Иней на Золоте

***

9 лет назад.

День несет благую долгожданную весть. — Поздравляю, Леди Мормонт, Вы — беременны, — Виктор разгибается от тела явно смущенной пациентки, колко почувствовав стрельнувшую поясницу. За ширмой слышится благоговейное многоголосье. То были Химена, свора Очаговых Дев (фрейлин, если по-южному), слуг и сам отец будущего ребенка — лорд Хорелл Мормонт. На утренней топке печей леди Лоре Мормонт вдруг подурнело, и она грохнулась в обморок, перепугав половину замка, потому что всегда отличалась почти бычьим здоровьем. Потому и Виктора притащили в покои Лоры ни свет ни заря: проверьте, мейстер, чай не понесла ли? Лора Мормонт — дочь вассалов Амберов и жена Хорелла Мормонта, одного из генералов армии Старков, служила Очаговой Девой в окружении леди Винтерфелла. Крепкая, восемнадцатилетняя, бойкая девчушка, что обладает самым заразительным и громким смехом среди всех служителей замка, лежит перед Виктором в одном исподнем — тихая-тихая – и краснеет не то от смущения, не то от радости. Конечно, она ведь уже несколько лет была замужем, а дитя заделать с престарелым Хореллом все никак не получалось. Вот — получилось. Ура? Лора чуть смущенно сдвигает широко расставленные ноги и поправляет подол шерстяного исподнего. Она плачет, но хорошо, что от радости. И слезы ее почти светятся золотом от отсвета свеч — за окнами стоит едва различимая осенняя темень раннего утра. — Какая чудесная новость, мейстер! — Химена заглядывает за ширму, сияя, как начищенный серебряк. На плечо Виктора приземляется тяжелая мужская ладонь. Это лорд Мормонт. На его видавшем жизнь лице влагой в уголках глаз проступает гордость. Уже позже, когда первая волна радости проходит, Виктор заваривает в комнате леди Винтерфелла чарку душистых трав, успокаивающих давление и нервы. Ему хочется поскорее расправиться с лекарными обязанностями и отправиться в их мастерскую — комнату, выделенную Джейсом для благоприятной совместной работы, появившейся в тот момент, когда они оба поняли, что в кабинете лорда слишком тесно для их полета мысли. Однако Джейс проснется не раньше шести утра. А потому Виктору приходится терпеливо ждать, как верный пес на цепи, поддерживая беседу с его матерью. — Ах, да благослови Великая Мать нашу Лору, — вздыхает Химена, пока Виктор копошится с заварником. — Пусть она убережет ее от беды. — Вашими молитвами, миледи, — рассеянно отвечает Виктор, на что Химена скептично фыркает, и он добавляет: — и под моим чутким осмотром, разумеется. — Я прекрасно понимаю, что молитвы не уберегут от случайностей, — Химена вытаскивает шпильки из волос, освобождая буйные кудри, едва тронутые сединой. Голос ее печален и даже мрачен, и это настораживает. — Но я так успокаиваю свое сердце. Жизнь ребенка такая хрупкая, особенно в первые годы. Знали бы Вы, сколько раз Джейс пытался убиться в детстве… Думаете, я седа из-за того что в летах? Отнюдь. Виктор смотрит на седую пружинку на ее макушке и беззлобно ухмыляется накатившим воспоминаниям. — Мой наставник говорил, что седина — это вестник зимы для тела. Он был лыс, как коленка. И, если честно, я до сих пор не уверен, сколько ему лет, — ему приятен ее смешок, — но пока я вижу перед собой воплощение настоящей осени. Химена оборачивается на него, смотрит из-за плеча: — Зима близко, Виктор. И как много смыслов скрывают ее слова, сказанные тоном вовсе не дорнийки и даже уже не южанки. Это тон леди Старк. Он протягивает ей чарку с горячим отваром. Она делает медленный глоток, а после произносит: — Думаю, Вы можете представить, что зима может сотворить с людьми. Даже с самыми порядочными и благородными. Виктор только и имеет, что представление. Прошлую зиму он застал ребенком, на юге, где климат куда мягче и благоприятней. Что такое зима (настоящая) на Севере — пока что для него тайна, которую он узнает через год-другой. Осень намного короче, чем два основных сезона. — Не стоит омрачать свои мысли не случившимся, — заверяет ее Виктор, и Химена тепло ему улыбается, соглашаясь. Их приятный покой нарушает распахнувшаяся без стука дверь. Она бахает об стену так громко, что Химена едва не роняет чарку. А на пороге стоит Джейс. Злой, очень злой волк. — Что делает шлюха в моих покоях? — выплевывает он, сжав дрожащую от злости челюсть, однако голос его и без того весьма громок. Лицо Виктора стремительно вытягивается, а Химена даже бровью не ведет. Что сказать — все еще дорнийка. Джейс только сейчас его замечает. Прошивает Виктора насквозь хлестким взглядом и вместо приказа коротким рывком кивает на дверь. Выйди. Сейчас же. — Оставьте нас, мейстер, — мягко и поразительно спокойно поясняет Химена. Хотя Виктору дважды повторять и не нужно. Ему и единожды — лишнее, разговор явно не для его ушей. Он быстро (насколько позволяет нога) поднимается и выходит, не забыв кивнуть семейству Старк на прощанье. По-хорошему, надо бы уйти. Но стражников, которые могли бы подстегнуть его к этому, у покоев Химены не наблюдалось; видимо, Джейс позаботился об этом прежде, отпустив их. По-хорошему, подслушивать приватный разговор лорда и регентши, сына и матери, нельзя. Но Виктор никогда себя хорошим не считал. И он припадает спиной к кладке стены, надеясь стать с ней единым целым. Вслушивается в приглушенное: «Тебя так гневит вид женщины в твоих покоях, сын мой?» «Меня гневит то, что ты опять пытаешься влезть туда, куда я тебя не просил». «Я лишь радею за твою репутацию». «Подослав шлюху?!» «Женщину, милый. Просто женщину». Виктор не слышит, но знает, что Джейс сейчас тихо рычит и расхаживает взад-вперед, мечась по комнате, как неприкаянный. Слова леди заставляют Виктора по-настоящему обомлеть. «Ты больше не в Хайгардене, мой золотой. И, к сожалению, не в Дорне. Твои предпочтения не будут поняты. Поверь, я знаю, о чем говорю. И я не хочу, чтобы слухи о тебе подрывали твой авторитет. Только и всего». «То есть, уж лучше случайная девка из Зимнего городка в моих покоях, чем-...» «Чем случайный юнец. Да. Джейс, я приму тебя любым. Но я — твоя мать. А вот твои люди не будут так благосклонны. Тем более, что слухи уже полнятся». «Я не даю поводов». «Пропадая сутками с молодым мейстером за закрытыми дверями? Не будь наивным». Жар греет кончики ушей Виктора. Вот этого он действительно не должен был слышать. «Я — лорд Винтерфелла, мама. И никто не вправе указывать мне на того, кто должен быть в моей постели. Даже ты. Полно с тебя того, что ты уже решила, на ком я женюсь». Он теряется еще больше. И опрометчиво упускает момент, когда ни капельки не успокоенный Джейс вихрем вылетает из покоев. Но на этот раз Джейс замечает Виктора сразу же. Седьмое пекло. Неловко вышло. Виктор, пристыженный до багряного румянца на щеках, невнятно бормочет извинения, вжав голову в плечи. Джейс его не слышит. Смотрит сквозь. Думает, наверное, о чем-то своем, а после так же стремительно, чеканно, уходит прочь, оставив за собой густой и удушливый мандраж, который Виктора, откровенно говоря, пугает и озадачивает. О нем с Джейсом ходят слухи? Нет, безусловно, Джейс весьма привлекателен и хорош собой, умен и обходителен, что делает его... Но ведь, он весьма сдержанно и отстраненно общается с заигрывающими (по северным меркам) с ним молодыми дамами, в борделях замечен не был и ни разу не был застанут на… О чем он вообще думает? Ученый муж и молодой лорд… Волк и Роза (с некоторыми оговорками)? Нет, хромой знахарь и сопляк-аристократ. О, Семеро… Если слова леди Химены хоть на толику правдивы, Виктору лучше не соваться носом в трактир Зимнего Городка, а то нарвется на какого-нибудь прощелыжного злословного барда, сочинившего уморительные куплеты. Наверняка ведь уже их придумали. Виктор ожидает, что Джейс не захочет его видеть после того, как он поймал его с поличным за наглым подслушиванием. Виктор вообще удивительно ловко умудряется задушиться в коконе из сожаления и из-за выявления гадости, и из-за того, что он на эту гадость решился. Он судорожно готовит речи, способные растопить гипотетический лед между ними, а может быть, даже и задобрить лорда. И правда — честно-честно — уже чувствует себя виноватым. Но он находит Джейса в их мастерской уже к девяти утра. Отвернутым, правда, но уже неплохо. Лорд сидит у верстака и остервенело вносит правки в их последнюю задумку — укрепленная теплица с закаленным стеклом, что будет способно выдержать трескучий мороз. Виктор считает, что грохотать тростью сейчас — все равно что тянуть волка за хвост, потому и отставляет ее в сторону, страшась издать лишнего громкого звука. Он виноват, это факт, надо как-то спасать ситуацию. — Вы будете осуждать меня, мейстер? — Джейс не оборачивается, но он будто бы чувствует пригвожденный взгляд между лопаток. Он роняет тяжелую голову на подставленную руку и гневно комкает бумагу — чертеж вышел, видимо, скверным. — Я? — Виктор душит неуместный смешок, полный неверия. — Я лишь хотел принести свои извинения. И надеяться на Вашу благосклонность и… — Оставьте эти расшаркивания, — Джейс поднимается со своего места. Вид у него, как у пойманного в капкан зверя, и он явно озлоблен и готов нападать, хоть и старается проявлять хладнокровие, отчего слова чеканятся, как добротная сталь. — Я не потерплю раболепия и грязи за спиной. Если Вы хотите что-то сказать — говорите прямо и мне в лицо. Так будет честно. Он ждет удар? От Виктора? Это озадачивает в той же степени, как и оскорбляет. И до Виктора вдруг доходит, что, возможно, его настороженность вызвана лишь незнанием. Потому он и вздыхает, говоря мягко, но вкрадчиво: — Лорд Старк, я не могу точно сказать, какое именно мнение сформировал о себе у Вас, однако, Вам стоит знать кое-что. Я действительно родился и вырос в Просторе. Моя мать — обыкновенная шлюха, но мой отец — Лорд Лотус Тирелл, — фамилия благородного отца заставляет Джейса тут же поменяться в лице. Он растерянно приподнимает брови, пытаясь ему поверить. Пыл охладил — уже хорошо. Осталось только успокоить и заверить лорда, что все более, чем в порядке. — Думаю, если Вы гостили в Хайгардене, то у Вас имеются представления о свободе нравов, что царят там, — уголки трогает робкая улыбка, Виктор несмело делает к нему шаг. — Давайте так: откровение за случайно подслушанное откровение. — Так ли уж случайно, — фыркает Джейс, и его поза больше не кажется такой напряженной. Он складывает руки на широкой груди, опирается поясницей в стол, смотрит, пусть и свысока, но с доселе неведомой хитринкой, которая, надо быть откровенным, — льстит. Стало быть, лорд не стыдится своей любви к мужчинам, но остерегается, когда его уличают в этом люди, которым он не мог доверять в полной мере. И Виктор отвоевывает это доверие ответным признанием. — Любопытство не порок, — Виктор пожимает плечом, — стал бы я ученым мужем, если бы не был в должной степени любопытен? — Вы подобрались к опасной черте в своем стремлении что-то узнать, мейстер. Не будь я так к Вам благосклонен, то… — И я ценю оказанное доверие. И еще раз приношу свои извинения за случившееся, — заверяет его Виктор, на что Джейс благосклонно кивает. Возможно, на этом стоило бы и остановиться, но Виктора не покидает ощущение, будто бы уплата была неравноценной. Все-таки Джейс поведал о своей тайне не ему. Потому он и решает рассказать даже чуточку больше, чем нужно. — Разумеется, мое отрочество прошло за крепкими стенами Староместа, но вот, м-м, базис личности был сформирован в истинных традициях Роз. Да и чего кривить душой, двенадцать лет взаперти без женщин. Вы и помыслить не можете, как иногда студенты могут развлекаться. — Должно быть, Вам было очень одиноко и тоскливо, раз Вы решились на такие практики, — желчно отзывается Джейс, но Виктор чувствует, что это блажь. Напускное. Самозащита. Виктор отводит слегка смущенный взгляд и улыбается: — Все мы нуждаемся в человеческом тепле. Вам ли, как лорду Севера, этого не знать. — Пожалуй. Так Вы… — Джейс осекается всего на мгновение и прочищает горло, — выросли в Хайгардене. — Да, и одна из Ваших потенциальных жен — моя сестра, — говорит Виктор, вызвав в нем тихий хохот, полный неверия. — Мир удивительно тесен, не находите? Джейс качает головой: — Поразительно тесен. Знаете, это ведь невероятное совпадение. Я провел там несколько лет, обучаясь у мейстера Павуса. До тех пор, пока мой отец не умер, — он секундой хмурится, бросая печальную тень на свое красивое лицо. — Да упокоят Старые Боги его душу. — Соболезную Вашей утрате. Мейстера Павуса, я к сожалению, не застал. Стало быть, мы с Вами разминулись в Хайгардене на несколько лет. Интересно, как бы сложилась наша встреча здесь, в Винтерфелле, проведи мы детство подле друг друга. — Я бы начал Вам доверять куда охотнее и быстрее, — они вновь встречаются с лордом глазами. В них, оказывается, может быть столько чистого света, что невольно можно заворожиться. — Но я благодарен судьбе и за такой исход, милорд. Виктор, как и попросили, был предельно честен.

***

А на восемнадцатилетие лорда съехались все благородные дома не только Севера, но и даже некоторые аристократичные семьи из соседних королевств. Те, с кем Старки были в хороших отношениях. Пир в разгар осени — настоящее раздолье. Которое, если честно, виновнику торжества было не особо интересно. Он, конечно же, выстоял положенное нормами приличия время, был радушным и самым гостеприимным хозяином, улыбался, жал руки мужчинам и целовал тыльные стороны ладоней знатным дамам. С его легкой отмашки полились реки терпких вин и убийственной браги. Оркестр из бардов и музыкантов не смолкал, пока шумная зала пила, ела и веселилась, во здравие Молодого Волка и процветание королевства. Ведь сегодня Джейс Старк не просто отметил свое совершеннолетие, сегодня Винтерфелл гудит, застав его официальную инаугурацию. Джейс красив с серебряным венцом на голове. Выбритый, подстриженный, с лучезарной улыбкой и совсем очаровательной щербиной между передних зубов. На его плечах песцовая накидка; на парадном камзоле у сердца серебряной нитью вышит профиль лютоволка. Он — лорд. Полноправный. Рядом с ним — мать, что смотрит на него с гордостью в глазах, подернутых поволокой слез. Виктор старается не налегать на вино. Сидит себе спокойно за длинным столом служителей замка, вокруг него члены гвардии Джейса — озорные и шумные ребята, генералы, Очаговые Девы. И Виктор для поддержания стучит чарками вместе с ними, вот только вино тянет по капле. Перепить северян у него все равно не выйдет, да и сочетание вина и «Девы Пурпура» — курительной смеси, облегчающей участившиеся боли в ноге, — может дать непредсказуемый эффект: от полнейшего расслабления, граничащего с приступом скудоумства, до подскочившей жажды плоти и тепла, которое толкнет Виктора к необдуманным поступкам, о которых он потом, непременно, будет жалеть. Но одно знает наверняка — на утро после экспериментов со смешиванием голова будет просто разрываться от приступа пульсирующей мигрени. Да и держать трезвое лицо перед приехавшими родственниками Виктору диктует гордость. Конечно, и семейство Тирелл явилось разделить инаугурацию будущего зятя (до сих пор, правда, пока неизвестно, на кого из молодых и прекрасных Роз падет выбор молодого и прекрасного Волка). И Виктор знает, что этот вопрос не сегодня, так завтра обязательно поднимется. Лорд-отец Лотус Тирелл приветствует его через зал, подняв свой кубок и наградив кивком. Я вижу тебя, сын мой, но подходить не буду, сам понимаешь. Виктор понимает — подле лорда-отца сидит леди-мачеха, Белладонна Тирелл, что глаз с него своих фиалковых не спускает. В них читается: «Как, во имя Семерых, ты все еще жив и оказался здесь?». А вот старшие сестры его, — Виола, Вирена и Вильгельмина — напряжения родителей не чувствуют, а, напротив, едва охмелев от крепленого вина уже несутся к нему — визжать и обниматься. — Ви-ви-ви, — лепечет Виола, самая младшая из наследниц, расцеловывая его щеки, — как я рада тебя увидеть, дорогой братец. Мы так скучали! Ты получал мои письма? Представляешь, дома столько всего произошло... Вирена и Вильгельмина треплют и ерошат его волосы ласково, сжимают плечи и заверяют, чтобы он сидел спокойно и не мучил ногу. Виктору внимание сестер приятно, он на самом деле по ним немного тосковал, но редко, в особом настроении. Они выросли и — как иронично — расцвели. Но в душе оставались такими же озорными девчонками (какими Виктор их и запомнил), что теперь, ни капельки не смущаясь, втиснулись к ним за стол, потеснив дружинников Джейса. Те не то чтобы сильно были против. И пары минут не прошло, а сестры уже растворились в окружении, выглядя хоть и цветисто, но гармонично. Виола трещит без умолку Виктору под ухом. Вирена уже кокетничает с дружинниками лорда Старка, а Вильгельмина со слезами умиления внимательно слушает звонкий рассказ Лоры Мормонт о своем положении, то и дело мягко прикасаясь к ее огромному животу. В роду Мормонтов ожидается пополнение через две луны. — Мейстер, а Вы и не говорили, что Ваши сестры такие красавицы, — шутливо журит его Хаффл Аррен, известный дамский угодник и (практически) рыцарь, пока Вирена крутит на пальце пружинку каштановых волос, звонко хохоча и подставляя кисть для хмельного поцелуя. — Будьте нежны и осторожны, сир Аррен, — бормочет Виктор в свою чарку с вином, взглянув на него с хитрым прищуром, — одна из этих прекрасных Роз обещана лорду Старку. — О, — осекается он и тут же разжимает пальцы с изящной руки Вирены. — Тогда прошу меня извинить за мои мысли, миледи. За столом разносится громкий смех, и Виктор невольно бросает взгляд в сторону главного стола. Но почетное место пустует. И поначалу Виктор лишь секундой огорчается, но быстро берет себя в руки: вероятно, лорд просто отлучился по нужде. Но проходит время. Песня сменяется песней. Гости уже пустились в пляс, а лорд так и не возвращается, хотя гуляющие уже настолько на кураже, что навряд ли это заметят. Виктор, вот, заметил. Он мягко выпутывается из нежных объятий Виолы, встав из-за стола, и заверяет ее, что они еще успеют всласть наговориться обо всем на свете (еще бы, уезжают они только через неделю). Ноги его чуть дрожат от усилия, но трость в руке держит цепко. Где же лорд? Ушел в опочивальню? Притомился? А может, решил уединиться с кем-нибудь, поймав всеобщую волну куража и охмелев от браги? Виктор отмахивается от лизнувшей под грудью облегченной радости, когда стражник Билл, стоящий на посту покоев лорда, заверил его, что Джейса он не видел. Но это еще больше озадачивает. Куда он делся? Может, гениальная идея посетила его голову? Ни в кабинете, ни в мастерской, ни в кузне Джейса не было. Как-то невежливо. С часу на час начнется церемония вручения подарков, и Джейс был обязан там присутствовать, иначе очень оскорбит расхмелевшую аристократию лишением возможности выпендриться друг перед другом. Подарки. Конечно же. Виктор хлопает себя по лбу и энергично ковыляет по промокшей земле внутреннего дворика в сторону конюшен. Там он Джейса и находит. Сидит себе, такой задумчивый, на стоге наваленного промерзшего сена, подстелив под зад песцовую церемониальную накидку. Швея Рея грохнулась бы в обморок, увидев эту картину. Колени поджимает к подбородку и смотрит — очень, очень задумчиво, — на подарок от дедушки Аурелиона Мартелла: вороную кобылку, стоящую в отдельном загоне. Она еще совсем юная, вчерашний жеребенок, чуть угловатая, с непропорционально длинными конечностями, коротким туловищем и вытянутой мордой, с пушащимися гривой и хвостом. Лошадь перед ним под стать хозяину: выдающаяся и необычная. Редкая полукровка, выведенная в горных оазисах Дорна. Красивая. Помесь местных скакунов (что были гордостью и символом этого королевства) с тяжелыми лошадьми Свободного Города Эссоса. И пусть она еще слишком юна: в сопроводительном письме от дедушки-принца (который из-за подагры приехать к внуку не смог) указывалась лестная характеристика. И что данная порода очень вынослива, и сильна, и умна, и спокойна, и не пуглива. (И как будто бы может управлять Винтерфеллом, если Джейс того пожелает...) Принц Аурелион Мартелл сам вывел эту породу лошадей и очень ею гордился. И Виктор, взглянув, наконец, на это детище вблизи, уже подмечает ее мощную грудь; густые и лощеные щетки на крепких и толстых ногах, способных выдержать снежные заносы; и высокий рост, уже(!) шестнадцать ладоней в холке. Она фырчит на Джейса, топчась широкими раздвоенными копытами и башкой крутит, будто говоря: «Ну чего ты вылупился на меня? Ты мне тоже не особо нравишься». А Джейс вздыхает тоскливо-тоскливо; и неясно хмельная это тоска или философская. — Празднество утомило Вас, милорд? – говорит Виктор мягко, но едва пригубленное вино делает «р» в его голосе звонким и бурлящим. Джейс выныривает из задумчивости, смотря на Виктора светло и так печально, что Виктор тут же понимает — тоска его хмельная. — Я понять не могу, зачем мне ее подарили, — вздыхает Джейс, вновь положив подбородок на свое колено. – Она такая… нескладная. И еще маленькая. Неужто это намек? — он хмурится от собственного предположения, и Виктор понимает, что Джейса это обижает. Совсем по-мальчишески. Виктор подходит к нему ближе, и Джейс мало того, что двигается по подстеленной накидке левее, так еще и руку протягивает. Точно охмелел. Притупленная «Девой Пурпура» боль в ноге не дает о себе знать, когда Виктор плюхается на стог рядом, плечом к плечу. — Не думаю, что это намек, милорд. Я читал послание от Вашего дедушки. Он хотел просто порадовать Вас. — Читаете мою личную переписку, мейстер? — Джейс беззлобно поддевает его плечом и усмехается. Виктор по уши погряз в жизни лорда. И это не смущает их обоих, а, скорее, веселит. — Вы оставили письмо на столе мастерской в открытом виде. Я подумал, это чертеж очередного гениального изобретения, — Виктор невинно хлопает глазами, а Джейс смеется. У него очень красивый смех. — Скорее гениальная шутка моего благородного деда. — Да полно Вам, милорд, смотреть на нее так мрачно. Давайте попробуем найти и хорошее? — Что в этой… несуразице может быть хорошего? Лошадь возмущенно(?) фыркает и исходится громким ржачем. Либо Виктор все-таки пьян, либо она действительно очень умная. Он сжимает пальцы на плече лорда в знак поддержки. Крепкое. Очень. И заверяет его тихо: — Мой Вам совет: наберитесь терпения. Жеребца легче приручить и воспитать под себя, когда он еще юн и податлив. Джейс резко поворачивается к нему. Не лошадь. Он. Он был юн и податлив. Суть собственных слов до Виктора доходит не сразу, но когда она все-таки достигает его, у Виктора натурально сжимает кишки. Да и близость лорда этому только способствует. Он смотрит на него прямо, нос к носу, и между их лицами расстояние меньше ладони. Виктор чувствует, как его лицо неконтролируемо вытягивается, выдавая оторопь. Как можно было такое ляпнуть? — Это девочка, кстати, — с тихим ехидством поправляет его Джейс. — У Вас большой опыт в наездничестве? Сердце Виктора опасно оступается. В глотке вмиг пересыхает, и он отчетливо осознает — он видимо пьян в стельку, раз испытывает такое жуткое, клокочущее волнение. И губы Джейса, что в улыбке показывают эту очаровательную щербинку, кажутся Виктору такими мягкими и вкусными, как лепесток засахаренной розы, которыми Виктор угощался в детстве в Хайгардене. Виктору внезапно жарко. Вопрос о наездничестве ведет вообще не по той тропе; то, о чем он шально подумал, не случалось с ним уже несколько лет, а лорд все-таки о лошадях спрашивает. Потому Виктор силком проталкивает вязкую слюну по горлу, чтобы не звучать совсем уж осипше: — Не имел удовольствия. — О, в этом много удовольствия, — Джейс отзывается точечно, по-скотски играючи и густо мурча. Он над ним издевается? Смеется? Подначивает? Виктор раньше не замечал, насколько густые у Джейса ресницы. Они почти телячьи. Мир вдруг загустел в неясном масляном пятне. Мысли — скакуны — диктуют податься чуть ближе, вкусить эти нахальные и бессовестные губы с жаром. Повалить его на песцовую накидку, дрожащими пальцами расшнуровывая завязки на брюках под элегантным камзолом, и показать лорду, что опыт в наездничестве у него все же есть (с большим удовольствием), пока притупленный «Девой Пурпура» коленный сустав может ему это позволить. Жарко. Очень жарко. Почему на Севере жарко? Виктор ведет головой, прогоняя мороки. Так делать нельзя. Что он вообще о себе возомнил? Куда его несет? Как смеет? Потому и прерывисто выдыхает: — Охотно Вам верю, — ему жизненно необходимо немедленно сменить тему. — Как… Как назовете девочку-жеребца? Девочка-жеребец? О, Боги... — Лошадь, мейстер, — усмехается Джейс. Его внимательный взгляд скользит с рябого от румянца лица (хоть бы он подумал, что это эффект от вина и осенней прохлады), ниже к оголенной шее Виктора. — Я назову ее Руна. Да. Пусть будет Руна. Рунами украшают мейстерские цепи. — Очень красивое имя, милорд, — он отворачивается от Джейса, цепляясь глазами за наблюдающую за ними кобылу. Та, кажется, смотрит на Виктора с немым лошадиным скепсисом. Он пытается утихомирить сильно заходящееся сердце, винит вино и «Деву» за одиозный результат и постепенно ловит себя на том, что его знобит. — Я, пожалуй, пойду. С Вашего позволения, милорд. — Замерзли? — Джейс смотрит… ох, да не должен лорд смотреть на мейстера так. Внушая колющую надежду, падкую на ласку. И лапищу свою, мозолистую, не должен к нему тянуть в намерении согреть. Виктор выныривает из заманчивого самообмана, и с горечью для себя подмечает, что сегодняшнюю ночь он проведет в мыслях о Джейсе, предоставленный самому себе. — Немного, — Виктор смотрит куда угодно, но только не на лорда. — Мне распорядиться отменить церемонию вручения подарков? — Ох! — Джейс шлепает себя по лбу протянутой к Виктору рукой. (Элегантный жест, скрывающий неловкое взаимодействие). — Я совсем забыл. Не будете против моей компании? — Как Вам будет угодно, лорд Старк, — мямлит стыдливо Виктор в ответ. Наваждение. Вино. Дева Пурпура. Виктор хочет заречься от смешиваний, потому что заречься от лорда у него не выйдет даже трезвым.

***

8 лет назад.

В одну из темных осенних ночей стены Винтерфелла сотрясает вопль. Нет, не так.

В О П Л Ь

— Мейстер! — в покои Виктора врывается служанка Хельга. — Прошу, скорее! Она умирает! Виктор подрывается с постели и едва не падает. Тело не гармонирует со стремлением. Осознание кроет за секунду: он точно знает, что — скорее, и кто — умирает. Он хватает — как чувствовал — заготовленную жесткую сумку с набором снадобий и хирургическими инструментами и спешит за служанкой, игнорируя режущую боль в колене. Это — ерунда, он мог и потерпеть боль, когда над замком повисла угроза смерти. У Лоры Мормонт отошли воды сутки назад. Леди мучается в потугах уже восемнадцать часов. Виктор ушел в свои покои, будучи абсолютно уверенным, что с родами справятся и обычные повитухи, приглашенные из Зимнего Городка. И ему там делать будет решительно нечего — только будет путаться под ногами и гундеть. Ошибся. Что-то пошло не так. Что-то явно, сильно, безапелляционно пошло не так, судя по ошарашенному виду всегда суровой и невозмутимой служанки Хельги. И его ошибка могла стоить жизни одной невинной и звонко хохочущей души. А может быть, даже и двух. Леди Лору в замке любили все. Потому и обеспокоенная толпа гудит мечущимся роем, сбежавшись на крики и топчась в узком и низком коридоре, ведущим к нужной комнате. — Прочь с дороги! — рявкает Виктор, понимая, что времени на мягкость и обходительность попросту нет. Проносясь мимо, он замечает на краю периферии лица и леди Химены, и лорда Старка, и лорда Мормонта. Он влетает в опочивальню. И на него тут же уставляется пять обеспокоенных женщин разных возрастов с белыми лицами: три повитухи, нянька Зула и служанка Скай. На ложе корчится и изгибается леди Мормонт в ужасающей судороге. Виктор бросается к ней и старается действовать четко и без суеты. Суета может только усугубить ситуацию. На коже — крупная роса пота. На простынях — ало-бурое месиво. В стоячем воздухе повис удушающий смрад. Лоб — холодный, щеки — в пятнах жара. Лихорадка. Идет заражение крови. Проклятье. Леди Мормонт цепляется за него расфокусированными глазами с лопнувшими капилярами: — М-мей-… пом-м-… Мейс-… М-м… М-М-М! — ее мычание, хриплое и раскатистое, режет и душу и уши. — Вы… Выт-… Вы-А-А-А!!! И вновь рвет горло в истошном вопле. — Мейстер, сделайте что-нибудь, — торопит под руку старая нянька Зула, комкая в дрожащих руках окровавленное полотенце, — дите уже синее! Роды не были «его стихией». Но нужные труды по анатомии он все же читал, на всякий случай. Всякий случай, к несчастью, наступил. Лора вздрагивает и орет до хрипа, скукоживаясь на простынях. — Держите, надо ее осмотреть, — четко говорит он, и несколько пар рук приковывают роженицу спиной на покрывало. Виктор секундой, по запаху, определяет в рядом стоящем тазе с водой, дающем легкий парок и запах уксуса, обеззараживающее средство и смело макает руки. Задирает исподнее Лоры, дрожащее на ее мокрых коленях, чтобы лучше осмотреть. Ребенок расположен неправильно — в глубине кровоточащего лона ощупывается круглый уголок плеча, выше которого пуповина. Значит, обмотка. И ребенок застрял. — Ты, — указывает он на самую взрослую, и как ему показалось самую опытную повитуху, — Отвечаешь четко. Что ей дали? — Корневой отвар, — отвечает она зычным голосом. — От него начались судороги. Это Виктор и так понял. Он вглядывается в источник кровотечения, соображая: — Делали что? — Живот топтали. И усилили кровотечение в попытке развернуть ребенка. — Руками? — Каменной ступкой. Так надежнее. Еще использовали роговую воронку. И повредили ей, к чертовой матери, шейку матки, а, возможно, и учинили разрывы. Проклятье! Некогда расходиться в гневных тирадах. Он разойдется в них позже. Лора вновь истошно визжит и дергается. Силы в ней — дурной — как в настоящей медведице. Из-за скользкой от пота кожи она вырывается. Ее тщетно пытаются удержать за голову, плечи, грудь и руки. Виктор силой удерживает ее за щиколотки, но предпринять хоть что-то в таком положении попросту невозможно. Надо думать. Надо думать. Надо думать. Счет идет на минуты. От крика звенит в ушах. Да нечего тут думать. Надо резать. — Скай, — окликивает он служанку, — моя сумка. Серый сверток. Сюда, — он кивает на место рядом с тазиком. — Раскрытый. Он встает, решительно окидывает всех собравшихся колким и быстрым взглядом и командует, тоном не терпящим пререканий: — Все вон. Ты, — обращается он к Скай, — остаешься, но не мешаешь, поняла? Она с готовностью кивает. То, что он собирается сделать либо спасет, либо убьет. А еще — будет встречено визгом и проклятиями. Угрозами кары Старых и Новых богов. А еще — будет обязательно сорвано в пылу этой жужжащей и не стихающей суеты. Ему нужен помощник. Один. От множества — лишь суматоха и грязь. Тот, кому он в должной степени доверяет. Кто точно и четко будет выполнять все указания. Кто точно не испугается пойти с ним на вызов. И повитухи со старухой Зулой, квохча и вздыхая молитвами, оставляют Лору, отправляясь за дверь. И прежде, чем она бы закрылась, Виктор умудряется затормозить, впечатавшись в сплошное дерево углом плеча. То, что он делает — нарушает все мыслимые и немыслимые правила. То, что он делает — вне традиций Винтерфелла. Вне граней этики и этикета. Но он это делает. Он быстро отыскивает лорда Старка среди обомлевших от вида вышедших бригады повитух лиц. И совсем в северной, выученной, манере, заменив односложное предложение, использует жест. Окровавленным пальцем на лорда и коротко манит к себе. Ты. За мной. Он выбрал его, потому что лорд Старк проводит в кузнице минимум пять часов, и руки его сильны и натружены. Он выбрал его, потому что лорд Старк не дрогнет перед видом крови, так как уже видел малоприятные травмы в кузнице (стружка металла в глазах, раздробленные пальцы, обожженные до мяса руки). А еще рубил головы преступникам. Тоже очень обнадеживающий факт его биографии. Он выбрал его, потому что из всех присутствующих в этом замке Виктор готов пойти на риск, на эксперимент, на вызов, только рука об руку с лордом Старком. И Виктор даже не смотрит на него; он слышит чеканный и широкий шаг за своей спиной. — О, боги, — выдыхает Джейс с подозрительным бульканьем. Виктор оборачивается, Джейс таращится заслезившимися от смрада глазами и едва сдерживает рвотный позыв. — Милорд. Соберитесь. Нужно обеззаразить руки и встать сюда, — он окунает скальпель в уксусный раствор, обращается к замершей Скай (таращащуюся на лорда, как на Иного) — Третий флакон в переднем кармане. И жгут. И отойди. Лора издает хриплый скулеж, который разгорается новым криком. И Джейс подчиняется. Скай отдает в руки Виктора флакон, жгут — подсказывает взглядом — передается в руки лорда. Виктор цепко хватает Лору за крепкие щеки, давит на челюсть, заставив ее распахнуть рот, и максимально мягко для такой ситуации произносит: — Выпей, милая, — Виктор выливает целый флакон макового молока. — Да, вот так. Умница. Оно должно притупить боль, чтобы она не умерла от шока. Глаза Лоры бредяще закатываются, но это временный эффект. — В рот, — командует Виктор, и Джейс понятливо кладет жгут между ее губ. — Лора, кусай жгут, — скальпель в его руках блестит вспышкой от свеч. Джейс вскидывает брови, но тут же кивает, поняв. — Свяжите ей ноги и руки. — Н-но… — Быстро! — Вы знаете, что делать? — спрашивает он тихо дрожащим голосом, полным решимости, уже затягивая узлы ремней (Скай — умница, догадалась подать их без команды). — В теории, но это наш единственный шанс, — серьезно кивает Виктор, — Держите ее. Если дрогнете — умрут оба. Виктор окидывает роженицу взглядом целиком. В мыслях мелькает ее образ, — смущенной и тихой, — уведенный сорок две недели назад. А еще ее смех — звонкий и заразительный. Но сейчас перед ним не краснеющая от смущения Лора-хохотунья. Перед ним умирающая от агонии несчастная душа, которую он попытается спасти. Теория строится на гипотезах и прочитанных статьях из анатомических справочников. На практике Виктор штопал раны у подстреленных и побитых солдат в военных гарнизонах Простора, куда его — пятнадцатилетнего юнца — брал с собой архимейстер Синджед во времена междоусобных разборок лордов Простора. Он пилил ноги с гангренами, пришивал отрубленные пальцы, вправлял вывихнутые суставы и упаковывал вывороченные кишки под чутким руководством своего наставника. Но среди солдатни, иногда дохнущих, как мухи, — вот незадача! — не было беременных женщин, из чрева которых нужно достать ребенка. Ну… Все когда-то бывает впервые. Джейс фиксирует ее надежно. Маковое молоко действует — судороги улеглись и Лора шевелиться вяло. Виктор уверенным слитным движением разрезает суконное исподнее, пропахшее потом, кровью, мочой и фекалиями, мешающее доступу к синюшному животу. — Держите. Крепко, — твердо повторяет Виктор, делая первый разрез в брюшной полости ниже пупка, надеясь не задеть рубцы от «топтания» на матке. (Что за живодерство, пресвятые Семеро…) Льется кровь. Много. Запах железа душит сильнее. Виктор запускает руку в обжигающее месиво. Лора хрипит. Только и хрипит, судорожно сжав зубы на толстом жгуте. Но в сознании остается — хорошо. Виктор мелко шарит рукой. Есть. Нащупал. Это ножка. Осторожно — нежно — потянуть на себя. Звуки плоти, запахи плоти, жар плоти — все мешается дурным водоворотом и Виктору требуется волевое усилие держать себя в руках и оставаться хладнокровным. Он достает ребенка. Тройная обмотка пуповины вокруг шеи. Удавка. Тельце синее. Виктор режет пуповину, бросает скальпель в тазик с уксусной водой и лезет недрожащим пальцем в крохотный рот — вычищая слизь и кровь матери изнутри. Все еще не дышит. Поворачивает спиной, держа за ножку и бьет ладонью. Бросает взгляд на открытую рану матери, а потом на Скай. — Раскали щипцы в очаге, — кивает он на разложенные инструменты. Если уж ребенка спасти не удастся, то хоть мать… Скай принимается за дело. Виктор бьет по спине ребенка еще раз. Кладет подле матери, пальцами щупает короткую шею, разминая и подталкивая, потом снова хлопает по спине. И еще раз. И еще раз. Комочек слизи вылетает из рта, и ребенок — стремглав розовея — истошно вопит. Фух. Ф-фу-у-ух-х. Виктор (и крутящаяся у очага Скай, и, кажется, не дышащий Джейс) позволяет себе мгновение передышки. Девочка. Крепенькая. Русая. Лохматая. — Скай, — зовет служанку Виктор, меняя новорожденную на щипцы. Пока она занята обмыванием и растиранием дочиста, Виктор крепче стягивает обмотанную ветошь на горячих щипцах, чтоб не вихляли. Да. Расслабляться рано. Надо спасти Лору. У нее повреждена матка. Виктор гаркает: «Еще флакон. Четвертый». И Джейс на четыре долгие секунды перестает ее держать, бросается к сумке и безошибочно находит новый пузырек макового молока. Выливает его Лоре в рот, вытащив жгут, и вновь надежно прижимает к ложу своими могучими руками. Виктор прижигает сосуды. Они шипят, почти оглушая. В комнате засмердело паленым мясом. Лора мелко дрожит из последних сил. — Тише. Тише, хорошая моя, — ласково успокаивает ее Виктор, обеззараживая иглу и тонкую нить из конского волоса. — Страшное уже позади. Ты молодец. Держись, — он принимается аккуратно штопать ранки, от крупных к мелким, приговаривая, — Ты настоящая медведица. Ты героиня. У тебя родилась прекрасная дочка. Давай, родная, потерпи еще чуть-чуть. Вот так. Джейс наблюдает за его работой завороженно. Когда последний стежок на брюшной полости был затянут и обмазан обеззараживающим раствором, Скай жестом отгоняет Виктора от роженицы (тот нежданно теряется и подчиняется уже не служанке, а просто женщине) и кладет на слабо шевелящуюся грудь Лоры кричащий комок. Леди Мормонт, измученная и обессиленная, выдыхает с задрожавшей улыбкой. Счастливой. Виктор и Джейс смотрят на нее в равной степени озадаченно, и они оба осознают, что стали свидетелями чего-то сакрального. Чего-то, что им, как ученым мужам, никогда не понять. И Лора теряет сознание. Виктор всполошенно дергается к ней, но пальцы Скай уже щупают ее пульс, ладонь проверяет дыхание. — Жива, мейстер, — заверяет его служанка. — Она жива. У Вас получилось. Она смотрит на него с неприкрытым восхищением. Виктор устало стирает пот с лица, скромно кивая в знак принятия ее признательности. На скуле, рядом с родинкой, он случайно оставляет кровавый мазок фалангой пальца. — Отличная работа, мейстер Виктор, — Джейс смотрит на него так же. И теперь это внезапно смущает. Кто ж знал, что Волки умеют смотреть так щенячьи? Скай рвется выйти из покоев и громко объявить заветное: «Живы! У Вас дочка, лорд Мормонт!». И где-то за спиной Виктора раздается настоящий мужской рев, полный облегчения. И пока за дверью раздаются радостные вопли, полные облегчения и благодарности за услышанные молитвы, Виктор смотрит искоса, будто тайком, на все еще улыбающегося ему лорда: — Отличная работа, лорд Старк, — кивает он. — Благодарю Вас. Джейс уверенным и даже изящным в своей легкости жестом, стирает кровь с высокой — пекущей — скулы. И перед глазами затягивается смазанное в единое пятно ройное движение: повитухи, служанки, Очаговые Девы, Леди Винтерфелла — все, кроме мужчин, все еще ждущих за дверью, — рябят движениями. Мимо уносят скомканные простыни, но нос все еще чувствует сладковато-удушливый запах сгнившей крови и выделений. Голоса и речь, вздохи, тихие причитания и мягкое: «Милорд, прошу Вас, покиньте покои...» — сбоку; и шаги Джейса — чеканные и быстрые; шуршит принесенная соломенная подушка; несут кувшины меда и уксуса, вяжут в узелки горстки льда; полощутся тряпки и губки, тихо чавкая на коже Лоры; с нее тащат остатки исподнего, вытаскивают послед, чистят пятна крови с бедер и изнутри лона и аккуратно, едва дыша, подпихивают новое суконное покрывало. Скай гремит его сумкой, складывая все хирургические принадлежности на место. Новорожденную, уже сюсюкая, пеленают в тонкую оленью шкурку. — Хороша девка получилась, — довольно цокает языком нянька Зула, крутя в руках сверток с торчащим носиком, — Глазки — бусинки, нос — пуговкой. Косматая — вся в мать, тьфу на тебя, чтоб духи не забрали. Тьфу-тьфу-тьфу. Новорожденную отдает в руки леди Химене, та, бережливо прижимая к груди, качает ее, пока девочка, пригретая и убаюканная, не принимается сопеть. Нянька Зула, обтирая потный и белый лоб Лоры, бормочет: «Выживи, медведица, твоему дитятке нужны твои когти» и целует сморщенными губами взлохмаченную макушку. К кровати пристраивают колыбель. Теперь они обе тихие и мирно спящие. Виктор смотрит за этим представлением с накатившей усталостью. Осознание ноющей и жгучей боли в ноге снисходит до него только тогда, когда около ложа не остается никого, кроме матери и ребенка. Расплата за долгое стояние без трости. Виктор чувствует на себе выжидающие взгляды собравшихся. Последний (хотелось бы, на сегодня) осмотр: дыхание — ровное, но слабое, с посвистыванием; пульс — тихий, но прощупывается; кожные покровы — белые губы и синева под ногтями, потеря около литра крови; живот — мягкий, как тесто, плохой. Гипотония. Если не подтянется — умрет к утру. — Меняйте лед на ране каждые полчаса, — кивает он Скай, зная, что она выполнит все так, как ей будет велено, — если начнет хрипеть или увидишь, что становится хуже — зовите. И он, чувствуя свой долг выполненным, берет свою трость и ковыляет обратно в покои. Но там ему вовсе неспокойно. Пусть и тело вопит об усталости — расслабляться нельзя. Он мается и ерзает на стуле за письменным столом, сжимая липкие от пота пальцы на корешке медицинского справочника, присланного из Староместа. Он пробегается по куцему разделу о беременности и родам снова и снова, в надежде себя успокоить. В надежде, что не сделал хуже. Что не допустил еще одну ошибку. Он и так сегодня наворотил всякого. Попер все мыслимые и немыслимые постулаты северных традиций, распорядился с лордом как со слугой, пустил мужчину туда, где ему, как немедику, было вовсе не место, и — боги — тот факт, что Лора выжила после его медицинского экспромта — это ни что иное, как чудо. Лишь бы это чудо протянуло до утра. Дальше Виктор уж как-нибудь разберется. А пока — остается только ровно дышать, балансируя на воцарившемся спокойствии, но дергаясь от каждого шороха за дверью — вдруг, что — и вновь и вновь успокаивать себя ровными строчками на пожелтевших от времени страницах. Спустя два с половиной часа Виктор слышит стук в свою опочивальню. Сердце вновь сжимает тревогой: неужто что-то с леди Мормонт? Но его переживания напрасны — на пороге стоит лорд Старк. Он мнется, косолапо перетаптываясь с ноги на ногу. Чешет в затылке, спрашивая гундящее: — Можно, мейстер? Ну что за смехотворный вопрос. Он — лорд. В стенах Винтерфелла ему можно все. — Проходите, милорд, — он приглашающе встает из-за своего письменного стола, уступая Джейсу место. Стул в его скромных покоях всего один. Виктор и не думал ложиться спать, хоть усталость цепко впивалась болезненно-горячими лезвиями в тело. Даже ум его уже не был резок — эмоциональное потрясение все еще напоминает о себе легким тремором в пальцах (которые он едва смог отмыть от запекшихся сгустков крови). Джейс проходит в его покои, искоса посматривая на книжные стеллажи и многоярусные полки со снадобьями. — Не хотелось Вас беспокоить по пустякам, мейс… О, Виктор понимает это смущенное и озадаченное выражение. Понимает больше, чем кто-либо из ныне живущих в этом замке. — Ох, бросьте. Вы никогда не беспокоите меня по пустякам, — он приглашает его присесть уже жестом. Жесты Джейс понимает, но все равно выглядит слишком… слишком… — Что Вас беспокоит? — Я… не могу уснуть после случившегося, — честно признается он, и от признания лицо его будто расслабляется, словно ему уже легче, от того, что он сказал это вслух. — Стоит только глаза закрыть, как я слышу ее крик. У Вас не осталось макового молока? Я слышал, что оно отлично помогает при бессоннице. Виктор понимающе кивает. Да. Да, он определенно чувствует то же самое. И это, отчасти, помогает ему не заснуть в эту важную ночь. А вот лорду не спать было вовсе необязательно. — Пять капель на чашку воды — да, — по-доброму хмыкает он в ответ, уже принявшись шебуршать и позвякивать склянками из своих запасов, — но это снадобье Вам не нужно. — А что мне нужно? Сердце чувствует, что не маковым молоком едина просьба лорда. Джейсу необходимо выговориться. Это читается в его неловко сгорбленной позе, в напряженной линии плеч и рук, невольно сжимающих колени. И Виктор побудет слышащими ушами не во имя своего долга перед Винтерфеллом, а потому что хочет этого сам. Искренне. Хочет разделить и осмыслить этот тяжелый эпизод так же, как они его встретили. Вместе. — Выговориться, — Виктор ставит перед ним большой флакон с золотистой жидкостью и поясняет под прицелом озадаченного взгляда лорда: — Это настой валерианы и ромашки. Отлично успокаивает нервную систему и нормализуют сон. Я приготовил его для Вашей матушки, но в виду обстоятельств, — Виктор кивает с полным заверением, и Джейс безропотно выпивает флакон в несколько крупных глотков, пока Виктор наливает ему чарку воды. — Есть вещи, которые нам, как мужчинам, видеть не положено традициями. Я разделяю и понимаю Ваше потрясение. Для меня это тоже, м-м, был первый опыт. — И Вы справились чудесно! — Чудом это будет, если леди Лора доживет до утра, — вздыхает Виктор, стараясь не кривиться от ноющей боли в ноге. Джейс считывает его выражение лица и обеспокоенно указывает раскрытой ладонью на постель. Сядьте, уже. И забудьте о положенном этикете. Виктор не может сдержать вздоха, полного благодарности, когда он приземляется на перину. Повисает тишина, полная внутренней подготовки. Она настолько густая, что Виктор мог будто бы услышать мысли лорда, полные смятения. — Знаете, мейстер, я много раз видел смерть. Не на поле битвы и не от старости или болезни, а единичную и неестесвенную. Мой отец учил меня: тот, кто выносит приговор, сам заносит меч. Я наблюдал за казнями и сам в последствии стал палачом. Смотрел на то, как повинные трясутся, обделываются, но потом — секунда, взмах, и их отрубленные головы скачут, как мячи из бычьих пузырей. Смерть, она… пахнет дерьмом и кровью, но я и подумать не мог, что рождение — тоже пахнет дерьмом и кровью. Что эти явления проходят через равнозначную боль. Ужасающую боль. В груди отдает мазками жара. Короткими, как пульс. — Вся наша жизнь — это колесо, которое катится и катится по знакомым тропам, — Виктор неосознанно накрывает рукой свое колено. — С момента спуска, пока не сломается. Многие барды и мудрецы находят в этом своеобразную поэзию. — Что же в боли может быть поэтичного? — Это помогает с ней справиться, милорд. Ведь кто-то может застать ее не только в момент рождения и смерти, — пальцы сжимаются крепче, и Виктор чувствует горячую и болезненную пульсацию изуродованной конечности сквозь робу, — кто-то живет с ней жизнь. Каждый. День. Джейс смотрит, не отрываясь, на его руки, до сих пор бьющихся в мелком треморе. Спрашивает своими невозможными волчьими глазами. Виктору кажется, что да — пора. Медленно, дав время лорду передумать, он осторожно собирает шерстяную ткань, обнажив больное колено. Вздутое. Синюшное. С буро-черными четкими венами. Виктор на него не смотрит — видел тысячи раз, хоть и терпеть его не мог, — он глаз отвести не может от лорда, пытаясь проанализировать реакцию. Они тактично игнорировали слона в комнате почти три года. Сегодняшней ночью Виктор опрометчиво забыл о тактичности, выдернув Джейса из привычной роли и перевернув их положения к чертовой матери. И Джейс имел полное право забыть о тактичности в ответ. Ты — мне, я — тебе; весьма северный подход. И Виктор был готов к этой расплате, обнажаясь не только изуродованным телом, но и душой. От огарков в канделябрах осталось воска на два пальца. Свеча на письменном столе тоже тускло светит золотом, но и этого достаточно, чтобы Виктор смог заметить, как с лица Джейса сползают краски и теряется всякое выражение. Вдруг — всего чуть — хмурит брови, явив маленькую черную морщинку, и вскидывает. В глазах — и удивление, и оконфуженное любопытство. Он мечет взгляд от колена до глаз Виктора, но на лице его нет отвращения. И от этого Виктору, кажется, становится легче дышать. — Могу я… Сидите только, ладно? И Виктор кивает, позволяя Джейсу подняться и подойти. Лорд опускается перед ним на колени. Огни свеч в канделябрах приглушают масштаб уродства, творящийся с его телом, но пока, для первого раза, и этого будет достаточно (а то Виктору и впрямь понадобится отпаивать лорда маковым молоком). Виктор прикрывает глаза. Смотреть на это он не мог. И под зажмуренными веками золотыми молниями проносятся трясущиеся вспышки. Выдыхает. Ты — мне, я — тебе. Разменная монета доверия. Самое главное, самое ценное — доверие. Лорд тянет руки, но замирает. — Не бойтесь, милорд, — шепчет Виктор спокойно, — это не заразно. — Я не боюсь, — Джейс поднимает взгляд, и у Виктора моментально кишки сжимаются в тугой каменный комок, — просто не хочу причинить Вам боль. Он касается больного колена так, будто перед ним не живая плоть, пораженная болезнью, а хрупкий, но любопытный механизм. Весьма сдержанно, с должной деликатностью. Осматривает его очень внимательно и без смятения, с полного позволения Виктора. Пускай любуется. Виктор ему доверят так сильно, что он и не думает в нем сомневаться. — Это Сырая Проказа? Отец говорил, что от сырости и холодов такое может случаться. — Так вы называете это на Севере? — со слабой усмешкой спрашивает Виктор, хоть и веселье его насквозь прогоркло. — В родных краях мою болезнь называли «Черной Гнилью», куда более мрачное и поэтичное название, на мой взгляд. Его усмешки смиренны и даже равнодушны. Виктор давно свыкся со своим незавидным положением и даже относился к своей болезни, как к данности, но вот, от вида перед собой этих зелено-карих волчьих глаз, полных искренней, почти искрящейся, грусти, ребра сдавливает от горечи словно с новыми силами. Словно осталось что-то в его душе иррационально жизнерадостное, и теперь умирает тихой и тоскливой смертью. Виктор себя одергивает, не позволяя упасть в удушающую жалость. Он привык. Он привык. Привык. Надо дать время привыкнуть и лорду. Такова плата. Колесо. Рождение и смерть. Боль. Да в Пекло! — Я не родился таким, — выдыхает Виктор сдержанно, сквозь зубы. Джейс так внимательно вслушивается, что даже клонит голову в бок, и от этого узел на языке распускается. Он слегка ведет ногой, и Джейс (о, Семеро...) бездумно проводит пальцами чуть выше колена, почти невесомо. — Это следствие чужих страхов и попытка выжить, милорд, пусть и ценой моей жизни. — Кто сотворил с Вами такое? Секунда на подумать. Думать тут нечего. Доверие должно быть абсолютным. Сейчас — абсолютным. — Все слишком прозаично: когда родилась моя сестра Виола, леди Тирелл больше не могла иметь детей. Она была разбита горем. Наследника нет, и мой лорд-отец нашел утешение в объятиях обыкновенной шлюхи. У них родился я. Наследник, пусть и незаконный, но наследник. Мне и года не было — отец и леди пожелали демонстрации. Знаете, в Хайгардене есть особые украшения. Кольца с потайной кнопкой, при нажатии на которую выдвигается маленькая игла. Вдовий Шип. У меня нет прямых доказательств, но я уверен, что леди, взяв меня на руки, чтобы спеть колыбельную, уколола меня. Слезы Лиса — сильный яд, но действует не сразу, а спустя несколько часов. Уверен, что меня многие благороднейшие обитатели замка передавали, как куклу, там и след потерялся. Но я знаю, что в коллекции украшений у Беладонны Тирелл есть Вдовьи Шипы. Дыхание потяжелело и сорвалось. Виктор вслушивается в загустевшую тишину. Треск огоньков его подгоняет продолжить. Исповедь лорду, словно септону, дается тяжко, но слова — снежный ком, разросшийся лавиной. Виктор жмурится. Взгляд отводит. Джейс покорно продолжает сидеть перед ним на коленях, и от этого он просто не может продолжать молчать. — Меня, очевидно, смогли спасти. Но навсегда повредили ногу. Расследование ни к чему не привело, наверное, леди Белла очень убедительно за меня переживала. Отец принял решение оставить меня подле двора, под личным присмотром, и это, на самом деле, было его ошибкой. Быть может, если бы я просто вырос при борделе, то никогда бы и не… В общем, меня забрали в Хайгарден. Самые ранние воспоминания уже оттуда. Матери я не помню. Я даже не уверен — была ли она шлюхой или это сладкая песнь лживых языков, которые смешали правду и вымысел. Но детство я застал там, в этой золотой клетке на птичьих правах. Я не знаю, какими способами леди Белладонна смогла убедить их старого мейстера, но… Он травил меня. Маленькими дозами, по капле. Делал так, чтобы я рос хилым и слабым, пока не загнулся бы от обыкновенной простуды. Но и это раскрыли. Мейстер взял все на себя. Его казнили, сварив заживо в кипящем масле. Леди лично отдала этот приказ. За мной требовался уход. Внимательный и чуткий. Колено почернело от методичного травления, отголосок того, детского покушения усугубился в хроническую противную болячку. И наверняка леди надеялась на то, что я просто не переживу зиму. Она наступила, когда мне исполнилось восемь. Я стал лишним ртом, требующим слишком бдительного внимания. И леди Тирелл смогла убедить моего ведомого отца, что в Староместе, в Цитадели, десяток мейстеров позаботятся обо мне лучше, чем семья. Она, собственно, и была права. Я осознал все ее козни уже там, когда мне было пятнадцать. Когда учил лекарную науку и токсикологию. Мой наставник, архимейстер Синджед, изучал меня, как подопытного, но в обмен на мое собственное обучение. Если бы не он — мы бы не смогли спасти сегодня леди Мормонт. Последний рывок. Последнее откровение. И Виктор будет чист и открыт душой, как никогда в своей жизни. — Вдали от Староместа моя болезнь прогрессирует, милорд. Мне горько это признавать, но с весной, с большой вероятностью, вам пришлют нового мейстера. Глаза Джейса расширяются всего чуть. Он молчит. Молчит слишком громко. И руки его уже контролируемо укрывают больное колено. Ладони широкие, шершавые, проказа под ними прячется безукоризненно. Так, будто ее и не было вовсе. Лорд Старк горько вздыхает, склонившись, прячет лицо. У Виктора кружится голова от пришедшей болезненной легкости после признания, а еще давит под грудиной, словно сердце и легкие медленным тараном раздуваются в попытке сломать ее изнутри. — Я целовал руки, которые пытались убить Вас. — Не убили же, — замечает Виктор с грустной усмешкой. — Пока что. Но Джейс шутку, кажется, не оценивает. Ему и не смешно вовсе, признание выбило из него силы на ответ. Он просто гладит невесомо пальцами синюю плоть, едва касаясь шероховатыми подушечками, но Виктор боли сейчас и не чувствует. По-крайней мере, в колене. И температуры пальцев — тоже, должно быть, руки у Джейса такие же горячие. — Прошу, не мучайте себя виной за это. — Виктор рукой тянется к голове лорда. Нормы приличия? Этикет? Дистанция? В пекло. В пекло! Этой ночью, в этом полумраке, Виктор забывает вновь о присущих им ролях. Раз уж сегодня лорд был в его услужении, раз уж лорд сидит уже битый час в его ногах, покорно и горестно склонив голову, можно и не вспоминать об этом еще хотя бы минуту. — Вы не знали этого, — Виктор касается щеки. Колючая. От прикосновения Джейс удивленно вскидывает голову. Он продолжает, стараясь вложить все свое убеждение в голос: — Леди просто пыталась выжить и спасти своих детей. Это абсолютно нормальное желание для матери. — Но какой ценой, мейстер? — Джейс застывает с читаемым праведным гневом и ужасом в волчьих глазах. Виктор хочет этот свирепствующий огонь загасить. — Давайте попытаемся найти в этом что-то хорошее. Если бы не превратности судьбы, я бы не встретил Вас. И Джейс тактично молчит о том, что они бы обязательно встретились бы в Хайгардене. Как гости. Чужие друг другу и двору. И быть может, даже бы подружились так же, как сейчас. Джейс об этом молчит. Виктор благодарен ему за это молчание. Мягким утешающим касанием проводит ладонью по щеке. Пальцы застывают вдоль виска. Неправильное прикосновение. Недопустимое. Но они оба его допускают совершенно естественно. Лорд отвечает ему жестом. Он позволяет себе прильнуть к протянутой руке, как зверь, доверившийся раскрытой теплой ладони, и прикрывает глаза, находя успокоение.