Святой и дьяволица

Квартиру Малека словно придавливала тишина. Часы не тикали, холодильник давно перестал гудеть, даже уличные звуки — будто вымерли. Он сидел на полу в темноте, опираясь спиной о стену, босые ступни на холодном паркете, в руках — чашка с давно остывшим чаем, но пальцы продолжали стискивать её, будто внутри оставалось хоть что-то тёплое. В глазах — красные прожилки. Он снова не спал. Мысли, как мухи, жужжали под кожей: о себе, о его отце, и — о ней. Одри. Раздался стук. Не тревожный, очень нахальный. Короткий, как команда. Два удара. Он знал это даже до того, как поднялся и пошёл к двери. Знал, и всё же колебался. Тело дрожало от предвкушения, от страха, от той затяжной, гниющей похоти, которую он пытался задушить с первой встречи. Малек открыл. — Ну наконец-то, — сказала она и облизнула губы, как будто ждала ответа, который ей был не нужен. Зацокали каблуки, Одри переступила порог — как ветер, как угроза, как женщина, которая знала, что ей никто не откажет. Пальто соскользнуло с плеч, падая на пол, открывая короткое платье — чёрное, обтягивающее, слишком короткое для того, чтобы называться одеждой, слишком вызывающее для того, чтобы Малек мог на неё смотреть, не опуская взгляда. Он сглотнул. — Ты чего, святой мой? — она посмотрела на него искоса, проходя вглубь квартиры, её рука на подоконнике, сигарета меж пальцев. — Бледный, как твой Христос. Умер в муках, а воскрес — только ради того, чтоб я могла трахнуть его сына. Малек сжал челюсть. — Не начинай, — прошептал он, почти умоляюще. Но взгляд его всё ещё держал её силуэт. — А я уже начала, — она закурила. Тонкие струи дыма ползли по комнате, обволакивая их, как предчувствие чего-то запретного. — Ты ведь знаешь, зачем я пришла. — Ты... ты всегда приходишь ночью, — он отвернулся. — Потому что ночью ты честнее. Потому что днём ты всё ещё притворяешься, будто не хочешь меня. Она подошла ближе. Каблуки стучали по полу, её запах — сигареты, кожи и чего-то острого, горького — накрывал его, сводя с ума. Он чувствовал, как напрягается живот, как волна жара поднимается от паха к горлу, как ужасно хочется её коснуться — и как стыдно от самого этого желания. — Я не могу, Одри, — выдохнул он. — Я не должен. Уходи. — Ты никому ничего не должен. Особенно своему чёртову папочке-святоше. — Это не так просто... Одри подошла вплотную. Он почувствовал её колено между своих ног. Она прошептала: — Ты ведь хочешь меня, Малек. Скажи. Скажи, блядь, вслух. Он закрыл глаза, стиснул зубы. Сердце билось в горле. — Я... — Ты. Хочешь. Меня. — Да, — сорвалось с губ. Тихо. Беззащитно. Одри выдохнула дым через нос, словно удовлетворённая охотница. Она коснулась его подбородка, заставляя снова посмотреть ей в глаза. — Вот и молодец. А теперь будь хорошим мальчиком. Открой рот. Он не пошевелился. Она хмыкнула, убрала руку. — Ты боишься, что я разнесу твой маленький святой мирок, да? — она развернулась, медленно двигаясь к кухне. — Слишком поздно, сладкий. Я уже внутри. Пауза. Он стоял, смотрел ей в спину. Пальцы сжимались в кулаки, но Малек ничего не сказал. Решил не перечить ей, но и потакать совершенно не хотелось. — Ты только играешь мной, — сказал он. Она обернулась через плечо, её глаза блестели. — Нет, святоша. Я тебя хочу. Это не игра. Это голод. Если бы ты потрогал меня там, почувствовал какая я мокрая. Он подошёл. Нерешительно, как будто двигался сквозь воду. Встал рядом. И, впервые за всё время, сам дотронулся до её руки. — Птенчик впервые дотронулся до меня? Похвально. Не боишься, что твои пёрышки сгорят? — Я тебя хочу выпроводить, — он потянул её за запястье, шагая в сторону выхода. — Я услышала только «я тебя хочу». Он стоял вплотную. Всё внутри горело — кожа, горло, кончики пальцев. Как будто она вытянула из него воздух и заставила дышать собой. Одри смотрела на него — без страха, без стыда. Только холодное, твёрдое желание. Она облокотилась бёдром на край кухонного стола и глянула вниз, туда, где его тело предало все его молитвы. Его возбуждение не скрыл бы даже священнический подрясник, а сейчас — в спортивных штанах — тем более. — Ты встал от одного моего голоса, Малек, — усмехнулась она, медленно проводя ногтем по своей шее. — Что ж ты всё ещё строишь из себя святого, а? — Я... Я не хочу делать это так, — выдохнул он. Губы сухие. Горло царапает. — Ты играешь. Ты всегда играешь, Одри. — Блядь, да ты думаешь, я ради шутки пришла с голой задницей посреди ночи?! Одри выдохнула дым ему прямо в лицо. Он закашлялся, отвёл взгляд, а она подошла ближе. Ногти коснулись его груди, провели вниз по голому торсу, медленно, словно сдирая кожу. — Я мокрая от одной мысли о тебе, слышишь? От одной мысли. А ты тут стоишь, как девочка на исповеди. Он отступил — всего на шаг, но это был шаг не прочь, а назад, чтобы не сорваться. Одри чувствовала это. Она облизала губу, глядя в его глаза, как в зеркало, где отражалась её жажда. — Ты боишься меня? — Да, — честно ответил он. — Правильно. Я опасная сука. Но ты же всё равно хочешь меня. Он молчал как партизан, нервно поправил ткань у члена, пробуя прикрыть стояк. — Повторим пройденный материал, — Одри потянула край платья, ещё больше оголяя бёдра. — Хочешь меня, Малек. Говори это. Говори. — Да... — чуть слышно. — Громче. — Я хочу тебя. — Вот так, заебись. А теперь — руки сюда. Она взяла его ладони и положила на свои бёдра — горячие, плотные, кожа скользит под пальцами. Малек будто забыл, как дышать. Он вцепился в неё, неосознанно. Она толкнула его к стене — неожиданно сильно — и сама прижалась к нему, вдавила бёдра между его ног. — Хочешь меня — бери. Или опять будешь дрочить в душе, прикусывая губу, чтоб соседи не услышали? — Одри… — он выдохнул её имя, будто молитву. Или крик о помощи. — Ш-ш-ш... Тихо, святой. Сними с меня это, — она провела его рукой по своим бедрам, подол платья задрался выше. — Ты же так хочешь. Покажи мне. Он сделал движение вперёд, их тела сомкнулись. Руки — неуверенные, но решительные. Его пальцы скользнули под платье. Кожа под ними — горячая, бархатистая, влажная. Одри чуть выгнулась, глаза прищурились, губы приоткрылись. Он впервые коснулся её снизу. И ужаснулся от того, насколько сильно это ему понравилось. — Прости… — прошептал он. — Да ты, сука, с ума сошёл? За что?! За то, что я потекла от твоих пальцев?! Не смей просить прощения. Еби. Или отойди. Он замер. Его дыхание сбилось, губы дрожали. В голове шум: молитвы, страхи, стыд. Но в груди — жажда. И он поцеловал её. Грубо, резко. Словно хотел задушить в себе всё, что мешало. Её руки вцепились в его волосы, ногти впились в затылок. Она прикусила его губу до крови. Он застонал. — Вот так, — прошептала она, уткнувшись в его шею. — Покажи, что не зря я тебя выбрала. Покажи, на что способен мой грешный мальчик. Он поднял её, прижал к себе, она обвила его бёдрами. Платье задралось выше талии, трусики — чёрные, кружевные — она сняла их ещё в коридоре, ещё до того, как постучала. Он чувствовал это. Она пришла готовой. — Я… я не знаю, как… — Ты всё знаешь, святой. Просто не подавляй это. Он втащил её в спальню, уронил на кровать. Она смеялась, грубо, в голос. — Наконец-то! Ты не представляешь, как долго я этого хотела. — Почему я?.. — прошептал он, стоя над ней. — Потому что ты сломанный. А я люблю ломать ещё сильнее. Малек смотрел на неё, лежащую на его кровати, как на падение — роковое, неизбежное, то, от чего он молился спастись, но никогда не переставал мечтать. Её ноги широко раздвинуты, платье на талии, волосы растрёпаны. Она смотрела прямо в глаза, не моргая. — Что, святой мой, ссыкотно? — выдохнула она с усмешкой, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. — Ты ж твёрдый весь. А как до дела — вянет твоя вера, да? Он сглотнул, стоя у кровати с натянутой, как струна, спиной. Штаны давили в паху, тело дрожало, лицо горело от стыда. Но он не мог отвести взгляда. Её кожа — бархатная тьма, контрастная к белым простыням. Её голос — плеть. — Уходи, — выдавил он, словно плевал себе под ноги. — Блядь, ты опять начинаешь? — она резко поднялась, встала на колени прямо на кровати, схватила его за резинку штанов и потянула на себя. — Ты чё, до сих пор живёшь под хреновину своего батеньки? Он давно уже молится не тем бога , а ты — не его проклятый алтарник. Ты — мой. Понял? Одри потянула его на себя, он навис над ней. Малек качнул головой. Его лоб коснулся её. Он стиснул зубы. — Я грязный. — Ты возбуждён. Это не грязь, это жизнь, — она прильнула к нему губами, но не поцеловала — лишь обожгла дыханием. — Я не могу быть с тобой вот так. Грубо. Без... — Без любви? — хохотнула она. — Ты с ума сошёл, святой. Я тебя не на венчание зову. Я хочу, чтоб ты меня трахнул, а потом валялся в слезах и молил, чтобы я осталась. Понял? Его пальцы сжались на её талии. Он вдавил их в её кожу, будто хотел почувствовать, настоящая ли она. Или хотел вдавить такс чтобы она тут же исчезла, испарилась. — Я... не умею так. — Так научу, чёрт тебя дери. Расстёгивай. Быстро, — её голос стал ниже, властнее. — Сними с меня всё, или я сделаю это сама — и хуже. Одри приподнялась, он дрожащими пальцами потянулся к подолу её платья, приподнял, взглянул на неё. — Я боюсь, что не смогу остановиться, — прошептал он. Она усмехнулась и, сжав рукой его член сквозь ткань, прошептала: — А я боюсь, что ты не начнёшь. Он задохнулся. И сорвался. Губы — к её шее, зубами — в кожу. Одри вскрикнула от удовольствия и вцепилась в его спину, ногтями. Его тело наконец подчинилось тому, что внутри давно было готово. Он толкнул её обратно на кровать, дёрнул с неё платье, как зверь. Её смех был грязным и ликующим. — Вот, блядь, другое дело. Вот он, мой грешный мальчик. Он накрыл её телом, целуя, жадно, резко. Его губы обжигали, как будто он выливал на неё всё своё молчаливое вожделение, копившееся годами. Руки — на её груди, на животе, на бёдрах. Он не знал, что делает, но не мог остановиться. И всё же, даже в этой похоти, внутри Малека копился стыд. Он чувствовал, как грязь поднимается внутри, как голос отца, глухой, мерзкий, ползёт в голове: «Ты грешник. Ты слаб. Ты ничто». И потому он отстранился. — Хватит. Мы не будем… — Не вздумай просить прощения, — она схватила его за волосы, притянула обратно. — Ты внутри меня или в аду — выбирай. Он почти застонал. Его руки сжались на её коже. Она стянула с него штаны до колен. — Я не знаю, кто я, когда с тобой… — Ты мой. Вот и всё. Он вцепился в неё, будто утопал. Руки срывались с её тела, сжимали её бедра, талию, волосы. Её кожа была горячей, пахла парфюмом, никотином и чем-то адски женственным — таким, что вызывало дрожь в позвоночнике. — Малек, ну давай, — прошептала она, царапая его спину. — Сделай это грязно. Ты ж меня хочешь, как животное, ну так веди себя как животное, мать твою. Он тяжело дышал, губами касаясь её шеи, груди, живота. Он не знал, где начать — потому что хотел всё сразу. Внутри всё бушевал голос: «Ты грешник. Ты мерзок. Ты…» Одри перебила его мысли. Она приподнялась, опираясь на локти, посмотрела ему в глаза. Голос — сладкий, как у искусителя: — Знаешь, на кого ты похож сейчас? На монаха, который трахает дьявола, но всё ещё шепчет «прости меня, Господи». Он застонал от этих слов — даже не от похоти, а от того, как жгли они совесть. И тут же её рот — на его шее, её ногти — в его бёдрах, её голос — в его голове: — Шшш, всё. Ты уже не святой. Тебя отдали мне. И я сделаю с тобой всё, что захочу. Он хотел сказать «остановись». Хотел выдавить хоть какую-то границу. Но не смог. Его руки сами повели её за волосы, назад, к матрасу. Одри только рассмеялась: — Во-о-от. Вот теперь ты настоящий. Чистая похоть, без этой сраной вины. Я тебя таким и хотела. Он вошёл в неё, как будто боялся сломать — или сломаться сам. Но она только обвила его ногами крепче, царапая спину до крови. Одри шептала ему в ухо грязные, ядовитые слова. Про то, как он срывался. Про то, как он уже не сможет без неё. Про то, как всё его тело просит её, даже когда разум рвётся в клочья. И он действительно рвался. От наслаждения. От ужаса. От себя. Он двигался в ней — сперва неловко, почти болезненно. Потом жадно. С каждым движением она царапала его всё глубже — на коже, на сердце. Он прикусил её плечо. Сжал её грудь. Схватил её за горло. Он никогда не думал, что способен быть таким. Именно этим она и наслаждалась. — Вот ты какой, мой святой мальчик, — стонала она. — Смотри, как тебе нравится быть грязным. Нравится же, да? — Да... — выдохнул он, весь в поту, захлёбываясь. — Да... — Скажи громче. Громко, блядь, так, чтобы твой отец услышал нас в церкви. — Да! Мне нравится! — Вот и славно. А теперь кончи для меня, мразь. Одри ощущала его пик, поэтому так и сказала. Она знала, через перевозбуждение, Малек не сможет долго её трахать. И он не выдержал. Тело выгнулось, он уткнулся лбом ей в ключицу и простонал, как на исповеди. Всё нутро его горело, будто он сгорал изнутри. И в этом пепле — только она.

***

Проснулся он от холода. Лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Тело ломило, простыни были сброшены на пол, окна закрыты, но воздух — сырой, стоячий. Он сразу понял, что она ушла. В груди что-то сжалось. Он медленно повернулся на бок. Кровать — пустая. Никакой записки. Никакого запаха. Никакого следа, кроме царапин на его спине и липкой тишины. Он провёл рукой по глазам, сдавил двумя пальцами переносицу. Ладонь тряслась. В голове — гул. Страх. Тошнота. И стыд, обжигающий. Такой, будто он снова семилетний мальчик, стоящий перед отцом в подвале, где на стене висел крест вверх ногами. — Вот я кретин, — выдохнул он и сел на край кровати. Тело ещё болело — не от физического, а от эмоционального опустошения. Всё, что вчера казалось возбуждением, силой, жаждой — теперь висело на нём, как клеймо. «Ты сломался. Она тебя трахнула — и ты ей даже не нужен теперь.» Он схватился за голову. Сердце стучало в горле. Он не знал, был ли это секс, насилие, любовь или гибель. Он только знал: её рядом больше нет.

***

Церковь пахла старым деревом, воском, ладаном и чем-то влажным — будто стены впитали в себя исповеди и страх. Сотни свечей отсвечивали золотом по мраморному полу, иконы смотрели сверху вниз — сурово, молча, как свидетели каждого греха, от которого не скрыться. Малек вошёл тихо, опустив голову. Тело ломило после бессонной ночи, плечи гнулись от тяжести чего-то больше, чем просто плоть. Всё в нём орало: «Я не должен быть здесь». Но всё равно пришёл. — Ты опоздал. Где ты был? — голос отца раздался мгновенно, ещё до того, как он успел пройти к алтарю. Голос был сухим, как кожаный ремень, и звучал не как вопрос, а как обвинение. Священник стоял у бокового входа, в облачении: длинная тёмно-красная ряса, серебряный крест, сжатый в руке. Его лицо было как резьба — суровое, не старое, но будто высушенное. Глаза — стальные, холодные, не мигающие. Малек опустил взгляд, как делал всегда. — Я… гулял. — Ты «гулял»? — в голосе отца не было удивления, только презрение. — Во сколько домой вернулся? — Не сильно поздно. Как только стемнело. Малек сжал кулаки. Он хотел соврать. Но не мог. — От тебя пахнет. — отец шагнул ближе. — Чем? — удивился Малек. — Правильнее было бы сказать «кем»! Молчание. — Отвечай, сын. — Я не понимаю о чём ты. Тишина повисла, даже свечи казались замершими. И потом — удар. Не рукой. Но словом. Тяжёлым, точным, как нож. — Женский парфюм, сигаретный дым. Ты падал низко, сын. Но теперь ты — в грязи по горло. Ты воняешь похотью, как прокажённый. Неужели ты правда веришь, что тело стоит больше, чем дух? Малек зажмурился. Он был взрослый, но сейчас — будто 10. Отец всё ещё был его богом. И его палачом. — Я не… это случайность. — тихо сказал он. — Случайность? Надеюсь дьявол не раздвигал перед тобой ноги. Или ты позволил дьяволу встать между ногами и трахнуть твою волю? — Не позволил, отец. Малек отвернулся. Он хотел уйти. Но ноги не слушались. — Вот и славно. Сегодня ты исповедуешься. Проповедь читаю я. И ты будешь слушать каждое слово. Может, хоть одно из них вытравит твоё животное нутро. Остаток времени Малек не попадался на глаза отца. Он готов был делать всё, что угодно, лишь бы не встречался с ним. Даже драить полы. Когда отец вышел к кафедре, церковь уже наполнялась. Люди входили — кто по привычке, кто от страха, кто от чувства вины. Горожане с потёртыми лицами, пожилые женщины в чёрных платках, дети, которых сажали на колени. Малек сидел в первом ряду, опустив голову. Лоб — в поту. Руки — на коленях. Он не слышал слов. Только звенящий внутри стыд. «Ты — ничтожество. Ты грязный. Она смеялась, когда ты дрожал. А ты ей дал себя. Ты слаб...» Голос отца звучал, как молитва с приговором: — …ибо тело слабо, а душа — тем более. И когда ты поднимаешь глаза на соблазн, ты уже проиграл. Блуд — первый путь к погибели. Греху нравится маскироваться под желание. Но знайте: дьявол всегда приходит в облике самого вожделенного. И тут… Малек поднял глаза, глянул назад через плечо. Что-то словно тянуло его. Она. Сидит. Спокойно. В четвёртом ряду с конца, на другом краю церкви. Чёрное платье. Без рукавов. Никакого платка. Колени на виду. Губы накрашены. В руках — маленькая книжечка, будто молитвенник, но он точно знал: это сигаретная пачка. Её глаза — прямо на нём. Она чуть склонила голову, будто спрашивала: «Скучал, святой?» Он вцепился в край скамьи, ногти впились в дерево. Малек не знал — сон это или безумие. Как она тут оказалась? Как она СМЕЕТ?! Он смотрел на неё, а она — медленно провела пальцем по губам, будто слизывая с них что-то грешное. И потом прошептала одними губами, но он её понял: — «Ты во мне всё ещё». Он вскочил. Все головы повернулись. Отец замер на кафедре, взглянув вниз. — Малек! — жёстко, резко. — Сядь. Он стоял, будто в трансе. Одри чуть кивнула, встала, поправила платье — и, не скрываясь, пошла к выходу, проходя мимо всех. Никто её не остановил. Отец посмотрел на сына: в глазах — ярость, холод, догадка. Кто она? Малек просто вышел следом.