your eyes shine - and I burn

Сынмин на ходу оглянулся через плечо — привычный, выверенный годами жест. На всякий случай. Вдруг одна из тех тварей решила проследить за ним? Сегодня они не скрывали своих намерений, пообещав «устроить ему настоящий праздник». А значит, бежать нужно было быстрее. Только в его укроме, в том самом углу, который не значился ни на чьей карте, он мог перевести дух. Заворачивая за последний угол, ведущий к его убежищу, он снова обернулся. Лишняя предосторожность никогда не мешала. Дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом. Её не меняли, кажется, с основания школы, и всем было очевидно, что это место давно забыто. Сюда не заглядывали даже учителя. Что было только на руку Сынмину. Он наткнулся на него два года назад, спасаясь от погони, и с тех пор это был его личный ковчег. Кабинет музыки. Он не был фанатом музыки, но что-то в ней понимал — умел петь и неплохо играл на пианино. Пока он прятался здесь, пальцы сами находили клавиши, а голос тихо подхватывал мелодию. Пальцы скользнули по клавишам. Пыль лежала ровным, бархатистым слоем. Его это не смущало; он был бы рад прибраться здесь, главное — чтобы это место оставалось его тайной. Сев на старый стул, он аккуратно коснулся клавиш. Кожа пальцев ощутила лёгкую, металлическую прохладу. Не разучился ли он? Сомнения подступали к горлу. Он шумно выдохнул, закрыл глаза, и пальцы поплыли сами — сначала неуверенно, спотыкаясь на знакомых пассажах. Он сбивался, начинал снова. Отвык за месяцы вынужденного молчания. Но с третьей попытки его накрыла знакомая волна, и тело вспомнило эту лёгкость. Пальцы уже не думали, они просто парили, отстукивая памятью мышц давно заученную мелодию. Он тихо подпевал себе, едва слышно, только для своих ушей. Ему не нравилось, когда его слышали другие — не то чтобы стеснялся, скорее, это пение было слишком личным, уязвимым. Он любил петь. И за эту любовь отец однажды избил его до полусмерти. Не просто отшлепал — бил кулаками по лицу и животу, пока Сынмин не потерял сознание от боли. Всего лишь за то, что он осмелился попроситься в музыкальный кружок. Тогда он сбежал из дома на несколько дней, но, поняв, что идти некуда, вернулся — и снова получил по лицу. Его отец был не человеком, а куском дерьма, завернутым в кожу. Сынмин даже не заметил, как по щекам потекли предательские слёзы. Руки сорвались с клавиш, чтобы грубо вытереть лицо рукавом. Он шмыгнул носом и снова начал играть, пытаясь заглушить боль внутри той, что разрывала его грудь. По спине пробежала знакомая дрожь. Он снова почувствовал этот взгляд. Пристальный, пронизывающий до костей, жгучий, но… на удивление безопасный. Странное сочетание. Он чувствовал его с самого перевода в эту школу. Сколько бы Сынмин ни озирался, он никого не видел. Паранойя? Или что-то другое? Пальцам оставалось пройти последний аккорд, когда оглушительный звонок с урока грубо ворвался в тишину, разрывая её в клочья. Сынмин вздрогнул. Недовольный вздох вырвался не только у него. Вставая и поправляя одежду, он обернулся — и будто опрокинул на себя ушат ледяной воды. Неужели не закрыл дверь? Нет, он точно помнил, как щёлкнул замком. Медленно, как в плохом сне, он подошёл к двери и высунул голову в коридор. Пусто. Неужели за ним всё же подглядывали? Хотя, если бы дверь открыли, он бы наверняка услышал тот самый скрип. Или это и правда была лишь глупая фантазия? . . . Монотонный голос учителя оборвался, возвещая об окончании урока. Сынмин лишь безнадёжно надеялся, что о нём забудут, что трогать его не станут. Не было сил. После тяжёлой смены в продуктовом, которую он отпахал в одиночку из-за той девчонки, ушедшей на свидание, всё тело ныло и просило покоя. Веки сами смыкались, и он опустил лоб на прохладную поверхность парты, отчаянно пытаясь урвать хотя бы минуту отдыха. Не вышло. – Эй, шавка! А ну-ка, иди сюда! – мерзкий, знакомый до тошноты голос с задних парт пронёсся по классу, разрезая тишину. Сынмин лишь передёрнул плечами. Сегодня он был слишком измотан, чтобы реагировать. Может, проигнорирует? – Эй! – злой рёв заставил замолчать весь класс. – Ты оглох, что ли?! – подхватил другой. В классе повисла гробовая тишина, в которой Сынмин отчётливо слышал стук собственного сердца. До чего же они все его достали. Почему именно он? Этот вопрос он задавал себе бесчисленное количество раз. Почему не отстают? Обычно «жертв» меняли каждые несколько месяцев. А его травили уже который год. Избивали. Унижали. Доставали. Им самим не надоело? Он ничем не отличался от других, но покоя ему не было. И главный вопрос, который сводил с ума: почему Кристофер никогда не трогал его сам? Не бил. Не оскорблял. Он лишь смотрел. И раз в неделю требовал эту чертову банановую жижу. И это пугало куда сильнее. Он видел, на что способен Кристофер. Видел, как тот холодно, без тени эмоций, ломал кости другим. Однажды он избил парня так, что тот три недели провел в больнице с сотрясением мозга, сломанной челюстью и тремя переломанными ребрами. Сынмин молился, чтобы с тем парнем все было хорошо, зная, что это ложь. Тот день врезался в память кровавым шрамом. Сынмин подошел к толпе, и у него подкосились ноги. Сынмин застыл, вглядываясь в ад. Кристофер, не меняясь в лице, методично долбил кулаками по лицу парня, расплющивая его в кровавое месиво. Костлявый хруск костей носа сливался с хлюпающим звуком рвущихся тканей. Глазная впадина заплыла багровой гематомой, а из разбитого рта на асфальт выплескивались осколки зубов, смешанные с алой пеной. Не было гнева, не было эмоций — только монотонная, пугающая работа. У Сынмина перехватило дыхание, а в желудке заклубился спазм. Это было не избиение. Это было уничтожение. Это ещё один аргумент в копилку, почему он его боится. На третьем месте стояла его тишина. На третьем месте стоит: тихий, пугающий тихий. Сынмин ни разу не слышал, чтобы тот кричал от ярости или смеялся от души. Его улыбка, если она и появлялась, была беззвучной — лишь напряженная кожица, натянутая на оскале. Его общение ограничивалось редкими, отточенными фразами. Он даже не разговаривает толком. На втором месте была его ярость и физическая сила. Сынмина передёргивало от одной мысли, что он может оказаться на месте того парня. А на первом… На первом был его взгляд. Всевидящий и всепроникающий. Особенно он чувствовал его, когда приносил то чёртово молоко. В такие моменты Сынмин старался смотреть в пол, пока тот «ласкал» его глазами, чувствуя, как затылок начинает буквально гореть. Тяжело вздохнув под аккомпанемент их криков, Сынмин поднялся с места. Видимо, отдыха сегодня не будет. Он и сам не понял, как его ноги понесли его к их столу. Обычно колени подкашивались, а ладони покрывались холодным потом. Сейчас же была лишь пустота и гулкая усталость. Он шёл, опустив голову, не в силах поднять глаза на того, чей взгляд чувствовал даже сейчас. – Ух ты, а мы думали, ты совсем сдох! – Да заткнись ты, – огрызнулся его напарник. – Сам закрой свою пасть! – короткостриженый грубо толкнул того в плечо. – Сука! Сынмин тихо вздохнул, стараясь остаться незамеченным. Но, видимо, для одного человека его дыхание было громче выстрела. – Ким Сынмин. Тихий, низкий голос Кристофера заставил волосы на его руках встать дыбом. В воздухе повис неозвученный, но абсолютно чёткий приказ: «Смотри на меня». Но Сынмин стоял на своём: его взгляд был прикован к трещине в кафельном полу. После мучительных секунд тишины он услышал сдавленное ругательство. –Блять. На душе стало чуть легче. Отпустят. – Молоко. Банановое. Вот почему он ненавидел банановое молоко. Эта сладкая, противная жижа. Из-за него. – У меня нет денег, – прошептал он, обращаясь к своим кроссовкам. – Нас ебёт?! –Так укради, в чём проблема, шавка? – раздался голос слева. Мир сузился до точки. Глаза предательски наполнились влагой, и он осознал, что ещё секунда — и он разревётся прямо здесь, перед всем классом, перед этими ублюдками, перед ним. Звон в ушах нарастал, превращая их крики в отдалённый, бессмысленный гул. Он больше ничего не слышал. Не видел. Он просто стоял, пытаясь не развалиться на части. И тут в его поле зрения, залитом слезами, возникла рука. С деньгами. Рука с татуировками. Таких не было ни у кого, кроме Кристофера. Он несколько раз моргнул, пытаясь осознать происходящее. – На. Теперь будешь приносить каждый день. Чужие губы почти коснулись его уха, а тихий шёпот, предназначенный только для него, обжёг кожу. Он инстинктивно выхватил купюры из татуированной руки и пулей вылетел из класса, не видя ничего перед собой. Он рухнул у автомата с напитками, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. От бега? Или от чего-то другого? Оно забилось с новой силой именно в тот миг, когда Кристофер подошёл так близко и прошептал эти слова. Это было очень и очень нехорошо.