Второй шанс

— До свидания миссис Уизли! — миловидная девушка по имени Сили заглянула в кабинет и получив кивок от Гермионы скрылась за дверями. Когда глухой стук чужих каблуков стих, она достала стакан и бутылку огневиски, щедро налила и залпом выпила почти всё. Холодный напиток жёг горло, заставляя её жмуриться в попытке подавить тошноту; он растекался внутри, словно лава, вызывая дрожь. С того злополучного сна прошло две недели. Первые дни Гермиона почти забыла о нём, погрузившись в домашние хлопоты и заботу о дочерях. Бросив взгляд на стоявшую на столе фотографию, она не смогла сдержать улыбки. Две голубоглазые девочки широко улыбаясь обнимали её самому, прижавшись губами к щекам по обе стороны жмурясь на солнце. Однако, когда всё успокоилось и рутина вновь накрыла её дни, бывшая мисс Грейнджер вновь ощутила как внутренности переворачиваются, когда мысли наполняются школьными воспоминаниями. Запуская ладони в собственные волосы, Гермиона тяжело вздохнула и прикрыла глаза, позволяя мыслям вернуться к образу Паркинсон. К бледной кожи, хриплому шепоту, к тонким запястьем, к горячим губам и тяжёлому дыханию над ухом. — Мерлин! — Гермиона скрипит зубами, оттягивая волосы на затылке, словно тупая боль поможет выбросить из головы навязчивые мысли. С окончания войны прошло ровно пять лет, шестнадцать дней и три часа. Не то, чтобы она считала каждую секунду, просто это то, что отпечаталась на ней как клеймо, поверх надписи сделанной когда-то Беллатрикс. Она вышла замуж за Рона Уизли, родила двух прекрасных дочерей, и теперь всё шло к тому, что она станет новым министром магии. Их жизнь с Роном не была идеальной, конечно первые два месяца они буквально утопали в друг друге. Уизли показал себя с самой романтичной стороны, проявляя всю свою заботу и при этом сохраняя тот юношеский максимализм, который когда-то раздражал Гермиону до чёртиков. Он оставался простым, свободным и честным — а после рождения близняшек и вовсе стал идеальным мужем и отцом, души не чаявшим в дочках. Он любил их безгранично, и они отвечали ему тем же — всегда тянулись к нему. И хотя Гермиона любила их также сильно, однако заметить разницу для матери было легко. Она до сих пор винила себя за это — за то, что не умела быть такой же тёплой, как Рон, за то, что даже в объятиях дочерей иногда чувствовала себя чужой. Их жизнь была спокойной и предсказуемой. Со стороны семья Уизли казалась идеальной — но Гермиона всё чаще ловила себя на чувстве, будто играет чужую роль. По началу это было совершено не заметно, однако когда это случилось она сказать не может. Возможно это произошло, когда после медового месяца они вернулись в магическую Британию и выбрались с Гарри в Хогвартс, чтобы вспомнить учебные деньки, Гермиона увидела знакомые зелёные глаза. Такие же яркие, наполненные раздражением и призрением ко всему вокруг. А может это произошло, когда Рон уложив дочерей спать обнял её со спины, аккуратно поцеловал за ухом и от этого у неё всё внутри внезапно было против подобных действий. Тогда она впервые отказала ему в близости. Или же это произошло, когда Гермиона отмечала рождество с семейством Уизли. Громко, шумно и практически всю ночь. Тогда они впервые после войны собрались все вместе на именитой усадьбе, которую семья Уизли купила спустя год после всех событий. Выйдя из душного шатра, она ушла в дом и поднявшись на крышу застала там Гарри, который стоял рассматривая звёзды. Они не говорили толком, но его тихое "а все ли мы сделали правильно?" Осело где-то внутри, а после звенело в ушах, пока она разглядывала спину спящего Рона на соседней половине кровати. Ответа ни тогда, ни сейчас Гермиона не смогла дать. Разлепив глаза и бросив взгляд на часы, Гермиона вновь вздохнула. Она была одна из последних, кто уходил из министерства, оправдывая тем, что много работы и никто не спрашивал какой. Конечно, образ героя войны, величайшей ведьмы столетия, доверенным лицом Избранного и первым претендентом на пост министра давал свои плюсы. Наблюдая за тем, как стрелка медленно переходит на цифру 12, она встаёт из-за стола, собирается и покидает кабинет. Однако вместо привычного маршрута она свернула в тёмный коридор, проходя несколько шагов и шепчет заклинание. Вытягивая палочку, Гермиона задерживая дыхание, ощущает как дрожь нагоняет тело, а сердце ускоряет ритм. "Спокойствие. Даже если тебя поймают, ничего не сделают. Тебе уже не тринадцать, ты взрослая женщина", - твердила она себе как мантру, пробираясь к заветной цели. Свернув на первом повороте, Гермиона прошептала ещё одно заклинание и подняла руку выше, освещая вереницу дверей, тянувшихся вдоль стены. Архив, созданный сразу после войны, был запечатан и строго запрещён для посещения всем, кроме министра. Здесь хранилось всё, что имело хоть какое-то отношение к Волан-де-Морту, войне и тем, кто был с этим связан хотя бы мыслями. Она не понимала, зачем понадобилось собирать эти материалы, но сейчас была этому лишь рада. После победы Гарри авроры схватили почти всех пожирателей смерти. Кто-то гнил теперь в Азкабане, кого-то убили при задержании, некоторые покончили с собой, сохраняя верность тому, чьё имя теперь было как сказка. Но были и те, кого так и не нашли. Министерство, конечно, скрывало этот факт, но Гермиона подозревала, что кое-кого Гарри спрятал лично. Особенно тех, кто когда-то ходил с ними по одним коридорам Хогвартса. Остановившись у заветной двери, девушка судорожно выдыхает и впервые за весь этот безумный поход её посетила мысль: зачем? Столько лет она даже не заикалась о подобном - ни в словах, ни в мыслях. Тряхнув головой, окончательно испортив идеальную прическу, Гермиона шепчет ещё пару слов и услышав заветный щелчек ощущает, как сердце пропускает удар словно перед очередным заседанием суда. Внезапно стало страшно. Не так, как в бою, а глухо, подло - словно за этой дверью ждали не документы и артефакты, а живые драконы. Дома её ждали остывший ужин, Рон у телевизора (единственная магловская вещь, к которой он прикипел душой), и дочки, уже видящие десятый сон на втором этаже. Но вместо тёплого света гостиной её пальцы сжали ручку, и дверь открылась, выпустив облако чернильной пыли и забытых кошмаров. Небольшая комната была поделена на две части, которую разделял длинный стол. На одной стороне в ряд хранились исписанные листы, старые пергаменты и новые документы, даже виднелись папки. С другой стороны были коробки, стоящие на железных стеллажах, до верху забиты самыми разными объектами и подписаны от руки. На самом же столе виднелась лишь одинокая лампа, да лёгкий слой пыли напомиющий о том, что здесь никто не имеет право появляться. Замерев у двери, Гермиона задумалась над тем, что ей действительно нужно здесь и зачем. Разглядывая помещения по третьему кругу и не найдя ответы на свои вопросы, она аккуратно подошла к столу. Отодвигая скрипучий стул и укладывает на него вещи, та вновь прошлась взглядом по помещению. Следом Гермиона делает шаг в левую сторону, разглядывая каждую полку, что хранила воспоминания о прошедшем ужасе. Касаясь кончиками пальцев пожелтевших листов, словно погружаясь на глубину океана. Вот документы рассказывающие о кристражах, а вот на верхней полке папка с историей Дамблдора. Чуть ниже пару допросов и карты с пометками мест захоронения, бывших убежищ пожирателей и даже самого ордена. Разглядывая каждую в отдельности, девушка невольно вспоминала происходящее с их стороны, со стороны детей, которым слишком рано пришлось повзрослеть. Пройдя в самый дальний угол, девушка остановилась уперев взгляд в чёрную папку, самую свежую и новую из всех, которые были здесь. Почему в голове вспыхивают воспоминания о кричащих учебниках и книгах из запретной секции библиотеки Хогворста. Гипнотизируя предмет, Гермиона ярко видела картину того, как взяв его в руки и не правильно пройдясь ко корешку эта папка вдруг начнёт кричать, а после затянет в себя. В воспоминания. В страхи. В прошлое. — Здесь же ничего такого не будет. — Шепчет она сама себе, аккуратно касаясь папки пальцами. Прижимая сначала кончики, а после обхватывает её полностью. Медленно вытаскивая её с места, Гермиона в очередной раз задерживает дыхание. В ушах слышен стук сердца. — Как же это глупо. Резким движением она развернулась к столу, будто отрывая пластырь. Яркий свет лампы залил страницы. Сначала буквы плыли перед глазами, неразборчивый почерк министра превращался в чёрное месиво. Но постепенно проступили слова: "Допрос №143. Драко Люциус Малфой, рождённый..." Взглянув на фотогрфию в углу досье, Гермиона поджала губы, разглядывая абсолютно пустой взгляд бывшего сокурсника. Война, кажется, сломала его сильнее всего. Её взгляд выхватывал обрывки фраз: "Я отдал палочку Гарри...", "Отец был верен ему...", "Это не то, чего я хотел..." В памяти чётко звучал голос Драко - тот сломленный, дрожащий, каким он произносил свои первые извинения. В конце страницы красными буквами были выведены лишь три слова: место положение неизвестно. Следующим шёл допрос Теодора Нотта — краткий, как надгробная речь. На фотографии из документа смотрели мёртвые глаза, в которых не осталось и следа былого азарта. В конце — всё те же кроваво-красные пометки. Забини оказался ещё короче: материнские связи действительно оградили его от худшего. Единственное отличие — известное местонахождение. Дальше — вереница слейзеринцев. Одинаковые признания, одинаковая преданность Тёмному Лорду, одинаковые серые фотографии на фоне предположительно белых стен (хотя качество снимков оставляло желать лучшего). Кто-то скалился безумной улыбкой, кто-то хмурился, кто-то смотрел пустым взглядом. Увеличенная рассматриванием фотографий, Гермиона не заметила как дошла до той, кто занимал её мысли столько времени. Глядя на неё, она видела все те же зелёные глаза, только те теперь были пустые, едва сдерживающие слёзы и смотрящие словно сквозь всё пространство перед собой. Дыхание сбивается, пальцы нервно сжимают листы. В голове тут же вспыхивает картина, заставляющая сердце сжиматься до боли. Подземелье холодное, но теплые ладони согревают не просто шею, но и сердце. Пэнси судорожно выдыхает, прижимает эти руки к своим щекам, слабо улыбается. Её большой палец дрожаще скользит по чужой кисти. Она что-то шепчет, почти не разборчиво. Её голос заставляет напрягать слух, но это не имеет значения. Гермиона в ответ также понижает голос, прижимается к чужому лбу своим и закрывает глаза. — Зачем? — вырывается у Гермионы после бессмысленных, ничего не значащих фраз. — По другому нельзя. — Голос Пэнси дрожит, она медленно опускает руки, тяжело дыша, хватаясь за чужую одежду. — Пэнси....— Гермиона слышит, собственный голос превращается в хрип. — Молчи. — Паркинсон качает головой, опуская взгляд на то, как пальцы Гермионы сжимают запястье. После медленно ползут вверх, касаясь метки. Тёмной метки. Солёные капли разбиваются о каменный пол, а чужие пальцы хватаются за запястье. Аккуратные ногти покрытые черным лаком с силой впиваются в кожу, так сильно, что через мгновение выступает кровь. Гермиона шипит, но упорно пытается подняться выше, добраться до черепа на коже, но Пэнси всё равно пытается удержать. Физическая боль отрезвляет, но не капли не помогает. Гермиона с силой вырвалась из пучины воспоминаний, словно захлебывающийся пловец. Грудь тяжело вздымалась, а пальцы непроизвольно сминали края документов. Потребовались долгие минуты, чтобы дыхание успокоилось, а мысли прояснились. Когда она снова посмотрела на бумаги, глаза сначала пробежали по строчкам поверхностно, затем - медленнее, впитывая каждое слово. "Я добровольно пришла к нему...", "здесь было последнее собрание...", "это было моё решение..." - фразы пульсировали в сознании. В ушах звучал голос Паркинсон - тот самый, холодный и тягучий, каким он был тогда, у разрушенной лестницы, в последние минуты битвы. Взгляд зацепился за красные буквы, которые извещали о том, что её место положение неизвестно. — Где же ты... — Шепчет Гермиона, аккуратно разглаживая страницу и тянется пальцами у фотографии. В мыслях туман, невозможно сосредоточиться на конкретной или хотя бы удержаться на конкретной. Однако сквозь всю эту пелену вдруг пробивается знакомый шепот. "А все ли мы сделали правильно?" Фраза зациклилась в голове, гулким эхом отражаясь от стен сознания. Гермиона резко захлопнула папку, словно пытаясь задушить этот вопрос. Дальше всё было на автомате: документы на место, спешный выход из архива, из министерства — бегство. Дом встретил её глубокой ночью. На кухонном столе — записка Рона с пожеланием спокойной ночи, остывший ужин и два детских рисунка. Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как в горле застревает колючий ком. Она сделала всё как обычно: переоделась, проверила детей, оставив тёплые поцелуи на их щеках, приняла душ. Но когда настал момент зайти в спальню, ноги отказались повиноваться. Под ребрами в очередной раз что-то царапает и вновь она поступает так, как никогда за эти годы не делала. Взяв подушку и плед со шкафа, та разворачивается, покидая спальню. Устроившись удобнее, она закрывает глаза, давая волю слезам. Чувство вины терзало грудь острыми когтями, пока она, свернувшись калачиком, тихо задыхалась в подушку. Впервые за долгое время Гермиона Уизли позволила себе быть просто Гермионой — потерянной, несчастной, живой.