понимала, что ничего лучше не ощущала в жизни. Её дар, пусть всего на несколько минут, перестал быть проклятием, став чистой, самозабвенной любовью. Зачарованные бинты ощутимо ослабли, открывая бледное лицо парня. Элли могла исцелять, но не могла восстановить то, чего уже не было: полностью сгоревшие волосы, брови и ресницы. Кожа стала целой, не осталось ни одного следа ожогов, но полное отсутствие волосяного покрова безмолвно сообщало о том, насколько страшен был огонь, и насколько тяжело пострадал Оминис. Оставаться дольше нельзя было. Петрификус Тоталус Себастьяна мог перестать действовать в любой момент. — Гринн, спасибо тебе, — уже гораздо увереннее проговорил Мракс, на локтях приподнимаясь на кровати. Она молча скрылась в проходе, и, спрятанная мантией-невидимкой, добежала до ванной старост, где и заперлась. Магия, отвары, зелья и настойки не смогли бы справиться с последствиями такой чудовищной магии, как Адское Пламя, что ставило Элли под удар. Оставалось надеяться, что Оминис и Себастьян, смогут убедить школьную медсестру не делать поспешных выводов. Элли, прождавшая Сэллоу до самого отбоя, отправилась в комнату, так и не дождавшись его. Уизли могла проверить на месте ли студентка в любой момент. Дело было сделано, и это главное, рисковать своей свободой было не к чему. Едва уловив за окном проблески солнца, Гринн, первым делом, вылетела в общую комнату, ища глазами Себастьяна. Он уже ждал её. — Всё нормально! — Он резко отскочил от стены, о которую опирался, чтобы было куда отступать, в случае, если в Элли снова дементор вселится. — Подробности, Себастьян, мне нужны подробности, — она вперила в него острый взгляд. Простого «нормально» ей было мало, особенно учитывая, что мозг совершенно отказывался работать из-за постоянного отсутствия сна. — Без рукоприкладства давай, я вообще-то помог тебе! — Но не веря, что просто слова подействуют, он всё же сделал несколько шагов назад от неё. — Оминис убедил сестру Блэйни оставить его в Больничном крыле, пока волосы немного не отрастут, объяснив своё выздоровление неведомым чудом, о котором никому не стоит знать. Не знаю как, но он был настолько убедителен, когда угрожал ей увольнением, что она согласилась. Бинты, кстати, тоже пока оставили. — Он что-то говорил? — Только то, что Марволо сегодня заберёт свою жену к себе. Он, кстати, целёхонек, чего не скажешь о Фоллстрайте — говорят, ему совсем худо. — Спасибо, — облегчённо выдохнула она. — А как иначе? Я хотел бы, чтобы всё стало как прежде… — Он не решался подойти к Элли, но чувствовалось, что хотел. Хотел обнять, как раньше, и рассказать всё, что его терзает. — Ты и Оминис, вы нужны мне… Я написал Анне насчёт реликвии. Она сказала, что согласна попробовать, но только если там будет Оминис. — Он никогда на это не пойдёт, Себастьян. Ты сам это понимаешь, — тяжело вздохнула она. Нельзя было отвергать его снова, не после того, как он рисковал исключением ради Мракса. — Анна умирает… Ей осталось недолго, может, пара месяцев… — Хорошо, я поговорю с ним, обещаю. Дай только немного времени прийти в себя. — Спасибо! Спасибо тебе! — воспрянул Себастьян. Переборов чувство отвергнутости, он крепко обнял подругу, приподнимая её над полом. В этом объятии чувствовалось отчаянное желание вернуть прошлое. Последним уроком было зельеварение и профессор задержал Гринн, чтобы рассказать, что в Хогвартс наведывались старшие Мраксы, и выглядели они абсолютно здоровыми, что сразу навело его на мысли о том, что поджёг мог быть не случайностью. Эзоп предположил, что после смерти Фоллстрайтов, всё имущество перешло бы во владение Марволо, а значит, держаться за связь с семьёй невесты не имело смысла, как и оставлять в живых её саму. Это действительно имело смысл. А если старший брат уже обеспечил их средствами к существованию, женившись на единственной наследнице ветки чистокровного рода, младший, к тому же калека, — уже был не нужен. Элли, в свою очередь, доверила Шарпу рассказ об исцелении Оминиса, надеясь на его понимание. И он действительно понял, пусть и прокомментировал их поступок не лучшими словами. Именно при содействии профессора она смогла наконец увидеть пострадавшего. Когда они остались наедине, Гринн медленно, словно ступая по предательски тонкому льду, подошла к койке, на которой сидел бутафорски забинтованный парень. — Оминис, — тихим шёпотом, который едва разрезал тяжёлый больничный воздух, проговорила она, — привет. Ей было невыносимо тяжело смотреть на него, осознавая, весь ужас пережитого. — Не хочу, чтобы ты видела меня таким, — его неестественно серьёзный тон и странный вид сильно резонировали друг с другом. — Всё не так плохо, к тому же, ты цел, даже следа не осталось. Она делала мелкие, неуверенные шаги, понемногу приближаясь. Но смелости обнять, приласкать не нашлось. Воздух стал нестерпимо тяжёлым от чувства неразрешённости; от того, как прошёл их последний разговор. — Спасибо тебе за это и прости меня, я не должен был лезть в твою голову. Мне жаль, правда. Даже не знаю, как описать словами насколько… — Ты должен пообещать больше никогда так не делать. Никогда, — строго, но беззлобно сказала она. Он судорожно покачал головой, так что бинт сполз, оголяя лысину и открывая лицо выражавшее чистое сожаление. — Ты красивый, — улыбнулась она, и смогла решиться присесть рядом, ощущая его запах, смешанный с едким больничным ароматом зелий. — Не говори так. Уверен, я отвратительно выгляжу, и чувствую себя так же, — пробормотал Оминис. Палочки в его руках не было, и он ориентировался только на слух, поворачивая лицо в её сторону. — Что-то болит? — обеспокоилась она и протянула свои ладони, пытаясь уловить, что могло быть не так после исцеления. — Не в этом дело. Я… не знаю, как ты справилась… Элли не хотела вспоминать те самые ужасные дни в её жизни, не сейчас. Сейчас она была рада, что с ним всё хорошо, что он жив и рядом с ней. Опьянённая этим внезапным, хрупким счастьем, она притянула его к себе, заключив в самый нежный поцелуй, на который только была способна. И Оминис ответил, нежно обнимая её тело руками в бинтах. Разрывать поцелуй никто из них не хотел, не мог. Они наслаждались друг другом, лаская влажными языками губы, оставляя на них лёгкие укусы, говорившие о накопившейся тоске друг по другу и сильном желании. Гринн понимала, что их время ограничено и первой отстранилась. — Надеюсь, ты больше не сбежишь от меня. — широко улыбнулась Элли, держа в своих руках руку Мракса. Его пальцы тоже были забинтованы, но даже сквозь грубые тряпочки, она чувствовала, какими холодными они были. — Не сбегу… — тоже улыбнулся он. — У нас мало времени, расскажи, что случилось. Улыбка тут же растаяла на лице парня, а тяжёлые воспоминания омрачили его образ. — Я оказался самоуверенным идиотом, и не говори, что ты это и так знаешь. Похоже мы оба знаем друг друга лучше самих себя. — Его невидящий взгляд потупился в пол. — Когда формальности церемонии были окончены, и большинство гостей покинуло поместье, отец знатно напился, и обнаружил меня копающимся в его бумагах, спрятанных в тайнике кабинета. Он решил, что недостаточно хорошо меня воспитал. Безумие, давно сидевшее в нем, вырвалось наружу в полной мере, — лицо Оминиса исказилось гримасой отвращения. — На мой крик пришёл Фоллстрайт. И даже он, со всеми своими злодеяниями, был в шоке, что Корвин пытает собственного сына, наследника самого Слизерина. Ещё и человека, который может подобраться к целительнице. Фоллстрайт отшвырнул его к стене, и тогда отец сказал, что ни он, ни кто-либо из Мраксов, больше не будет выполнять приказы такого как Родерик. И наслал на него Адское Пламя. — Годриково сердце, это чудовищно. Слушая весь рассказ с широко открытыми глазами, Гринн не выдержала, и прижалась к телу Оминиса своим, выражая глубокую скорбь и сочувствие, отдавая ему своё тепло. — Фоллстрайт пытался сделать проход в нём, но он умирает от болезни и уже слишком слаб, для таких сильных заклинаний. Я бросился будить остальных и, достучавшись до кого смог, решил вернуться за ним… Я хотел выяснить, где твои родители, но от комнаты почти ничего не осталось, я надышался дыма и потерял сознание. Очнулся уже здесь от неописуемой боли… Элли не могла слушать как он страдал — это вызывало чувство жжения внутри, окутывало мраком её сознание. То же она ощутила после смерти Фига. И чем это закончилось? Она не могла позволить себе снова поддаться гневу — это чувство разрушительное, уничтожающее человеческое естество ничем не меньше Непростительных. — Теперь ты в безопасности, и Мраксы не будут тебя трогать, поскольку ты им больше не полезен, — ища хоть какой-то рационализм и плюсы, успокаивающе заключила Гринн. — Я думал, что был добровольным изгоем в семье, только бы не допустить их влияния на меня. А оказалось, что Корвин лучше убьёт собственного сына, только бы он не позорил его имя честностью и правильностью. Больше не желаю видеть этих людей или носить одну фамилию с ними, — на выдохе проговорил Оминис, гордо высоко поднимая подбородок, показывая всю серьёзность и твёрдость своих намерений. — Можешь взять мою, если хочешь, — шутливо хмыкнула она, сильнее сжимая его холодные руки в своих тёплых. — Скажешь, как тебя зовут? Надежды на это у него не было, но было сильное желание стать немного ближе, прикоснуться к той скромной девушке, что полгода назад прибыла с опозданием на церемонию распределения. — Элейн Драммонд, — просияла она. — Приятно познакомиться, Элейн. Я Оминис, если будут вопросы с домашним заданием — не стесняйся, обращайся. Я серьёзно! –с тёплой улыбкой вспомнил он их знакомство. Он был один из немногих, кто вообще слушал Распределяющую шляпу. Целый год головной убор старался и придумывал новую песню, стараясь донести до студентов что-то волнующее и важное, и каждый год его игнорировали все, кроме ничего не смыслящих первогодок. Оминис понимал ветхую шляпу и внимал её словам, отдавая дань уважения действительно стоящей истории. Новенькая, что пронеслась рядом, оставляя за собой волнующий запах французских роз, вызвала у шляпы эмоции, если это было возможно, которых не вызвал абсолютно никто за пять лет, что он учился в школе. Колпак так не реагировал ни на кого — перевод из других школ не был чем-то новым для Хогвартса, но никто не вводил его в такое замешательство, как Элли. Уже тогда он знал, если новая пятикурсница попадёт в Слизерин — он не будет знать покоя, ведь её запах сводил с ума, заставляя льнуть к ней, искать встреч. Смутило только то, что она должна была стать «своей на Слизерине», что бы это не означало. Хотя и сам он змеёныш до самого мозга костей, и не потому, что он потомок Салазара, а потому, что в нем также сидит это — дремлющее зло, готовое в любой момент выйти наружу, ожидающее своего катарсиса, чтобы показать себя во всей красе. И шляпа выкрикнула: «Решено, Слизерин!», — не оставив ему ни единого шанса. Оминис понял, что жизнь не будет прежней: или броситься в омут с головой, или страдать в одиночестве, как он делал это всегда. При всём количестве желающих быть с Мраксом, он оставался один, не желая оказаться в оковах той, кому нужна только эта фамилия, чёртово наследство и влияние рода Слизерина. А она даже не знала, кто они такие. Конечно, обладавшая незаурядным умом и такими же знаниями Гринн слышала о них, но это так мало волновало её. Узнав историю его детства, она обняла, а не оттолкнула, как сделали бы другие. И она не скрывала разочарования, злости или обиды, когда он того заслуживал. Все слизеринки, которых он трахал и бросал, продолжали наматывать круги вокруг его аристократической особы, показывая, что готовы снова лечь под него, едва он намекнёт на это. Элли посылала его, гнала в шею и грозилась покалечить, если он только заговорит с ней. Но принимала назад, чувствуя, что он в ней нуждается. — Ты должен мне свидание, помнишь? — повеселев, спросила она, вставая с больничной койки. — Как только выберусь отсюда, Элейн…