Святой и дьяволица

Он вышел из церкви, как будто его вытолкнули. Воздух снаружи был сырым, холодным, но легче не стало. Наоборот — всё тело сжималось от злобы. По вискам стучало: стыд, стыд, стыд. Он чувствовал, как на нём висел взгляд отца, прихожан. Даже сейчас, когда между ними были стены. Одри стояла у края лестницы, у соседнего здания. Сигарета в губах. Одна нога выставлена вперёд, платье снова задралось выше допустимого. Она выглядела так, будто вышла из клуба, а не из дома Господа. Она смотрела на него — и улыбалась. Нагло. Медленно. Ядовито. Малек сердито подошел к ней. — Ты выглядишь так, будто вот-вот снова кончишь, — она выпустила дым и слегка склонила голову. — Что, не ожидал меня увидеть в святом притоне? Думал, я расплавлюсь у входа? Главное не кропи святой водой. Малек глядел молча. Жёсткий шаг, напряжённые плечи. Он остановился перед ней, и голос сорвался с губ не словами, а рычанием: — Ты не должна была приходить. — Почему? Потому что я слишком пиздатая для ваших свечек? — она щёлкнула пепел с сигареты на землю. — Или потому что, когда ты слышишь слово «грех», у тебя встаёт, если я рядом? Он резко схватил её за руку. Сила в его пальцах была неприкрытой. Она дернулась — не от боли, а от удивления. Малек прижал её к стене, прижав запястье к кирпичной кладке. Их тела почти соприкасались. Голос — низкий, сдавленный: — Ты играешь с тем, чего не понимаешь. — Ты сам не понимаешь, как сильно ты хочешь, чтоб я продолжала. — Я не шучу, Одри, — он наклонился ближе, губы почти касались её щеки. — Уходи. Оставь меня. Закрой эту дверь. — Нет, — коротко, с вызовом буркнула она. — Я только начала её открывать. И, если хочешь знать, мне понравилось, что внутри. Особенно когда ты на коленях. Он сжал руку сильнее. — Я сломаю тебя, если ты продолжишь. — Ой, да? А может, ты сломаешься сам? — она прижалась бедром к нему. — У тебя стояк от злости, святой. Признайся. Тебе нравится, когда я вызываю в тебе то, что ты так старательно прячешь. Он отшатнулся. Резко. Грудь вздымалась. Он чувствовал — ещё секунда, и он либо ударит стену, либо её, либо себя. — Я больше к тебе не вернусь. То, что было… — То, что было, было охуенно, — она прервала его. — Это был грех. — Это было настоящее. Всё остальное — твой дешевый спектакль перед дохлым богом. Он подступил снова, в глазах — вулкан. — Я клянусь, если ты ещё раз приблизишься к церкви… — Что? — она прижалась к нему бедром, едва заметно двигаясь. — Ты меня изгонишь? Или опять трахнешь до потери дара речи? Он сжал зубы. Глаза метались по её лицу: губы, глаза, линия шеи, ключицы. «Сломаю. Убью. Поцелую. Возьму снова. Остановись. Не останавливайся.» Он резко развернулся. — Я не должен тебя хотеть. — А я не должна быть живой. Всё нарушено, милый. Давай уже жить с этим. — Уходи, — тихо, почти мёртво. — Только если ты честно скажешь, что не хочешь меня. Скажи это, и меня не станет. Он обернулся. И промолчал. Она ухмыльнулась. — Вот и всё, святой. Что и требовалось доказать. Видишь, как просто? Ты уже мой. Она шагнула ближе и, прежде чем он успел отреагировать, поцеловала его. Грубо, с напором, так, что он отшатнулся. — Это твоё «Аминь», красавчик. Увидимся.  И, бросив сигарету, развернулась и пошла прочь. Каблуки отбивали чёткий, уверенный ритм по каменной плитке. Он остался стоять на месте. Церковь встретила его тишиной. Почти все уже разошлись. Воздух стоял тяжёлый — как воск, что застывал в подсвечниках. Свет пробивался сквозь витражи, разрезая пространство на пыльные куски. Всё казалось нереальным, будто он вернулся не в храм, а в сон. Малек прошёл вдоль скамей медленно. Всё внутри него гудело. Лёгкие будто отказывались дышать. Он чувствовал: она оставила на нём след. Запах. Жар. Царапину где-то под кожей, и много ссадин на коже. Господи, если отец увидит его шрамы на спине… Но он не пошёл за ней. Нет. Он выбрал стыд. У алтаря стоял отец. Снимал облачение — молча, как хирург после операции. Его движения были методичны, чётки. Ритуал даже в снятии одежды. Всё по правилам. — Ты вернулся, — сухо, даже не обернувшись. — Да. Малек встал на несколько шагов ближе. Смотрел на отца, как на чью-то статую — недвижимую, но всё равно угрожающую. От него пахло ветхими страницами, потом, ладаном… и чем-то ещё. Страхом, возможно. — Ты ушёл во время Слова. Ты позоришь меня. Позоришь себя. — Я знаю. — И не пытаешься оправдаться? — Нет. Мужчина задул свечу. — Что за шлюха, за которой ты бросился? Слова неподходящие этому святому место вырвались из уст отца. Малек посмотрел в окно: там монахини копошились в саду, красили фонтан, приводили внутренний дворик в порядок. — Я… не знаю. — Не знаешь?  — резко повернулся мужчина. — Ведёшь себя как животное. За короткой юбкой как дворовой пёс гоняешься. — Я… пытался сказать ей, чтобы она убиралась. — Пытался, — холодный смешок. — Ты думаешь, дьявол уходит, когда его просят? Он смеётся в ответ. А ты… ты только ждёшь, когда он снова подползёт ближе. Отец обернулся. Встал напротив. Смотрел в глаза. И что-то в его взгляде… было жестоким. Почти жадным. — Она сидела здесь. Прямо на святом месте. Среди паствы. Ты дал ей эту власть. — Я не звал её! — сорвалось. — Но ты открыл дверь. Этого достаточно. — Я не хотел… — Ты хотел. И ты хочешь до сих пор. Малек дрожал. От ярости. На себя. На отца. На неё. На Бога, если тот смотрел. — Тогда что мне делать? — выдохнул он. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, отец? Запер её? Сжёг? Исповедался сто раз? Я не могу вычистить то, что уже внутри меня. Отец подошёл ближе. Его голос стал ниже. — Ты можешь бороться. Или ты можешь сдаться. Но если ты сдашься — знай, она заберёт тебя не только телом. Она выпьет твою душу. Она не человек. Дьявол. Дьявол. Дьявол! Отец словно призывал демона. Он произносил слова, которые были недоступны для церкви. Малек опустил глаза, как будто вынырнул после долгого погружения. Всё болело. Мысли путались. Отец смотрел на него, как судья. — И это значит, ты проиграл, если ещё раз свяжешься с женщиной! Запомни, между ног у девок — Ад и тьма. Даже не думай заглядывать туда. Малек опустился на колени. На холодный камень. Он положил руки на колени, не молился. Не знал, как просить сейчас прощения. Он просто сидел и молчал, как будто ждал чего-то. Или кого-то. «Она ждёт меня. А я сижу тут, как последний жалкий раб. Господи... я не знаю, где Ты. Но я знаю, где она. И я знаю, как пахнет её кожа.» Воздух в саду был пропитан осенью. Сухие листья шуршали под ногами, как прошептанные проклятия. Малек работал молча — сгребал золото клена и гнилое бронзовое тело липы в большие мешки. Его ладони давно стерлись в мозоли. Спина ныли, но боль была… приятной. Земной. Единственным реальным, что он сейчас чувствовал. Рядом проходили монахини. Вели разговор тихо, сдержанно. Иногда кивали ему. Он кивал в ответ. Ни один из них не знал, что творилось в его голове: «Я почти слышу, как она шепчет мне под кожу…» «Ты думаешь, испачкался? Нет. Я тебя раскрыла». Он прервался, когда за плечом раздался голос: — Малек! Это был Илия — младший служитель. Совсем мальчишка, с лицом, ещё не тронутым щетиной. Он бежал, запыхавшись. — Отец зовёт тебя на исповедь. Сейчас. Срочно. Он был зол… Малек кивнул и поставил грабли у дерева. Исповедь. Уже знал, что ничего не скажет нового. Что язык снова споткнётся о ложь. Или — затрясётся на правде. Он вошёл в церковь, прошёл вдоль алтаря и направился к исповедальной кабине. Деревянные перегородки отбрасывали узкие полосы тени. Он приоткрыл дверь и вошёл в тесное пространство. Отец должен быть за решёткой напротив. Но там — пусто. — Отец?.. Тишина. Он остался внутри. Может, задерживается. Может, проверка. Или… И в ту же секунду дверь исповедальни распахнулась, словно ударом ветра. Малек едва успел повернуться: она была тут. Одри влетела, как буря. Как кошмар, от которого не просыпаешься. — Прости, святой. Показалось, тут исповедуют только самых грешных, — её голос был тёплым, влажным, как дыхание в шею. Она шагнула внутрь, закрывая за собой дверь. Кабина захлопнулась. Тесное пространство стало ещё теснее. Воздух — жарче. Он отступил назад, плечами ударившись о деревянную стену. Сердце застучало. Не так, как при страхе, скорее как при падении. — Ты не можешь быть здесь, — говорил он серьезно, глядя прямо, стараясь избежать её глаз. Она наклонилась ближе. Слишком близко. — Одри… — он глотнул слюну. — Выйди. — О, я вошла не ради вежливости, святой. Она подошла ближе. Их тела почти соприкасались. Он чувствовал: её дух — горький табак, сладкая помада, и что-то… запретное. Греющее пахоту внизу живота, даже если ум отчаянно кричит: «нет, нет, нет.» — Ты пришёл раскаиваться? — прошептала она. — А за что? За то, что хотел меня на коленях прямо под крестом? Или за то, что всё ещё хочешь? Он вздрогнул. Голос её был как яд. Сладкий. Слова касались его, как пальцы, хотя она едва не тронула. — Я не должен с тобой говорить. — Но ты хочешь. — Говори тише! Нас услышат. И вообще… проваливай. — А ты — всё ещё лжёшь. Даже себе, — она провела ногтем по дереву, рядом с его лицом. — Я не искушение. Я — откровение. — Зачем ты здесь, Одри? — выдохнул. — Потому что ты всё ещё сдерживаешься. Потому что я хочу посмотреть, как ты сорвёшься. Потому что ты мой. Он дрожал. Его рука невольно дёрнулась. Теснота кабины казалась клеткой. Или… лоном. Было страшно быть пойманным с поличным. Было жарко. Было восторженно отвратительно. — Я молюсь, чтобы ты ушла, — прошептал. — Я — то, за что ты молишься. За что молится твой отец. Ты просто не хочешь признать это вслух. Она наклонилась ближе. Губы рядом с его ухом. — Произнеси свой грех, Малек. Или я напомню тебе его вкус. Он закрыл глаза. Пальцы впились в дерево. Ещё чуть-чуть, и он…сорвётся. Прямо тут, в храме. Одри опустилась на колени. Теснота исповедальни стала теснее, чем грех. Малек отшатнулся, ударившись спиной о стену, но она уже тянулась к подолу его рясы. Пальцы, как пламя. Движение — дерзкое, намеренное. Он резко выдохнул. — Не вздумай! — Тебе не нужно ничего говорить. Я знаю, — её голос был мягче, но внутри звучала угроза. Не физическая — глубже. Пугающе притягательная. И вдруг — звук с другой стороны. Щелчок. Скрип двери. Голос отца. — Малек? Ты здесь? Малек застыл, резко сел. Одри тоже замерла. Но она — первая пришла в движение. Положила палец на свои губы, касаясь нежно, маняще. Губы её были приоткрыты, в них читалось «не дыши». Малек хотел встать. Хотел крикнуть, убежать, испариться. Но он остался. Сидел. Деревянная скамья под ним скрипнула. Он чувствовал её дыхание у своих ног. — Ты готов исповедаться, сын мой? — раздался голос отца из-за перегородки. — …Да. — Скажи, в чём ты провинился? Малек сжал подлокотники. Пальцы побелели. — Я... я чувствовал похоть. — Конкретнее. Не стесняйся, сын мой. Господь уже всё видел. Пауза. Одри не двигалась. Но он чувствовал её. Острее, чем любого Бога. — Я касался… мысли о женщине. — Ты пал сердцем? Или телом? — Я пал… — он задохнулся. — Сердцем. Отец молчал. Малек не смел признаваться отцу об ночной интрижке с Одри. Он слышал лишь своё дыхание. Одри не говорила ни слова. Но ей и не нужно было. Она — была внутри него, как тайна, от которой не убежать. — Ты знаешь, к чему ведёт этот путь, — наконец произнёс отец. — Знаю. — И всё равно идёшь по нему. — Я… не знаю, как остановиться. Отец вздохнул. — Ты должен выбирать. Каждый день. Каждый час. Ты с Богом — или против. Малек закрыл глаза: «Если я с Тобой, Господи... почему мне кажется, что я сгораю рядом с ней?» — Ты понимаешь, что сатана не приходит с рогами, сын мой? — голос отца с другой стороны решётки был глух, как будто звучал из-под земли. — Он приходит с желанием. Он дышит тебе в ухо, когда ты думаешь, что остался один. Малек сидел. Он почти не дышал. Одри — всё ещё стояла на коленях перед ним, будто тень, будто желание. Она не касалась — но была слишком близко. Его бедра были напряжены, тело будто выбросило ток под кожу. И тут он услышал её голос. Тихий. Грубый. Шепотом. Только для него. — Слушай дальше, святой. Давай. Пусть он льёт тебе эту вонючую мораль, а я буду смотреть, как ты корчишься от оргазма. — Одри… — прошипел он одними губами. — Что? — усмехнулась. — Ты же любишь, когда тебя ломают. Сначала он — словами. А потом я — всем остальным. Сердце Малека билось так громко, что он не слышал, дышит ли вообще. Одри слегка приблизилась, подползла на коленях, как рабыня. — Скажи вслух, чего ты хочешь. Скажи: «я хочу её» — и, может, Господь простит, — отец продолжал, даже не подозревая, как близко стояла тьма. Одри провела пальцем по его голени. Он вздрогнул, напрягся, схватил её за кисть, пытаясь отбросить руку. — Сука, ты весь дрожишь. Мне нравится. Слушай его, давай. Пусть отец наставляет, пока ты думаешь, как бы вдавиться в меня. — Прекрати... — едва слышно шептал Малек. — Прошу. — Ты слабак. Святой слабак. Вот за это я тебя и хочу. Убежать некуда. Пространство — тесное, дыхание её — как проклятье. Он слышал голос отца: — Если ты откроешь сердце греху, сынок, он не оставит тебя. Он войдёт в тебя. Навсегда. — Тебе идёт страх. Ты выглядишь таким чёртовски честным, когда боишься себя, — слащаво сказала Одри. — Ты же хочешь. Внутри тебя весь этот гнев, похоть, вонь молитв и желание трахаться на исповедальне. Малек приподнялся, но Одри надавила на его торс и он сел обратно. Он не сдержал тихий стон. Отец с другой стороны замолчал — на мгновение. Возможно, услышал. — Ты в порядке, сын мой? — спросил тихо. — Да... я… — Малек сглотнул. — Я чувствую стыд. Одри усмехнулась. Её рот оказался рядом с его бедром. Она одной рукой нащупала язычок молнии и тихо расстегнула её, насильно стянула штаны. Ткань упала на кроссовки. — А я — наслаждение, — шептала Одри, пробираясь под мантию. — Почувствуй нас обоих. Попробуй выбрать. — Я слышу твою тяжесть, сын мой. Она лежит в голосе. В теле. В духе. Ты позволил змею войти в себя, и он теперь шепчет тебе на языке плоти, — отец говорил с пафосом старого проповедника, но голос его дрожал. Он чувствовал, что сын слабеет. Он просто не знал — насколько. Малек не смотрел на неё, но ощущал Одри каждой клеткой тела. Она не говорила больше. Не усмехалась. Её рот был занят его членом. Она сидела у его ног, словно молитва, которую нельзя произнести вслух. Одри водила языком по твёрдой плоти, задевая головку. Малек запустил пальцы в её волосы, он боялся, что она — это всё, что он теперь слышит. Отец продолжал: — И когда ты примешь её, ты умрёшь для света. Ты умрёшь для веры. Ты станешь тем, кто не имеет имени. Ты будешь жить, но гнить изнутри. «Я уже гнию…» — хотел сказать Малек, но язык не шевелился. Он чувствовал тепло — почти обжигающее — под коленями, у бёдер, внизу живота. Оно не просилось наружу — оно давило изнутри. Он потел. Горел. Дышал часто, но старался скрыть это. — Продолжай, отец… — сказал, с трудом сохраняя голос. — Ты избрал путь мученичества. Но если твоя боль сладка тебе — это не боль, это разврат. Покайся. Скажи мне правду. Одри двигалась всё быстрее, оставляя мокрые следы на нём, затем подняла глаза на него. В них не было ни стыда, ни покорности. Только вызов. Она знала, что делает. Она не нуждалась в словах. И тогда — тихо, с почти злобным наслаждением, она шепнула: — Тебя никто не слышит, кроме меня. И ты ведь этого хотел. Чтоб я была внизу, пока он — наверху. В твоей голове. В твоей душе. А я — вот здесь. Ближе. Реальнее. Грязнее. Он задохнулся. Одри продолжила: — Я слышу твой страх. Он вкусный. Как предвкушение перед первой каплей крови. — Малек, — строго повторил отец. — Говори. Малек закрыл глаза. Каждое слово отца звучало, как гвоздь в гроб. Одри проникла глубже, остановилась у самого основания, задержалась на несколько секунд. Мышцы на животе Малека напряглись. — Я… впустил её, — жалостливо ответил Малек, сдерживая стон. — Кого? Имя. — Женщину. — Это не имя. Но он не назвал. Не мог. Как будто, назвав её, он сделает всё реальным. Будто назвав её имя, сам господь Бог, захочет её. В этот момент Одри склонилась ниже. Он почувствовал, как её волосы скользнули по его коленям, как её пальцы коснулись внутренней стороны бедра. Он вздрогнул, сжал губы в тонкую полоску. Звук вырвался — и был почти стоном. — Ты болен, — сказал отец. — Но Господь лечит. Только если ты захочешь быть вырван с корнем. Малек открыл глаза. Посмотрел вниз. На неё. Одри медленно приложила палец к губам. «Молчи». — Покайся — и ступай. Господь ещё стерпит тебя, сын мой. Голос отца был всё дальше, всё тише. Скрипнула дверь. Кабинка исповедальни содрогнулась от шагов — и затихла. Малек остался. С Одри у его ног. С дыханием, застрявшим в горле. Он не шевелился. Глаза смотрели вперёд, но зрачки дрожали. Всё внутри сжалось, как струна. А она всё ещё стояла на коленях. — Ну что, святой, — прошептала Одри. — Теперь твой выбор — без свидетелей. Он медленно опустил взгляд. Одри — лицо в полумраке, волосы растрёпаны, губы приоткрыты. И тот самый взгляд: не просто вызывающий. Притягивающий. Как пламя, которое уже греет ладони, но ещё не жжёт. — Ты… — прошептал он. — Ты же… ты издеваешься. — Нет, Малек. Я — твоё «да». — Проваливай. — Ты же не хочешь, — она держала в руке его твердый член. Сжала его так, что тот дёрнулся. — Уходи… пока я… Он не закончил. Одри резко поднялась. На коленях, по-прежнему, но ближе. Приблизилась к нему, и теперь её лицо было напротив его. — Что? Пока ты что, а? Сорвёшься? — Замолчи. — Слишком поздно, Малек. Я давно говорю за тебя. А ты слушаешь. — Я — не твой. — Твой стон сказал обратное. Она потянулась — медленно. И пальцами провела по его груди, по пуговицам рясы. Он не отстранился. Одри усмехнулась — не победно, а… хищно. Как будто он — не мужчина, а трофей, который просто не понял, что уже проиграл. — Хочешь знать очередную правду? — она прошептала, притянув его за шею, к себе, ближе. — Ты из тех, кто рвёт себя на алтаре, чтобы только не признать, что хочет грязи. А грязь — она честнее, чем твои молитвы. Он схватил её за запястье. Жестко. Почти с гневом. Но не оттолкнул. Он не мог. — Мне противно… — прошептал он. — Но я не могу… — Вот и весь ты. Противно — но нужно. Мерзко — но тянет. И тут — он сорвался. Резким, отчаянным, будто это был прыжок в пламя. Он рванул её к себе, с такой силой, как будто пытался сломать и спасти одновременно. Их губы встретились в поцелуе не любви — войны. Она застонала — коротко, довольная. А он — впился в неё, будто ненасытный. Одри вздрагивала под его руками, обвив его шею, насмешливо царапая ногтями кожу под рясой. Задевая вчерашние шрамы на его спине. Он дрожал — от желания, от ужаса, от ненависти к себе. — Вот так, святой. Так и падают, — выдохнула она, прижавшись к его губам. — Со вкусом дыма и лжи. Он остановился. На секунду. Её пальцы лежали на его груди. Он слышал, как она дышит. — Я уйду сейчас. Ты конечно захочешь преследовать меня. Но не нужно. — Иди. — А тебя не смещает, что ты не кончил? — Иди уже, — малек поднялся, подтягивая штаны. — Видимо не смущает, — хмыкнула Одри. — Что ж… до встречи, мой святоша.