1.
6 августа 2025 г., 14:15
— Открой рот, — говорит Хонджун. Он стоит напротив, спрятав руки в карманах штанов. Между ними расстояние меньше вытянутой ладони, но оно ощущается плотнее воздуха — липнет к одежде и коже, застревает в гортани. Ничего такого не происходит необычного, просто Есан смотрит на него широко раскрытыми глазами, не моргая, а потом подчиняется приказу так, будто его тело принимает решение само, без участия разума.
Хонджун вглядывается в лицо Есана немного снизу вверх, не пытаясь подойти ближе. Ему знакома каждая деталь как вместе, так и по отдельности. Он знает, в какую сторону вихрятся его волосы, как выглядит улыбка, которой Есан стесняется, как выглядит улыбка, которую он научился показывать по щелчку перед любым объективом камеры. Знает, как сделать так, чтобы его нос выглядел тоньше, а глаза выделялись при любом освещении. Они знакомы так давно, что Хонджун может воспроизвести в голове любую фразу и мельчайшие мимические движения, неотличимые от оригинала. Так давно, что даже то, что когда-то царапало и казалось странным, стало привычным, естественным, единственно возможным. Сейчас это раздражает.
Хонджун поднимает голову, чуть наклонив ее в сторону. Отстраненно, почти механически поднимает руку и проводит пальцами по нижней губе Есана. Касается напряженного уголка губы, оттягивая его в сторону кончиком пальца. Цепляет указательным и средним за зубами, заставляя оттянуть челюсть еще ниже. Засовывает пальцы внутрь, прижимая язык. Он чувствует, как замедляется дыхание Есана, кожу мерно обдает горячим, сухим воздухом. Хонджун не знает, что хочет здесь увидеть. Большим пальцем он упирается в подбородок снизу. Надавливает с усилием, одновременно согнув пальцы, которые были у Есана во рту. Поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом. Тот смотрит, не отрываясь, но при прямом зрительном контакте начинает нервничать. Зрачки дергаются, бегут в сторону. Хонджун на мгновение сжимает свою хватку на его челюсти сильнее, а потом так же резко отпускает. Он вытирает ладонь рукавом, наблюдая, как начинает дрожать грудная клетка Есана, когда он выдыхает скопившийся в легких воздух. Его плечи трясутся, когда он пытается отдышаться. Хонджун пытается разглядеть в себе привычное желание помочь, защитить, успокоить, но чувствует сейчас только смутное ощущение досады. Его должно это пугать, он знает, но вместо этого он дает расцвести под ребрами холодному раздражению.
Хонджуну хочется взять Есана за шею, прижать к стене и приподнять над полом так, чтобы хватало опоры ровно на то, чтобы иногда делать неуверенные вдохи. Лишь бы он хоть на секунду перестал вести себя как обычно. Кажется, в этом дело.
— Сядь на пол, — говорит Хонджун.
Есан встает на колени, но опускает голову, избегая его взгляда. Руки сжаты в кулаки, тело все еще идет мелкой дрожью. Этого мало.
— Смотри на меня, — говорит Хонджун.
Есан поднимает глаза, но недостаточно быстро, поэтому Хонджун собирает его волосы за ухом у корней в одну прядь и дергает вниз, запрокидывая его голову к верху. Он не убирает руку и не дает занять позу удобнее, фиксируя Есана в этом положении. Его шея напряжена до предела, зубы сжаты. Уже лучше.
— Открой рот, — говорит Хонджун, и в этот раз его пальцы оказываются внутри почти мгновенно. — Расслабь челюсть, или я дотянусь до твоего горла.
Есан вздрагивает, впечатываясь в него взглядом. Пытается сглотнуть, и его язык подается вверх, сжимаясь вокруг пальцев Хонджуна. В глазах мелькает проблеск паники. Шея дергается, и Хонджуну становится жаль, что у него нет еще одной руки, чтобы чувствовать каждое движение мышц под этой бледной натянутой кожей.
— Тише, — говорит Хонджун почти ласково, достает пальцы, слегка царапнув по языку. Касается щеки, проводит дальше, оставляя влажный след. Доходит до точки под скулой и надавливает, заставляя Есана полностью расслабить челюсть. Он ощупывает его подбородок и отпускает, удовлетворенный результатом. — Отлично. Спину прямо. Дыши носом.
Когда он отпускает волосы Есана, тот даже не пытается поменять позу. Послушно выполняет его указания, выпрямляясь, но не смягчая изгиба шеи. Его рот широко открыт и неподвижен, щеки впали. В глазах вместо паники появляется знакомая уже рассеянная покорность.
— Тебе так мало надо, — говорит Хонджун, убирает с его лица растрепавшиеся пряди волос. На каждое, даже невесомое прикосновение, тело Есана откликается мелкой наэлектризованной дрожью. Хонджун делает шаг назад, изучая проделанную работу. Вряд ли кто-то, кроме него, назвал бы это красивым. Но вряд ли кто-то, кроме него, так сильно хотел стереть насмешливый вызов из этих глаз, чтобы зайти так далеко. Хонджун стер бы вообще все до основания и вылепил заново, без этой раздражающей неуверенности и зажатости, потому что эти вещи давно не вызывали у него жалости или сочувствия. Только щемящую злость на мир и на человека, который, умея делать то, что умел Есан, позволял себе сдерживаться просто потому, что его так научили.
Хонджун все же разрешает себе скользнуть ладонью по шее Есана. Тот под его взглядом одновременно плывет и собирается, как натянутая струна, которой осталось совсем немного, чтобы порваться. И Хонджун не смог бы ответить сейчас, какого исхода ему от этого больше хочется. Он обходит Есана и встает сзади, носком кроссовка тыкает в поясницу.
— Прогнись, — говорит вслух, вдавливая мысок в тонкую полоску оголенной кожи. Есан реагирует мгновенно, выгибая спину. Поза похожа на движение из его хореографии, только сейчас никто не помогает ему держать равновесие, крепко ухватив за руку. Нет, его ладони лежат на коленях, раскрытые и расслабленные, хотя больше всего ему сейчас, наверное, хочется вцепиться в ткань штанов до побелевших костяшек. Его голова запрокинута теперь назад так сильно, что Хонджун, наклонившись, оказывается напротив его лица.
— Хорошо, — говорит Хонджун с улыбкой, которая даже не пытается дойти до глаз. Он стоит так какое-то время, просто наблюдая. На бледной коже проступает пот. От плеч к рукам расползается дрожь, сдерживать которую все сложнее. Хонджун обхватывает его шею снизу, под затылком, забирая на себя часть веса. И снова забирается пальцами в уже пересохший за это время рот, сразу проникая ими до основания языка. Есан вздрагивает всем телом, а Хонджун просто гладит его по шее, методично просовывая пальцы все дальше. И только когда Есан начинает кашлять, он отпускает его, аккуратно помогает выпрямить спину, чтобы не травмировать перенапряженные мышцы и встает на колени рядом, обхватывая за плечи. Есан обмякает в его руках мгновенно, оседая всем весом.
— Хорошо, — повторяет Хонджун, обнимая его крепко, растирает его руки, спину, грудь, догоняя пальцами каждый рваный выдох. Стирает слезы из уголков глаз Есана, которые образовываются быстрее, чем он успевает их убирать. — Все, это все. Ты молодец. Мы закончили. Хорошо?
Есан едва заметно кивает и снова вздрагивает, переставая сдерживать скопившееся внутри напряжение. Хонджун прижимает его к себе ближе, и думает отстраненно о том, кто из их друзей первый бы избил его до полусмерти, узнай они, что он тут делает.
Но потом Есан выдыхает несколько раз, вжимается в него всем телом и прячет лицо в его толстовке, устраиваясь на его коленях, как кот, соскучившийся по бесконечно долго отсутствующему хозяину. Ладно, думает Хонджун. Можно и пережить пару ночей в неотложке. Он, откровенно говоря, давно этого заслуживает.
— Все хорошо? — спрашивает Хонджун через некоторое время, когда тишина в комнате перестает быть правильной. Есан дергает головой, тянется руками к его плечам, коротко сжимая в подтверждение вместо того, чтобы ответить словами. А потом смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде Хонджун видит и нужду, и спокойствие, и обреченность, и это чуть не щелкает его выключатель обратно. В этом взгляде читается — мало. Мне нужно сломаться еще больше.
Хонджун закрывает глаза и пытается восстановить дыхание, прижимая Есана к себе еще сильнее.
Потом они уйдут на кровать, и Хонджун будет перебирать волосы Есана, одновременно просматривая скопившуюся за вечер рабочую почту на ноутбуке. И все будет почти нормально, за исключением того, что ему будет хотеться схватиться за пряди сильнее и прижать лицо Есана к постиранной белоснежной простыни. Держать так, продолжая заниматься своими делами под звуки его хриплого, прерывистого дыхания.
Все будет почти нормально, за исключением того, что через неделю это все и правда повторится, пусть в других декорациях и с другим смыслом.
Все будет почти нормально, вот только на самом деле уже совершенно точно никогда не будет.
Начинается все месяц назад примерно так — они сидят вместе в студии достаточно поздним вечером, чтобы кроме них в здании не осталось практически ни души. Есан редко составляет ему компанию, но Хонджун в целом не против. Есан не из тех, кто будет дергать его во время работы, потому что умрет, если кто-то не обратит на него внимание в течение ближайшей минуты. С Есаном рядом легко сосредоточиться, а еще очень легко не притворяться и не подстраиваться — им и в тишине комфортно. Поэтому когда Хонджун спиной чувствует чей-то пристальный взгляд между лопаток, он сначала отмахивается от этого липкого ощущения. Оно не уходит ни через минуту, ни через две, ни даже через пять. Хонджун сдается и оборачивается, с недоумением понимая, что да, Есан на него смотрит, и, кажется, довольно давно, судя по тому, что он не сразу реагирует на то, что Хонджун теперь смотрит на него в ответ.
Это все до ужаса нелепо, потому что в этот момент Хонджун понимает, что даже не помнит, здоровались ли они, когда Есан пришел. Просто в какой-то момент он начал существовать рядом, как рыба в застенном аквариуме, которая теперь вдруг отрастила острые иголки и решила показать зубы. Еще Хонджун понимает, что устал, раз даже не может вспомнить, сколько часов они так просидели рядом молча. Ему это не нравится — он редко позволяет себе настолько выключаться, и уж тем более с теми, за кого он отвечает.
Есан сидит на полу, спиной прижавшись к основанию дивана. Влажные волосы собраны в неаккуратный пучок на макушке, на нем свободная футболка и мягкие джоггеры — значит, пришел сразу после тренировки, раз переоделся в чистое. Наушники висят на шее, в руках телефон, но он не смотрит на экран, замерев в странной, сломанной позе, как будто кто-то поставил его на паузу, когда он собирался сесть поудобнее.
— Что? — спрашивает Хонджун, не выдерживая тишины.
Есан моргает, фокусируясь на нем, отводит глаза поспешно. Его плечи выпрямляются, а лицо каменеет, как всегда происходит, когда вместо того, чтобы выскочить из своей ракушки, он закрывается, едва ощутив намек на стыд или смущение. Хонджун привык к этому, но каждый раз все равно на мгновение позволяет себе короткий момент тихой, справедливой злости. И он правда очень устал, потому что в этот раз, кажется, показывает это и на своем лице. Есан хмурит брови, щурится, наблюдая за ним с неуверенностью преданной собаки, не знающей, ударит ее хозяин или бросит косточку. Хонджун выбирает последнее — кладет наушники рядом с клавиатурой и полностью разворачивается к Есану, стараясь выглядеть как можно мягче и увереннее. Ему хочется скрестить руки на груди, но вместо этого он кладет их на свои колени и нагибается чуть вперед, улыбаясь.
— Если хочешь поговорить, то давай поговорим. Я все равно последние полчаса пытаюсь выбрать между двумя практически идентичными гармониями, и перерыв мне не помешает. — Хонджун влезает в знакомую шкуру капитана, но сегодня она сидит плохо. Честно говоря, ему и самому бы не помешала косточка.
— Я не хотел тебя отвлекать, — отвечает Есан не сразу. Его пальцы бездумно начинают перебирать ткань футболки, пока он усилием воли не заставляет себя остановиться, поднять глаза и посмотреть на Хонджуна. Будь тут кто другой, уже бы шутил про то, что тот скоро будет работать из могилы, но Есан тоже очевидно не в форме.
— Ну, ты отвлек, — говорит Хонджун, сбрасывая маску и откидываясь на спинку кресла. — Так что будь добр, озвучь свои мысли, раз уж мы тут.
Это вызывает у Есана короткий смешок. Хонджун мысленно хвалит себя — как всегда, угадал с подходом. Какой же ты молодец, как же без тебя тут все развалится. Повторяй это себе почаще, может, хоть кто-то поверит.
— Как ты это делаешь? — вдруг спрашивает Есан с искренним интересом. Он подбирает колени к груди, пытаясь показать, что расслабился, но Хонджун в каждом изгибе его тела может прочитать напряжение.
— Что именно? — спрашивает он в ответ, едва нахмурившись. Этот разговор не похож на десятки их разговоров наедине до этого. С другой стороны, сложно вспомнить, когда они в последний раз взаимодействовали без свидетелей, одновременно находясь на пределе.
— Это, — Есан дергает ладонью, показывая на его лицо. Его голос тихий и глубокий, без напускной легкомысленности, и Хонджун в очередной раз машинально отмечает про себя, какие вещи можно было бы делать с этим голосом, если бы Есан мог разрешить себе быть собой на публике дольше пары строчек. — Не делай вид, что не знаешь о чем я.
— Может, и знаю, — Хонджун позволяет улыбке совсем слезть со своего лица, не совсем понимая, чего он хочет этим добиться. — Но лучше бы ты объяснил сам, пригодится в будущем. Я же не всегда буду рядом.
— Что, уже собираешься сдать меня в детдом, папочка? — шутит Есан, но получается совсем невпопад, и его слова повисают между ними, но как будто не могут определиться, склониться к неловкости или чему-то гораздо более весомому и вязкому.
— Давай попробуем еще раз, — говорит Хонджун, потому что он тоже не может определиться.
— Как ты это делаешь? — снова повторяет Есан упорно, потом закрывает глаза ненадолго, прежде чем открыть и продолжить с какой-то детской решительностью. — Перетекаешь из одного в другое. Подстраиваешься. Встраиваешься. Как по щелчку.
— Не по щелчку, — говорит Хонджун. Есан закатывает глаза, демонстративно щелкает пальцами и меняет выражение лица, очевидно пародируя Хонджуна сейчас, и он начинает злиться. — Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? Потому что придется рассказывать историю моей жизни с пеленок, а у меня ни столько времени свободного нет, ни потребности, ни желания.
Звучит жестче, чем он планировал, но к его удивлению Есан не выглядит обиженным, скорее, задумчивым.
— Мне не нравится, что получается с танцем, — меняет он тему, и тут уже впору Хонджуну интересоваться его запредельными социальными техниками. Есан поднимает руку с зажатым в ней телефоном. Экран разблокирован, и Хонджун понимает, что там запись последнего прогона хореографии.
— И ты решил поговорить об этом именно со мной, потому что?.. — он опять почти огрызается, но раз начав и не встретив испуга, остановиться уже сложно. — Если у тебя проблемы с постановкой, то я последний человек, у которого надо спрашивать совета.
Он ждет, что Есан опять отшутится или начнет отвешивать ему комплименты, чтобы добиться — черт его знает, чего, залезать к нему в голову сложнее, чем кажется на первый взгляд. Но вместо этого Есан вдруг начинает выглядеть очень растерянно. Просто смотрит на Хонджуна этим своим рассеянным открытым взглядом человека, которого можно столкнуть с лестницы, а он даже не спросит, за что. И что-то в его выражении лица ломает последние куски здравомыслия, за которые Хонджун еще хоть как-то мог держаться.
Ему даже не нужно смотреть видео, чтобы понять, в чем проблема, но он все равно протягивает руку ладонью вверх. Есан наклоняется вперед поспешно и отдает телефон, превращаясь потом обратно в зажатый комок нервов, замерший у подножия дивана. Они оба молчат, пока Хонджун смотрит прогон с начала и до конца, не зажимая кнопку паузы ни разу. Когда Хонджун заканчивает, он откладывает телефон на стол за собой и понимает, что, наверное, с ним что-то фундаментально не так, потому что он не может увидеть ни единого нормального выхода из этой ситуации.
Все начинается примерно так — Хонджун смотрит на Есана, не говоря ни слова, пока тот не начинает ежиться под его взглядом. Он дает себе время придумать хоть что-нибудь, за что его не отправили бы в любой имеющийся ад из возможных. Но это не помогает, поэтому Хонджун просто выдыхает, наклоняет голову и три раза постукивает двумя пальцами по своему запястью, не прерывая зрительного контакта.
— Если нужно будет остановиться, — говорит он вслух, и Есан вдруг цепенеет, когда до него доходит, что имеет в виду Хонджун.
Но он не говорит нет. Он вообще не говорит весь оставшийся вечер. Хонджун не делает ничего такого, просто садится на диван за ним, зажимает его плечи своими коленями и кладет руку Есану на шею, не сжимая до конца, но и не отпуская. Со стороны это похоже на объятие, но ощущается как падение в бездонную пропасть. Хонджун собирает себе в память каждый вдох, липнущий к его пальцам. Он убирает руку только когда дыхание Есана становится медитативно размеренным, а из тела пропадают последние остатки напряжения. После этого он молча возвращается к работе, надев наушники и не оглядываясь назад, даже если у него самого сердце в ушах стучит громче, чем бит трека, над которым он работал весь вечер.
Есан все еще там, где Хонджун его оставил, когда он решает, что на сегодня точно достаточно. Все еще дышит в заданном им ритме. Все еще смотрит вперед расфокусированным, пустым взглядом. У Хонджуна сводит под ребрами от этого зрелища, но он не дает себе в этот раз сбросить иллюзию нормальности. Садится рядом на корточки, щелкает пальцами перед лицом Есана. Тот сразу поворачивается к нему, и по его лицу проскальзывает тень паники.
— Ты в порядке? — спрашивает Хонджун, внимательно вглядываясь в мельчашие микродвижения его мимики. Он уже готов пойти и разбить себе голову, когда Есан, помедлив, кивает. Хонджун выдыхает, но то, что он чувствует сейчас, далеко от облегчения. — Ладно. Подумай. Будет тяжелее.
Тишина заполняет комнату, и она громче любых слов, которые должны были, но не были сказаны. Это последний шанс отказаться, последний шанс сделать вид, что ничего странного не произошло, и это был обычный, ничем не примечательный вечер и половина ночи.
— Я справлюсь, — хрипло говорит наконец Есан, не оставляя им ни малейшей возможности развернуться назад и начать этот разговор заново.
— Ладно, — отвечает Хонджун. Берет его за руку и держит так какое-то время, чтобы заземлить.
Он соврет, если скажет, что ждал противоположного исхода. Соврет, если скажет, что ему в этот момент не стало страшно.
Так все начинается, и почему-то не заканчивается.
Раз — он слушает черновой вариант сведенного трека, откинувшись на кресле назад. Его пальцы бездумно перебирают волосы Есана, пока вторая рука лежит на мышке. В студии душно, вентилятор не особо спасает ситуацию, поэтому его рубашка расстегнута на несколько пуговиц больше обычного, а вода в стакане заканчивается быстрее, чем этого бы хотелось.
— В припеве у тебя достаточно интенсивная хореография, — говорит он, останавливая на этом моменте. — Нужно усилить бэк, чтобы у тебя была возможность отдышаться. Что думаешь?
Он смотрит вниз, на Есана, стоящего на коленях рядом. На скомканный шелковый платок, торчащий у него во рту, уже влажный, на растянутые уголки губ. Ах да, точно. Дергает за кончик, вытаскивая мокрую ткань и отбрасывая ее на стол.
— Так что? — повторяет он вопрос, чуть сжимая хватку на волосах Есана, чтобы он не подумал, что его вопросы можно оставлять без ответа.
— Да, — с трудом заставляет себя сказать вслух Есан. Его глаза темнеют, когда Хонджун подцепляет платок двумя пальцами и задумчиво примеряет его к лицу Есана, прежде чем запихать его обратно в его рот.
— Ага, спасибо, — рассеянно говорит Хонджун, печатает одной рукой новый комментарий к рабочему файлу. — Посиди так еще немного, я уже почти закончил.
Два — Есан позвал его посмотреть, как он отрабатывает хореографию в соло. Хонджун здесь всего полчаса, но ему уже зубы сводит от этой стерильности и правильности, с которой Есан двигается с начала и до конца трека. Да, он играет лицом, выражает эмоции телом, но это все так до смертельной тоски продуманно и отстраненно, что не может не раздражать.
Еще через полчаса он прижимает Есана лицом к зеркалу, держа его руки за спиной. Не говорит ничего, хотя мыслей накопилось достаточно, чтобы навредить одними словами. Но он здесь не для того, чтобы вредить, нет. Он смотрит на пятнышко конденсата, которое то расползается по гладкой поверхности, то исчезает рядом с прижатым к стеклу ртом Есана. Он может вырваться из его хватки в любой момент, но вместо этого просто стоит, позволяет делать с собой что угодно. Хонджун может впечатать его голову в зеркало с такой силой, что побегут трещины, и единственное, что Есана обеспокоит, так это то, что команде визажистов придется стараться сверх меры, чтобы скрыть его царапины. Хонджун не будет ничего такого делать, конечно. Он поехавший, но не сумасшедший. Он уважает труд других людей, особенно труд своих коллег за сценой. С теми, с которыми он ее делит, немного сложнее, но они сами не упрощают задачу. Есан так хотел соло, так старался, продумывая концепт, и что теперь?
— Ты правда думаешь, что тут можно выкладываться в полсилы? — спрашивает Хонджун и дергает его назад за волосы, роняя на пол. Садится на его ноги сверху, перехватывает одной рукой оба запястья, вытягивая их наверх. — Когда это работало, Есан-и? Ты позвал меня, чтобы я смотрел, как ты выкидываешь в мусор то, ради чего мы так усердно работали? Или ты думаешь, я махну волшебной палочкой, и ты вдруг станешь лучше, чем был, просто потому, что я посмотрел на тебя чуть дольше, чем ты того заслуживаешь?
Лучше бы он дал ему пощечину. Вместо этого он говорит, и говорит, и говорит, пока в глазах Есана не растекается чистая, ничем не прикрытая злость, завораживающая, незнакомая, честная.
Танцует Есан после того, как Хонджун его отпускает, наполнив ядом, гораздо лучше, чем когда он счастливый.
Три — Хонджун заходит в тренировочный зал, когда на часах уже два ночи. Стафф разошелся по домам, потому что в отличие от них их жизнь не начиналась в стенах этого здания и не заканчивалась, когда они оттуда выходили. Есан пьет воду, прижимая к шее полотенце. Сегодня он в простой черной майке и свободных спортивных штанах, волосы собраны в хвост. Он уже вымотан до предела — лицо и плечи раскраснелись, кожа влажная от пота. Его слот закончился еще три часа назад, но других желающих убить себя бесконечной работой сегодня не нашлось. Хонджун написал Есану в полночь, чтобы он занимался, пока он не придет. Поставил смайлик в конце. Такой хороший друг и наставник. Пусть и отвлекся немного, отбирая сэмплы для своего трека. Пришел так поздно, но это же вполне нормально, они все тут рвут жилы, чтобы все получилось идеально. Проблемы, Есан-и? Никаких проблем.
— Привет, — улыбается Хонджун ослепительно, показывая зубы. Он — само очарование. Немного уставший, немного замотанный, но все равно, милейший парень, ваш дружелюбный сосед по лестничной площадке, из квартиры которого ночами доносятся странные звуки. — Не обращай на меня внимания, продолжай. Пока я не скажу, что можно остановиться.
Дверь он не закрывает — зачем? Есан начинает с первой связки, хотя ее он явно отработал уже до мельчайшего движения пальцем. Хонджун отпивает чай из термокружки, поворачиваясь к нему спиной. За следующий час он успевает посидеть на полу, слушая музыку в наушниках и записывая в заметки по ходу удачные моменты, которые было бы неплохо использовать; рассортировать все сообщения, висевшие непрочитанными в важном; ответить на звонок менеджера и убедительно соврать, что он уже в пяти минутах от сна в своей кровати; выйти из зала, чтобы размять ноги; потом выйти из зала еще раз, чтобы долить кипятка в кружку и кинуть туда несколько долек лимона. Когда он наконец ставит стул вплотную к зеркалам и садится напротив Есана, тот уже двигается в каком-то трансе, несмотря на то, что его руки дрожат от перенапряжения. Хонджун ловит его взгляд, пустой, наэлектризованный. Он не особо впечатлительный, но от этого вида все равно мурашки пробегают под воротом футболки. Руки взмывают вперед с пугающей точностью, голова склоняется под идеальным углом, бесцветное лицо застывает в безупречной маске для фотокамер, а потом искажается борьбой. В моменте, когда танцоры впиваются в его тело руками, который не должен в общем-то хорошо выглядеть, когда Есан один, без дополнительной подтанцовки, его трясет так натурально, что Хонджун не может и не хочет отрывать от него глаз.
— Еще раз, — говорит Хонджун, когда трек заканчивается и на мгновение наступает тишина.
Есан танцует так, как будто под его ногами не пол, а куски раскаленной лавы. Так, как будто если он остановится, то уже больше никогда не сможет пошевелить и пальцем. Он не запинается, не теряет концентрации, не выключается ни на секунду. В каждом его движении сквозит такая глубина и такой надлом, что Хонджун не смог бы не смотреть, даже если бы захотел. Вот только дело в том, что переставать ему совершенно необязательно.
— Еще раз, — говорит он, не давая Есану даже секунды, чтобы отдышаться.
В нем играет жадность, смешанная с восхищением — конечно, он заворожен. Конечно, помимо холодного расчета и необходимости, наблюдать за таким Есаном — привилегия. Он всегда хорошо двигался, но с таким вовлечением, с такой отдачей — ни разу. Плавность сменяется резкими выпадами, одна связка перетекает в следующую с такой естественностью, что это практически совершенно. И то, что Есан даже не на пределе своих возможностей, а уже давно перешагнул его и просто продолжил танцевать, то, что его взгляд стал стеклянным, а на мокрой, разгоряченной коже отчетливо проступили вены — это даже лучше самого чистого, самого точного, самого безупречного танца. Потому что это кроме Хонджуна никто не увидит. Он думает, что мог бы смотреть на это еще как минимум вечность. Как в той сказке, где на девочку надели туфли, и она танцевала до самой смерти. Ему ужасно жаль, что остановиться все-таки придется.
— Закончили, — говорит Хонджун, когда Есан замирает в финальной позе. Все его тело начинает бить сильной дрожью, но он продолжает стоять, наклонив голову к полу. На заднем плане заново начинается трек, но Хонджун не обращает на это внимания. Встает со стула, подходит к Есану, вставая вплотную — он может поклясться, что чувствует волны жара от его кожи. Мягко берет Есана за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Господи, какое невероятное зрелище.
— Это было с ума сойти как красиво, — говорит он ему на ухо, наклонившись ближе. Есан судорожно выдыхает сквозь зубы, подаваясь к нему всем телом, но останавливает себя, не успев дотронуться. Хонджун касается его скулы под родимым пятном губами — сухо, целомудренно, почти нежно, и перехватывает его за талию, чувствуя, как моментально расслабляются все мышцы под его ладонями.
— Завтра у тебя выходной, — говорит Хонджун, опускаясь на пол и устраивая голову Есана на своих коленях.
Ночью он довозит Есана до общежития, ведет до комнаты, искренне надеясь, что Юнхо спит крепко, и ему не придется объясняться, что он тут забыл и почему Есан не может произнести ни слова.
Иногда все идет совсем не так, как Хонджун планирует. Обычно он крутит в голове детали задолго до того, как наступает момент их встречи, в фоновом режиме, где-то рядом с вариантами костюмов, высланных дизайнером, и публичными появлениями во время тура. Ну, знаете, привычная рутина — в каком порядке выпускать заготовленные материалы во время промоушена, правильно ли продуманы песни для финального мэшапа, какой из вариантов освещения отправить на утверждение, стоит ли наступить Есану на горло ботинком вечером. У него нет особо времени остановиться и подумать, не поехал ли он окончательно крышей, поэтому их встречи просто становятся еще одной галочкой в его и без того загруженном расписании.
Сегодня тот случай, когда он особо не успевает подготовиться, ни морально, ни технически. К семи вечера он только заканчивает разбираться с половиной того, что запланировал на сегодня. В хорошие дни он просто сворачивает вкладки в своей голове и говорит — я займусь этим позже. В плохие дни вроде этого ему хочется выдрать из себя с корнями этот голос, который шипит, что он не справляется, и больше никогда не появляться на людях. Хонджун даже думает отослать Есана домой отсыпаться. Он терпеть не может начинать что-то, не продуманное до зубного скрежета со всеми возможными вариациями, а для импровизаций его мысли сейчас слишком перегружены. Это просто не может закончиться хорошо. Есан ни разу еще не просил его остановиться, но он был тем еще ненадежным рассказчиком. Все равно тем, кто понимал, что надо заканчивать, всегда был Хонджун. Есан был рад лететь в пропасть только потому, что рассчитывал, что Хонджун замедлит его падение, как он это делает всегда. Поможет. Вытащит. Сделает лучше. В этом смысл, для этого все и затевалось.
Хонджун, честно говоря, не особо понимает, когда стал относиться к тому, что они делают, как к работе. Возможно, с самого начала, и это точно совершенно нездорово, но Хонджун не может найти в себе ресурса, чтобы хоть как-то этот факт обдумать. Он просто убеждает себя, что сегодня ничего хорошего не получится, поэтому и начинать не стоит, а потом сталкивается с Есаном на подземной парковке в оговоренное время, берет его за руку и тащит к лестничному пролету.
— Помнишь, что надо сделать, чтобы я остановился? — спрашивает он, придерживая Есана за ворот рубашки. Тот, наверное, что-то понимает из его взгляда, темного и совершенно отчаянного, потому что кивает и подносит два пальца к его запястью.
— Хорошо, — говорит Хонджун, толкает его к стене и на мгновение прижимается головой к плечу Есана, пытаясь собраться хоть немного. Получается дерьмово, но знакомый запах, знакомый трепет, расцветающий под его пальцами, перекрывает все навязчивые мысли, оставляя только желание разрушить хрупкость этого момента и вырвать к чертям из тела эти красивые ключицы.
Они должны были уехать в мотель, потому что Хонджун устал испытывать судьбу, начиная сессии в публичных местах. Вместо этого он отпускает Есана и поднимается наверх, к первому этажу, зная, что Есан идет за ним следом, для этого давно уже не надо оборачиваться. Улыбается дежурно охране, рассыпаясь в извинениях, надо еще немного поработать, надеюсь, мы не причиним вам неудобств, конечно, мы приберемся и закроем за собой, когда закончим. Боже, эти мальчики совсем себя не щадят, слышит он за спиной, но публичная маска спадает с него, стоит им только повернуть направо по коридору к следующей лестничной площадке, поэтому он даже не пытается сделать вид, что ему не все равно.
Дверь зала закрывается с тихим щелчком, и Хонджун вставляет ключ с внутренней стороны, проворачивая два раза. Здесь темно и тихо, хотя зеркала и пытаются вытащить из мрака те немногие источники света, которые тут имеются. Есан ставит сумку с вещами на пол, его рука машинально тянется к выключателю, но он одергивает себя на полпути. Видно, что ему на мгновение становится сложно расцепить в голове привычную рутину и необходимость подчиняться приказам. Но он справляется. Он всегда справляется.
— Давай поговорим, — вдруг предлагает Хонджун. Тревожность расползается по его телу, и он ничего не может сделать, чтобы ее заткнуть, по крайней мере, прямо сейчас. Ему тяжело стоять на месте, тяжело не вцепиться в плечи Есана, тяжело не сделать что-то, о чем он точно пожалеет, даже если ему дозволено делать что угодно. Он делает шаг в сторону, и еще один, и еще один, пытаясь в движении выплеснуть хотя бы часть того дерьма, которое мешает ему заняться делом. Есан следит за ним, не отрываясь, но ничего не говорит о том, что видит. Выражение его лица в полумраке совершенно не различимо.
— О чем? — спрашивает Есан, когда понимает, что от него на самом деле ждут ответа.
— О чем хочешь, — говорит Хонджун. Заставляет себя сесть на пол, скрестив ноги. Успокойся, думает он. Ты сейчас сломаешь то, что и так держится на честном слове.
Есан молчит, не шевелится. Хонджун не понимает, о чем тот думает, и это сейчас сводит его с ума, хотя куда уж больше.
— Спрашивай что угодно, — говорит Хонджун. Остается надеяться, что звучит его голос сейчас не с этой жалкой нуждой, которая ему чудится каждый раз, когда он открывает рот. — Я отвечу честно на три твоих вопроса. Сядь рядом. Напротив.
Если раньше Есану требовалось какое-то время, чтобы выполнить его просьбы, то сейчас он реагирует без заминки. Подходит ближе без лишних сантиментов, садится на пол, отзеркаливая позу Хонджуна.
— Ты в порядке? — спрашивает Есан, и Хонджуну хочется засмеяться. Серьезно, три вопроса, и первый же Есан тратит на то, что вообще не должно быть его заботой.
— Нет, — отвечает Хонджун, потому что правила есть правила, он сам их придумал, да и для лжи уже осталось слишком мало места за всем тем, что они наворотили. — Я вообще не в порядке, и не уверен, что сегодня что-то хорошее выйдет. Я себя контролирую, дело не в этом, но тебе нужно больше, а не меньше, а я… Я вообще не понимаю, чем заслужил такое доверие.
— Всем, — говорит Есан тихо, не отрывая от него взгляда. — Я тебя не боюсь.
— Я знаю, — Хонджун заставляет себя проглотить смешок, застрявший в горле. — Чертовски глупо с твоей стороны.
— Я знаю, — говорит Есан, улыбается коротко, спокойно, и это такой контраст с тем, что сейчас творится в голове Хонджуна, что ему выть от этого хочется. Плохая идея, ужасная, отвратительная идея, с самого начала, что он возомнил о себе вообще, что с ним, нахрен, не так. Есан подается вперед корпусом, всматриваясь в его лицо. Поднимает руку, думая дотронуться, но снова осекает себя, как с выключателем. Хонджун мотает головой в ответ на вопрос в его глазах. Нет, Есану совершенно точно не надо его касаться сейчас.
— Еще два, — говорит Хонджун, вцепляется в свои колени, сквозь ткань впивается в кожу ногтями.
— Ты часто такое делал? — спрашивает Есан, и это удар ниже пояса. Хонджун замирает, пытаясь разглядеть в себе удивление или недовольство, они никогда вслух не обсуждали то, что между ними происходит, а Есан вышвыривает в окно это табу так буднично, будто они говорят о том, что ели на завтрак. Но почему-то его это не беспокоит совсем.
— Я… Нет, один раз. Мне не понравилось, — даже если тут лучше было бы соврать, сейчас это физически не получается. Есан наклоняет голову, в глазах вспыхивает странная смесь недоверия и любопытства. Хонджун трет висок, выдыхает, а потом продолжает говорить. — Я много читал. Показалось, что это то, что мне нужно, знаешь?
Есан кивает, пальцами обхватывает собственное запястье, с усилием сжимая. Хонджун задерживается взглядом на этом жесте. Все в нем кричит, требует — вцепиться поверх, надавить, впиться ногтями, пока это бледное лицо напротив не искривится от боли и облегчения. Но они еще не закончили.
— Так что я попробовал, — Хонджун совершенно точно забывает, что иногда лучше просто заткнуться. Слова вылетают из его рта неконтролируемым потоком, потому что он никогда ни с кем не говорил об этом, хотя он и чувствует, что теперь-то уж точно Есан пошлет его к черту. Он бы послал. — Не угадал с партнером, наверное. Стало не легче, стало хуже. Как будто в дерьме искупался. Ничего такого не было, просто от меня опять хотели шоу, а это вроде как не так должно работать. Так что я на половине закончил сцену, извинялся потом около часа, оплатил ужин и такси до дома. И на этом все.
Он не говорит вслух «пока мы не…», но это все равно очень явно читается. Есан подцепляет пальцем тонкую нитку браслета на своей руке, теребит ее рассеянно, опустив голову. За растрепавшимися прядями не видно его лица, невозможно разобрать, о чем он сейчас думает. Хонджун ерошит свои волосы, вдруг осознавая, что его пальцы перестали дрожать, а грудную клетку перестало ломить от тяжести. Вместо тревоги его накрывает мертвенным спокойствием, хотя должно было наоборот.
— Ты не жалеешь? — наконец, смотрит на него Есан, и в его глазах нет ни разочарования, ни злости. Страха тоже нет, хоть и выглядит он немного опустошенно. Три. Хонджун вертит на языке этот последний вопрос, пытаясь понять, о чем именно Есан спрашивает. Об истории, которую он рассказал? О том, что он делал уже с самим Есаном?
— Жалею только о том, что вываливаю на тебя все это, — говорит он после недолгой паузы. Это правда, и если бы ему не заморозило сейчас остатки эмоций, он бы точно покатился по спирали к привычной песне о том, что хорошие лидеры так себя не ведут.
— Это ничего, — отвечает Есан, улыбается ему мягко, но немного неуверенно. — Я же спросил.
Да, думает Хонджун. Он спросил. Три вопроса, и каждый был использован для того, чтобы он, а не Есан, почувствовал себя лучше. Это невыносимо, от этого застревает воздух в легких.
— Прости, — говорит Хонджун. Ему правда жаль, этого можно было избежать, он же знал, что будет плохо, пусть и не знал, как именно. — Я время твое потратил. Надо было по домам разъехаться.
Есан смеется. Потом затыкается, наклонившись вперед и разглядев его выражение лица.
— А, так ты серьезно, — понимает Есан, карикатурно распахивая глаза в удивлении, и Хонджуну тоже почти становится смешно. Но когда Есан снова начинает говорить, то уже звучит серьезно и собранно. — Хен, ты слишком много на себя берешь.
— Что? — тупо переспрашивает Хонджун, не уверенный, что все правильно расслышал.
— Ну мы же друзья, верно? — говорит Есан. Он смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и почему-то это воспринимается гораздо интимнее, чем все, что они до этого делали. — Да, ты помогал мне с соло, но это же не значит, что каждый раз, когда мы наедине, ты несешь за меня ответственность. Я сильнее, чем кажусь, я не сломаюсь из-за того, что у тебя плохой день и нужно выговориться.
— Я… — Хонджун чувствует себя ужасно глупо в этот момент. Есан протягивает руку и останавливает поток мыслей, просто сжав пальцы на его запястье.
— Перестань, — тихо говорит Есан, не отпуская его руку. Цепляется за его ладонь, переплетая пальцы. — Ты не становишься хуже, если иногда тебе это нужно больше, чем мне.
Потом он улыбается насмешливо, целует костяшки Хонджуна, смотря на него поверх их сплетенных пальцев.
— Может, мне даже хочется, чтобы иногда тебе это было нужно больше.
Хонджун замирает — ему как будто выбивает воздух из легких таким простым, невинным даже жестом. От того, сколько всего он несет за собой. Есан выбирает не то, что он может дать. А просто его. Он сжимает его пальцы в молчаливом жесте благодарности и отпускает. Моргает несколько раз, стряхивая остатки тревоги, а когда открывает глаза снова, то Есан перестает дышать на мгновение от его взгляда.
