На полотне жемчужной чешуи

Это был один из тех редких дней, когда сам океан звал в свои ласковые объятия. Минхо расположился на потертой деревянной доске, удобно устроившись между бортами старой рыбацкой лодки. Его руки уверенно управлялись с сетями, отправляя их в бескрайнюю синеву океана, где они медленно погружались в прохладную, зыбучую глубину. Морской бриз нежно ласкал его лицо, принося с собой пьянящий аромат свободы и бескрайних просторов. Он закрыл глаза, наслаждаясь этим моментом единения с природой, и почувствовал, как его язык покалывает от солоноватого привкуса морской воды, который причудливо смешивался с горьковатым вкусом вольности. Уходящее лето приносило с собой умиротворение. Беспокойные волны, которые еще недавно бушевали в океане, теперь лишь слегка колыхались под ласковым солнцем. Лодка покачивалась в такт дыханию моря, создавая ощущение невесомости и покоя. Облокотившись на потертый правый борт, Минхо не отрываясь наблюдал за тем, как солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая морскую гладь в нежные золотистые тона. Первые лучи, пробивающиеся сквозь тонкую пелену утреннего тумана, рисовали на поверхности воды нежные узоры, а воздух наполнялся свежестью. Бирюзовые воды вокруг переливались всеми оттенками морской лазури, как драгоценные камни в лучах утреннего солнца. Прозрачная гладь, зеркало, отражала небесную синеву, и в этой природной глубине можно было разглядеть целую подводную жизнь. Разноцветные рыбы сновали между водорослями: юркие морские окуни с яркими, как живое пламя, плавниками шустро скользили в толще воды, а серебристые сардины, похожие на капли дождя, стайками мелькали вокруг. Заметив тень лодки, они в панике рассыпались в разные стороны и прятались под кружевной завесой белой пены, которая вуалью колыхалась на волнах. Вдали, на горизонте, величественно возвышался силуэт горы Халласан — самой высокой вершины острова, чья заснеженная пика растворялась в легких облаках. Ее могучие склоны, покрытые густыми лесами и древними лавовыми полями, казались бесконечными. Этот остров был единственным домом, который Минхо когда-либо знал, несмотря на то, что брат сотни раз уговаривал его перебраться в шумную столицу. Здесь, среди первозданной природы, он чувствовал себя по-настоящему живым. Минхо любил этот край за его простоту и искренность, за то, что здесь время текло по-другому, не торопя и не подгоняя. Минхо искренне не понимал, как можно променять этот удивительный остров на суетливый мегаполис с его бесконечной гонкой и искусственным блеском. Здесь, в окружении величественных гор и бескрайнего океана, он чувствовал себя по-настоящему живым. Каждое утро он просыпался под невообразимо громкое пение птиц и убаюкивающий шум прибоя. Прохладный морской бриз приносил с собой соленый аромат, а первые лучи солнца золотили верхушки деревьев и гладь океана. Вечерами Минхо любил наблюдать, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая воды в нежные золотистые тона, переходящие в пурпурные и алые оттенки. Небо в эти моменты становилось похожим на драгоценную ткань, расшитую золотыми нитями. Возможно, брат и прав — в столице, наверное, больше возможностей для карьеры и развития. Но для Минхо этот остров был не просто домом — он был его душой, его судьбой, его миром, который он не променял бы ни на что другое. Здесь каждый камень, прибой и закат были ему родными и близкими. Минхо никогда не жаловался на бедность, даже если временами приходилось затягивать пояс потуже. Его жизнь была неразрывно связана с морем — он добывал улов и продавал его в город, где каждый килограмм рыбы ценился на вес золота. Среди всех морских обитателей особенно ценилась серая акула — редкий и желанный трофей, за которым охотились многие, но удавалось поймать далеко не каждому. За ее тушу платили настолько щедро, что можно было два месяца не беспокоиться о пропитании, живя в достатке и комфорте. Однако охота на нее была делом опасным и непредсказуемым, требующим не только смелости, но и особого мастерства. Минхо хорошо знал: чтобы поймать такую рыбу, требовались не только многолетний опыт и отточенное мастерство, но и удача — та самая капризная гостья, которая в этих водах появлялась крайне редко и избирательно. Местные рыбаки говорили, что серая акула чувствовала охотников, обходя их стороной или появляясь тогда, когда ее меньше всего ждали. Каждый раз, выходя в открытый океан, он вступал в неравный поединок с непокорной морской стихией. Громоздкие сети, стальные паутины, острые крючки, способные пронзить не только рыбу, но и человеческую плоть, непредсказуемый ветер, играющий с парусом в смертельные игры — все это было частью его ежедневной рутины. Иногда, возвращаясь с пустыми руками, он злился на себя и на море, но никогда не жалел о своем выборе. В такие минуты его кулаки сжимались от досады, а в душе поднималась волна разочарования, однако даже она не могла поколебать его решимости. Ведь даже в самые тяжелые времена, когда другие покидали остров в поисках лучшей жизни, Минхо оставался верен своему призванию, своей земле и океану. Он видел, как одна за другой пустели рыбацкие хижины, как гасли огни в окнах домов тех, кто не выдержал испытаний. Он знал, что его путь — это путь одиночки, но именно в этом одиночестве находил свою силу. Минхо понимал: то, что другие считали безумием, для него было смыслом существования. Сегодня Минхо в который раз доверился океану, старому другу. Его грубые от работы руки уверенно держали руль, пока лодка рассекала лазурную гладь, оставляя за собой белый пенистый след. Он разговаривал с ним — может, и бессмысленно, но эти разговоры помогали ему чувствовать себя частью этого бескрайнего мира. Чайки кружили над головой, пронзительно крича и требуя свою долю улова. Они знали каждый его маршрут, и Минхо лишь усмехался в ответ на их настойчивые крики — он был привычен к этим голодным попрошайкам. Их белые крылья разрезали воздух, а крики сливались с плеском волн. Ветерок играл с его волосами, принося с собой соленый аромат океана. Минхо закрыл глаза, вслушиваясь в этот ритм, который знал наизусть. Его лодка скользила по воде так же легко, как тень скользит по земле в солнечный день. Сегодня он чувствовал особенную уверенность — такую, что разливалась по венам вместе с приливом адреналина. Его интуиция, отточенная годами жизни на острове и сотнями часов, проведенных в море, безошибочно подсказывала: удача наконец-то улыбнулась ему. Минхо предвкушал, как трехметровая серая туша попадается в его сети, как отчаянно будет биться в них, пытаясь вырваться. Он представлял, как лодка накренится под ее тяжестью, а палуба слегка просядет под весом долгожданной добычи. Солнце будет отбрасывать блики на ее серую чешую, а вода вокруг окрасится в цвет морской пены. Перед глазами уже стояло довольное лицо старого торговца, который каждый раз, получая редкую добычу, не мог скрыть своего восторга. Минхо видел, как морщинистое лицо старика расплывается в широкой улыбке, как его глаза загораются жадным блеском при виде ценного улова. Он уже мысленно подсчитывал, на что потратит вырученные деньги: новый парус для лодки, немного риса для себя, может быть, даже новую сеть. Но больше всего Минхо горевал по старому радиоприемнику, который шаловливый ветерок нагло смахнул потоком с деревянного подоконника, лишив его любого другого музыкального сопровождения, кроме крика чаек и шума океана. Лодка шла вперед, оставляя маленькую хижину все дальше и дальше. Солнце пекло нещадно, и Минхо то и дело стирал со лба соленые капельки пота, норовящие скатиться к чувствительным глазам. Но вскоре ему надоело пачкать лицо, и он повязал на лоб платок. Тот тут же пропитался потом. За долгим вошканьем он почти не заметил, как показался на горизонте красный буй. Он отмечал место, где была разведена сеть, и по тому, как проседал крупный поплавок, Минхо понял, что в сеть попалась не пара сардин, а что-то крупнее. Возможно, весом с человека. Может быть, молодая акула. Он надеялся именно на этот исход, не замечая, как к поверхности поднималась тонкая красная струйка крови, теряющаяся в беспощадных лучах солнца на поверхности. Минхо резко выпрямился, его жилистые руки мгновенно обхватили мокрую от воды сеть. Стальные канаты мышц натянулись под загорелой кожей, когда он почувствовал, как что-то огромное и сильное бьется в сетях, что затрещали под напором чего-то крупного и мощного, готовые вот-вот лопнуть веревки казались тонкими нитями в его руках. Он зажмурил глаза, сосредоточившись на том, чтобы не выпустить скользкие веревки. Тянул сеть, вкладывая в это движение все свои силы, каждая жилка в его теле была напряжена до предела. Кровь стучала в висках, заглушая плеск воды и шум ветра. Что-то яркое и стремительное металось в сетях, похожее на живое пламя, разгорающееся под водой. Сеть медленно, точно нехотя, поднималась из воды. Минхо чувствовал, как его руки немеют от напряжения, а спина покрывается холодным потом. Мокрая одежда липла к телу, но он продолжал тянуть, стиснув зубы. Когда сеть наконец показалась над водой, он не успел разглядеть, что именно попало в его ловушку. Существо, упавшее на борт лодки, двигалось с невероятной скоростью. Тяжелый хвост взметнулся в воздух, целя прямо в рыбака. Минхо отпрянул, но было уже поздно. Внезапный удар обрушился сбоку с такой силой, что весь воздух разом покинул его легкие. Голова резко дернулась влево, и острая боль пронзила шею раскаленной иглой. Но эта боль мгновенно растворилась в новой, более мощной волне страдания, которая разлилась по всему телу при падении. Она пробирала до самых костей, как ледяной ливень. Тьма застлала глаза, а борт лодки закружился перед взором в безумном танце. Минхо не мог понять, происходит ли это в реальности или его разум играет с ним злую шутку. Время замедлило свой бег, превратив мгновение в вечность. Откуда-то издалека до него доносилось шипение, грохот и скрежет металла. Среди этого какофонического хаоса ему почудился пронзительный писк дельфина, будто сам океан взывал о помощи. Его тело онемело, отказываясь подчиняться сознанию. Каждая клеточка кричала от боли, а разум метался в поисках выхода из этой кошмарной ситуации. Минхо чувствовал, как кровь стучит в висках, а сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить наружу от ужаса. Постепенно слабость начала отпускать его тело. Он сделал глубокий вдох, наполнив легкие соленым воздухом, который казался сейчас таким желанным. Когда тяжесть в голове немного отступила, Минхо медленно приоткрыл глаза. Отделив щеку от шершавого и нагретого солнцем пола, он осторожно приподнялся на локтях, стараясь не делать резких движений. Зрение возвращалось медленно, нехотя. Он терпеливо моргал, дожидаясь, пока размытые очертания окружающего мира обретут четкость. Внешне он старался сохранять спокойствие, хотя сердце билось неровно. И только тогда, когда существо, не найдя подходящего убежища на лодке, показало себя во всей красе, Минхо смог разглядеть его. Переливающаяся чешуя играла всеми оттенками радуги в лучах утреннего солнца. Существо было небольшим, его мощные плавники рассекали воздух, а глаза светились недобрым огнем. Минхо замер, не в силах пошевелиться от изумления и страха, пока то готовилось к новой атаке. Две тощие человекоподобные руки с неестественно длинными пальцами впились в скользкий от влаги пол, оставляя на нем багровые разводы. Острые плечи существа, покрытые чешуйчатой кожей, перекатывались под бледной плотью, создавая жуткую игру теней. Оно медленно, с явным усилием, начало ползти вперед, при этом его темные зрачки на поле желтых глаз, сузились до тонких щелочек, стали похожи на лезвия кинжалов. Ряд острых, как хирургические иглы, зубов блеснул в оскале, а из горла вырвалось низкое, угрожающее шипение, напоминающее разъяренную кошку, загнанную в угол. Жабры на бледной, почти прозрачной шее судорожно вздымались, втягивая соленую воду, стекающую с длинных волос. Минхо отпрянул, его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Оглядевшись по сторонам, он понял, что оказался в смертельной ловушке открытого океана. До спасительного берега было слишком далеко. Паника начала накатывать волнами, но он заставил себя сосредоточиться. Схватив единственное оружие — тяжелое весло — он выставил его перед собой, целясь в существо. В ответ раздалось еще более яростное шипение, в котором слышалась не только угроза, но и боль, делающая ситуацию еще более опасной и непредсказуемой. Существо явно было ранено, а раненый хищник — самый опасный хищник. — Черт возьми, проклятая сирена! — прорычал Минхо, его голос эхом разнесся над водной гладью, но существо лишь оскалилось в ответ, не проявляя ни капли страха. Перепончатые пальцы с отвратительным влажным звуком цеплялись за скользкую палубу, оставляя на ней глубокие борозды. Бесполезный хвост, покрытый жемчужно-белой чешуей, волочился следом, оставляя за собой темный кровавый след, который медленно расплывался в морской воде. Металлический запах рыбы и свежей крови наполнил воздух, вызывая тошноту. — Убирайся, пока я не передумал! — взревел Минхо, сжимая весло так сильно, что костяшки побелели. И словно в ответ на его слова, в борт лодки с глухим стуком ударилась тупая голова серой акулы — той самой, которую он так жаждал поймать. Кровь сирены, словно сигнал бедствия, привлекла хищников. Теперь они кружили вокруг лодки, почуяв запах свежей крови и предвкушая пиршество. Внезапно сирена, до этого момента сохранявшая свою агрессивную позу, заметно занервничала. Его — а это был он, потому как Минхо четко видел очертания мужского тела над линией, от которой начинался хвост — желтые глаза, прежде полные ненависти, теперь наполнились первобытным страхом при виде кружащих в воде хищников. Существо начало медленно отползать к противоположному борту лодки, прижимая перепончатые руки к груди в инстинктивном жесте защиты. Длинные темные волосы, мокрые и спутанные, прилипли к острым плечам и тонкой шее в жутком контрасте с бледной, почти прозрачной кожей. Его шипение сменилось тихим, почти жалобным писком, когда акулы стали атаковать борт лодки с большей настойчивостью. Одна из них попыталась выпрыгнуть, схватить сирену за хвост, но промахнулась, лишь обдав существо фонтаном соленой воды. Он забился в самый дальний угол лодки, свернувшись калачиком и прикрывая голову руками, словно это могло спасти его от острых зубов морских хищников. Жабры трепетали все быстрее. Минхо, наблюдая за этой неожиданной переменой, на мгновение растерялся. Он не ожидал, что грозная сирена окажется настолько уязвимой перед морскими хищниками. Теперь перед ним было не опасное создание, а напуганное существо, ищущее спасения от куда большей угрозы, чем он сам. Акулы продолжали кружить вокруг лодки, их тени скользили под водой в жутких узорах на поверхности океана. — Ты их боишься? — спросил он сирену, хотя и понимал, что вряд ли получит ответ от глубоководного хищника. — Это из-за твоей крови они здесь. Его взгляд невольно проследил за алой дорожкой, стекающей по борту лодки. Кровь предательским следом просачивалась через ржавые прорехи в металле и растворялась в воде тончайшей вуалью, привлекая серых хищников. Акулы внизу явно теряли терпение — их удары о борт становились все яростнее, а движения — резче и непредсказуемее. Минхо, наблюдая за этой опасной пляской, подумал, что поймать одну из них сейчас, когда она так отчаянно бьется о ржавую посудину, могло бы показаться легкой задачей. Но тогда придется бросить на растерзание хороводу акул сирену, которая жалобно скулила в углу лодки. Минхо внимательно посмотрел на существо. В ее поведении и движениях читался разум — не просто инстинкты выживания и размножения, как у обычных морских созданий. В желтых глазах проглядывала искра интеллекта, почти человеческая. Красивый хвост, ставший теперь обузой, истекал кровью. Минхо присмотрелся внимательнее и заметил, что с правой стороны не хватало внушительного куска плоти. Плавник на задней части был обглодан, словно его пожевали. Картина сложилась в его голове: сирена попала в сети, где подверглась нападению акул. Если бы Минхо пришел чуть позже, ему пришлось бы вылавливать лишь останки. Теперь же перед ним было израненное существо, которое боролось за жизнь, как и любой другой разумный обитатель моря. Теперь перед ним стоял мучительный выбор: продолжить свой путь к наживе, обеспечив себе безбедное существование, или рискнуть всем ради спасения чужой жизни, пусть и побег не был риском вообще. — Ты будешь мне обязан до самой смерти, — пробурчал Минхо, разворачивая штурвал и возвращаясь к управлению лодкой. Старый мотор, протестуя против внезапного пробуждения, издал надрывный рев, от которого задрожало все, что не было надежно приколочено. Лодка затряслась, как древний дряхлый конь, а сирена, не выдержав вибрации, схватилась за изуродованный хвост, издав пронзительное шипение от острой боли. Ее длинные волосы, взметнувшись от резкого движения, прилипли к почти синюшному лицу, на котором отражалась мучительная агония. Капли пота стекали по лбу, смешиваясь с соленой морской водой. По мере того как лодка уходила все дальше от смертоносного круга акул, сирена постепенно начала успокаиваться. Оно тяжело опустилось на окровавленный пол, дыхание стало глубоким и таким редким, что едва заметным — существо дышало через рот, стараясь унять боль. Измученное, оно прижалось щекой к шершавым, пропитанным морской солью доскам. Одна его рука бессильно подогнулась и оказалась под телом, другая безвольно вытянулась вдоль корпуса. Перепончатые пальцы теперь неподвижно лежали ладонями вверх, будто моля о пощаде. Последняя атака во спасение, отчаянный рывок — все это стоило сирене колоссальных усилий. Теперь, когда опасность миновала, силы окончательно покинули ее, бессознательную, которую мотыляло туда-сюда по судну. Тело сирены бессильно скользило по влажной от брызг палубе. Морская сущность источала рыбный запах, пропитывая воздух вокруг. Минхо стоял на корме лодки, крепко держа руль, и смотрел с тревогой, уже думая о том, что это была ошибка. Ясное небо отражалось в бушующих водах, но даже солнечные лучи не могли смягчить ярость океана. Морская пена обжигала лицо Минхо, а соленые брызги оседали на коже, вызывая странное жжение. Он чувствовал, как его сердце разрывается между тягой к выживанию и состраданием. Знал, что океан пытается удержать свое дитя — сирену, рожденную в глубинах. Волны, будто живые существа, поднимались все выше, грозились опрокинуть лодку и утащить в пучину. В ушах стоял шум прибоя, смешанный с криками чаек, которые кружили над головой стаей стервятников, готовых налететь на бессознательное. Солнце палило нещадно, и холод воды пронизывал до костей. Но стоило лодке коснуться причала, как ветер внезапно стих, а океан затаил дыхание. Исчезли даже вечно кричащие чайки. В этот момент Минхо подумал, что все произошедшее было лишь иллюзией, наваждением, пока он совершал свое страшное преступление. На палубе, уткнувшись лбом в борт судна, неподвижно лежала сирена. Ее тело было безжизненным, а вокруг медленно растекалась отвратительная лужа слизи, источающая резкий рыбный запах. Этот смрад разъедал горло, вызывая удушающий кашель. Минхо застыл, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к беззащитному телу существа, которое он, возможно, погубил своим вождением по воде. В ушах все еще звучали волны, хотя океан давно затих. Он осознал весь ужас своего поступка — вырвать создание из родной стихии, обречь его на страдания. Но то ли для него страдания, а не акулья пасть? Дрожащими руками он потянулся к сирене, но остановился, не решаясь прикоснуться к этому удивительному, но такому хрупкому существу. Что он наделал? Спас ли он ее или обрек на медленную смерть вдали от дома? Эти вопросы терзали его сознание, пока он смотрел на безмолвную рыбу, лежащую на его лодке. Минхо действовал быстро и решительно. Не теряя ни секунды, он стащил со лба платок, отбросив его в угол, выскочил из лодки и помчался по старому деревянному причалу. Доски жалобно скрипели под его ногами, прогибаясь от тяжести лет — столько соли за годы пропитало их морским бризом. В сарае у дома нашлась тачка на колесе — старая, грязная после последней уборки урожая. Именно то, что нужно для перевозки большой рыбьей туши. Схватив красные прорезиненные ручки, Минхо выволок тачку наружу. Единственное колесо дрожало и противно скрипело, цепляясь за мелкие камешки, а на песке начинало застревать, увязая все глубже. Пришлось развернуться спиной вперед — так было проще тащить средство передвижения за собой, чем толкать его в песчаную ловушку. Минхо торопился. Страх охватывал его: вдруг сирена исчезнет, растворится в воздухе, как мираж, или юркнет в воду? Он не мог допустить этого. Песок хрустел под подошвами шлепок, а тачка нехотя подчинялась его усилиям. Но Минхо не сдавался. Его подгоняло не только желание увидеть сирену снова, но и что-то еще — какое-то необъяснимое чувство, которое он пока не мог понять. Добежав до лодки, он остановился, тяжело дыша. Сирена все еще была там — лежала без движения. Но поднять тело ее оказалось куда сложнее, чем казалось поначалу. Если еще можно было как-то вытащить ее на причал, то погрузить в тачку оказалось задачей почти невыполнимой. Холодная и скользкая плоть то и дело выскальзывала из вспотевших ладоней Минхо, оставляя на них липкие следы. Единственное, что вселяло в него надежду — размеренное движение груди сирены, говорившее о том, что она все ее жива. Но даже эта мысль не придавала сил, истощенных бесконечными попытками. С огромным трудом ему удалось закинуть массивный хвост в тачку, но в этот момент он упустил контроль над верхней частью тела. Руки сирены, вместе с длинными спутанными волосами, бессильно свесились через край, потянув за собой все туловище. Верхняя часть тела выскользнула из тачки, увлекая за собой и хвост. С глухим стуком голова сирены вновь ударилась о деревянные доски причала, и Минхо мысленно взмолился о прощении, чувствуя себя беспомощным и виноватым. Две минуты спустя он уже тихо ругался себе под нос. Каждая попытка загрузить тело в тачку заканчивалась одинаково: пока он удерживал одну часть, другая непременно выскальзывала. Пот стекал по его лицу, руки дрожали от напряжения, а проклятая тачка казалась теперь его злейшим врагом. И тут внезапная идея озарила его разум. Не теряя времени, Минхо схватил старую сеть, в которой запуталась сирена. Действуя быстро и решительно, он привязал ее руки к истекающему кровью хвосту — только так можно было обеспечить надежное сцепление. С этой модификацией ему наконец удалось погрузить рыбину в тачку, хотя транспортное средство опасно накренилось влево под непривычной тяжестью. Собрав все свои силы, Минхо с трудом дотащил тачку до участка травы возле крыльца. Лишь когда он остановился, позволив себе короткую передышку, тело само собой выскользнуло из кузова, глухо ударившись о землю. — Чертова рыбина! — выругался он, топая ногой о землю, будто это могло помочь ему придумать, что делать дальше. Существо, лежащее теперь на траве, представляло собой жалкое зрелище. Покрытое слоем слизи, оно являло собой странное сочетание парня и рыбы. Грязные разводы от дна тачки покрывали его тело, а к обглоданному плавнику прилип одинокий засохший сорняк. Минхо понял, что существо необходимо срочно очистить от грязи и слизи. Эта мысль породила в его голове новый план: набрать ванну и опустить туда сирену. Возможно, в воде она быстрее придет в себя и оправится от пережитого. Не теряя времени, он бросился в дом. Вода из крана текла еле-еле, и наполнить ванну оказалось непростой задачей, но пока она наполнялась, Минхо собрал все чистые полотенца, которые смог найти, и расстелил их на полу рядом с ванной. Вернувшись к сирене, он осторожно приподнял ее тело. Существо было тяжелым и скользким, но теперь, благодаря сети, удерживать его было немного проще. Минхо старался действовать максимально аккуратно, помня о ране на хвосте сирены. Дотащив существо до ванной комнаты, он осторожно опустил его в теплую воду, распутав сети. Слизь и грязь начали медленно растворяться, открывая странную, чешуйчатую кожу. Вода быстро становилась мутной, но Минхо не обращал на это внимания. Главное — сирена оказалась в привычной для нее среде, пусть и в искусственных условиях. Минхо наблюдал за ней, затаив дыхание. Грудная клетка существа по-прежнему поднималась и опускалась, а значит, она все еще дышала. Минхо облегченно выдохнул и решил дать ей время прийти в себя. Пока сирена отдыхала в ванне, Минхо заставил себя не возвращаться в дом. Он отправился на лодку, чтобы навести там порядок. Работа помогала отвлечься от тревожных мыслей. На палубе его ждали сети, подцепленные к корме. Разбирая улов, Минхо обнаружил несколько десятков крабов, около шести килограммов сардин и одного осьминога. Товар был нетоварный — такой улов на рынке не продашь. Поразмыслив, он собрал всю добычу в ведро и принялся разделывать, чтобы обеспечить себя пропитанием на ближайшие дни. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Пока Минхо работал, в голове уже созрел план на завтра: вернуться в океан, расставить сети, отправиться к рифу и снять те, что были установлены вчера. Он был уверен, что новый улов точно принесет ему несколько сотен тысяч вон, а когда сирена оклемается, он мечтал использовать ее и поймать дорогущую акулу. Но что-то мешало ему полностью погрузиться в привычные мысли о рыбалке и заработке. Образ получеловека, лежащего в ванне, не выходил из головы. Настолько плотно засел, что сардин он раскидывал по пакетам нечищенных, такими же заталкивал в морозилку к крабам. Лишь бы скорее вернуться в ванную, а когда смог, то присел на пропитанные сырые полотенца у ванны, наблюдая за спящей сиреной. Ее покрытые тонкой чешуей руки выглядели одновременно хрупкими и сильными. Перепонки между пальцами, напоминающие крылья бабочки, слегка подрагивали от прикосновения воды. Когти на кончиках пальцев были острыми, но не угрожающими, а скорее изящными. Минхо осторожно прикоснулся к ее руке, чувствуя под пальцами прохладу и легкую шероховатость чешуи. Сирена не реагировала, но ее дыхание останавливалось в моменты чужих прикосновений, что давало понять, что та притворялась. На бледном лице, поцелованном Луной, виднелись бронзовые реки подкожных вен. Кожа была усеяна длинными черными волосами, почти сухими, но от соли в воде сбившимися и слипшимися. Минхо мягко отвел пряди за ухо, чтобы рассмотреть красивое лицо. Но замер, когда кончики пальцев коснулись чего-то холодного и твердого. Это были уши сирены, и они были необычными — не похожими ни на человеческие, ни на какие-либо другие известные ему формы. Напоминали плавники, только маленькие, изящные и плотные. Они слегка выступали от головы, заканчиваясь тонкими, заостренными кончиками. Их поверхность была покрыта теми же мерцающими мелкими чешуйками, настолько тонкими, что едва ли различимыми. Две маленькие морские звездочки, украшающие голову. Минхо заметил, как они слегка подрагивали, будто прислушиваясь к окружающему миру даже сейчас, когда сирена усиленно притворялась бессознательной. В полумраке ванной комнаты чешуйки на ушах переливались всеми оттенками морской глубины — от глубокого синего до серебристого. Минхо глазами шел по дорожке от уха к челюсти, от нее к шее. А там еще одна диковинка. Жабры на шее сирены выглядели как три изящные, слегка изогнутые линии, вырезанные из кожи. Они начинались чуть ниже подбородка и плавно спускались к ключицам. Линии были четко очерчены, с легким блеском, который напоминал перламутровый отблеск морских раковин. Они казались одновременно хрупкими и прочными. Раскрывались при первом же вдохе, обнажая кроваво-красные жаберные лепестки. Грудная клетка сирены была удивительно похожа на человеческую, если не считать тех участков, где кожа плавно переходила в мерцающую чешую. Ее грудь выглядела почти как у земного мужчины, но в этом сходстве было что-то необычное. Светло-розовые ареолы, созданные из самого нежного рассвета, обрамляли перламутровые соски, похожие на редкие розоватые жемчужины. Они слегка поблескивали в тусклом свете, создавая впечатление, будто под кожей спрятаны драгоценные камни. Чешуя, покрывающая некоторые участки груди, не нарушала общей гармонии, а лишь добавляла привлекательности рыбине. Отполированные соленой водой, они служили драгоценным убранством. Хвост сирены плавно переходил в ее тело, как продолжение ее хрупкой фигуры. Переход был мягким и незаметным. От талии вниз тело начинало напоминать стройный и элегантный хвост ламантина, но с более утонченными линиями. Чешуя хвоста переливалась всеми оттенками перламутрового и белоснежно-розового, создавая эффект мерцания, будто солнечные лучи играли на поверхности воды, хоть и проникало солнце лишь через круглое окошко под потолком, разбивая последние лучи о стену напротив. Каждая чешуйка была идеальной формы, с легким блеском, который усиливался при движении. Они плотно прилегали друг к другу, образуя гладкую, но при этом живую поверхность. Боковые плавники хвоста, полупрозрачные, с тонкими перепонками, слегка светились на дне чуть ржавой ванны. Они заканчивались широкими горизонтальными линиями, напоминающими крылья. На задней части хвоста русалки когда-то красовался изящный плавник, напоминающий легкую вуаль. Он был полупрозрачным, с тонкими перепонками, которые переливались всеми оттенками перламутра. Но теперь он был изуродован зубами акул. Перепонки были порваны, а края плавника выглядели неровными и рваными. Минхо протянул руку, намереваясь коснуться отсвечивающей голубым чешуи, но сирена оказалась проворнее. Ее яркие желтые глаза внезапно распахнулись, два маяка в темноте, и существо резко дернулось, окатив Минхо фонтаном холодной воды, пахнущей рыбой и океаном. — Черт возьми! — прошипел Минхо, отпрянув назад и стряхивая с одежды влажные капли. — Проклятый карась! Сирена, казалось, наслаждалась его реакцией. Существо улыбнулось — или, вернее, оскалило ряд острых белых зубов, едва прикрытых бледными губами, отливающими малиново-синим. В этом оскале было что-то одновременно угрожающее и насмешливое — сирена прекрасно понимала, какой эффект производит на человека, и получала от этого удовольствие. Минхо замер, внимательно наблюдая за сиреной. Он не ошибался на счет интеллекта, почти верил — вот сейчас она заговорит по-человечески, и все станет намного проще. Но вместо слов из ее горла вырывались лишь странные звуки: щелканье, отдаленно похожее на пение китов, шипение, словно воздух проходил сквозь узкие щели на шее, и бульканье, напоминающее шум прибоя. Эти звуки были настолько не похожи на человеческую речь, что Минхо на мгновение почувствовал разочарование. Существо издавало их с такой уверенностью и осмысленностью, будто вело свой диалог. Разум Минхо пытался уловить в этих звуках смысл, найти знакомые интонации, но все было тщетно. — Я не умею трещать по-китовьи! — возмутился он, всплеснув руками. Его раздражение только усилило игривое настроение сирены. Существо, словно наслаждаясь его реакцией, резко дернуло хвостом, окатив Минхо новой волной пахнущей рыбой воды. Но тут же издало пронзительное гудение, от которого по спине человека пробежал холодок. В тот же миг вода в ванне начала стремительно менять цвет, окрасившись в тревожный красный оттенок. Минхо замер, не отрывая взгляда от происходящего. — Боишься меня, а? — голос Минхо прозвучал увереннее, чем он чувствовал себя на самом деле. Он вздернул нос, пытаясь сохранить достоинство, но выглядел жалко в своей промокшей, провонявшей рыбой одежде. Капли воды стекали по его лицу, а рубашка прилипла к телу в нелепом и беспомощном виде. Сирена, напротив, смотрела на него с такой глубокой, почти человеческой мольбой о помощи, что у Минхо защемило сердце. Ее перепончатые пальцы судорожно вцепились в раненый хвост, словно она пыталась защитить самое уязвимое место. В желтых глазах плескались такая боль и отчаяние, что все его страхи и сомнения отступили на второй план. Существо издало тихий, жалобный звук, больше похожий на стон раненого кита, чем на привычное щелканье и шипение. — Я не знаю, как тебе помочь, — прошептал он, чувствуя, как внутри растет отчаяние. Его взгляд невольно опустился к рваной ране на хвосте сирены. Края раны побелели от обескровливания, жемчужная чешуя вокруг была вздыблена, словно перья у раненой птицы. Минхо знал, как обрабатывать человеческие раны, как накладывать повязки и обеззараживать, но здесь все было иначе. Рыба и человек — слишком разные существа, и методы лечения, привычные для людей, могли оказаться губительными для морского создания. Минхо отвернулся от сирены, погружаясь в поиски аптечки в темной тумбочке под раковиной. Его пальцы нервно перебирали склянки и пакетики, пока за спиной внезапно не раздался оглушительный плеск. Существо, до этого молившее о помощи пронзительным писком, в котором смешивались китовые и дельфиньи звуки, вдруг издало человеческий стон. В этом звуке было столько безысходной тоски и обреченности, что у Минхо перехватило дыхание. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Глухой шлепок заставил Минхо резко обернуться. Его голова дернулась так сильно, что ударилась о край раковины. На мгновение ему показалось, что он потерял сознание или надышался ядовитых испарений от рыбы. Но нет, это была реальность. Перед ним сидело существо, которое больше не походило на морскую тварь. Это был человек — маленький, хрупкий и невероятно красивый парень. Бледная кожа светилась в полумраке ванной комнаты, длинные темные волосы волнами спадали на плечи. Желтые глаза, в которых читалась нечеловеческая мудрость, теперь смотрели с нескрываемой болью. Морские звездочки-уши слегка подрагивали, а жабры на шее едва заметно пульсировали. Острые зубы по-прежнему виднелись в уголках рта, но сейчас они казались скорее пугающим украшением, чем оружием. Маленькие, но полные губки кривились от боли, а пальцы с едва заметными перепонками, не такими длинными, как минутами ранее, судорожно сжимали раненую ногу. Минхо с ужасом увидел, как через рваную рану проглядывает кость. Вторая нога была подогнута под округлой, человеческой задницей. Сирена предстала перед Минхо во всей своей наготе, и он невольно замер, пораженный увиденным. Между разведенных ног виднелся небольшой розовый член, прикрывающий миниатюрные яички. На лобке, в контрасте с черными змеями-локонами на плечах, едва заметно поблескивали тонкие пушковые волоски, отливающие перламутровым сиянием. Минхо почувствовал, как его щеки заливает румянец. Он никогда не видел ничего подобного. Но самым невероятным оказалось то, что привлекло внимание Минхо сильнее всего. Он словно потерял рассудок — упал на колени перед опасным хищником, позабыв обо всех предостережениях мыслей о самосохранении. То, что он увидел, казалось невозможным. Прикрытая круглыми, красивыми яичками, перед его глазами предстала нежно-розовая вульва. Маленькая, влажная от слизи и воды, ее складки казались почти человеческими, но в то же время несли в себе что-то совершенно иное, неземное. Минхо не мог отвести взгляд. Это открытие полностью перевернуло его представление о природе сирены. Существо оказалось куда более удивительным, чем он мог себе представить. Двойственность его пола, эта манящая смесь мужского и женского, поражала воображение. В этот момент сирена, казалось, поняла, что именно так поразило человека. В ее желтых глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, смешанное с горечью. Сирена, будто на самом деле осознавая эффект, который произвело на Минхо ее открытие, сделала движение, от которого у него перехватило дыхание. То ли повинуясь древнему, животному инстинкту, то ли преследуя какую-то свою, неведомую цель, она медленно отодвинула раненую ногу в сторону. С липким и тихим, почти интимным звуком влажные складки разошлись, обнажая нежную розовую плоть. Минхо замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Перед его глазами предстала картина, настолько откровенная и вызывающая, что он на мгновение потерял способность мыслить рационально. Стоял на четвереньках, склонившись так близко к манящему сладкому запаху. Такой беззащитный перед наверняка голодным хищником. Существо, казалось, наслаждалось его реакцией. В желтых глазах сирены промелькнуло что-то хищное, торжествующее. Она играла с ним, демонстрируя свою власть, природу, сущность, которая была одновременно и притягательной, и пугающей. Минхо понимал, что перед ним не просто раненное создание, просящее о помощи — это существо обладало силой, способной подчинять, очаровывать, заставлять забывать обо всем на свете. Настоящая сирена, губящая моряков. Эта внезапная мысль пронзила сознание Минхо острым клинком. Она ударила так же резко, как только что ударился о пол пустой флакон из-под мыла, сметенный движением его головы о раковину. И словно по волшебству, оба существа очнулись от наваждения. Сирена, будто выбравшись из транса, резко отдернула ногу, пряча свою наготу. Ее желтые глаза вспыхнули осознанностью. Она тоже только что вырвалась из паутины собственных чар. Минхо почувствовал, как рассеивается морок, застилавший его разум. Чары, окутывавшие его сознание, начали таять утренним туманом под лучами солнца. Он вдруг ясно осознал, с кем имеет дело — перед ним не просто раненное создание, молящее о помощи, а древнее существо, как будто бы способное управлять сознанием, манипулировать чувствами и желаниями. Минхо резко поднялся, торопливо стянул с себя промокшую рубашку и бросил ее на бедра сирены, пытаясь оградить себя от соблазна. Но в своем порыве он не учел одного — ткань коснулась открытой раны. Существо дернулось, словно от удара электрическим током. Его спина с силой ударилась о борт ванны, а из глаз хлынули слезы — перламутровые, как жидкий лунный свет. Они стекали по бледным щекам, оставляя за собой сверкающие дорожки. — Прости, — выдавил Минхо пискляво и неубедительно, стиснув зубы от собственной оплошности. — И перестань делать эти свои… — он замолчал, глядя в яркие желтые глаза, наполненные лунным светом. — Чудеса. Минхо знал, на каком-то глубинном, интуитивном уровне знал, что сирена понимает его слова. Понимает каждую эмоцию, каждое колебание в его голосе. Но существо продолжало молчать, лишь слезы струились по его лицу, переливаясь всеми оттенками перламутра. — Ох, ладно. Давай мы что-нибудь придумаем, хорошо? — Минхо опустился на колени рядом с раненой ногой, из которой медленно сочилась темная кровь, расплываясь в воде багровыми разводами. — Я знаю, что ты меня понимаешь. И я не сделаю больно. Он осторожно протянул руку, намереваясь лишь слегка коснуться бледного бедра кончиками пальцев. Но желтые глаза сирены мгновенно вспыхнули предупреждающим огнем. Существо, несмотря на боль, инстинктивно прижало бедро к себе, издав жалобный звук, похожий на скулеж раненого пса. Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза. В этом безмолвном диалоге, длившемся то ли две секунды, то ли целую вечность, происходило что-то необъяснимое. Два существа, принадлежащие разным мирам, пытались понять друг друга без слов. И вдруг что-то изменилось. Сирена медленно расслабила напряженные мышцы, ее тело перестало дрожать от страха и боли. Она вновь вытянула ногу, открывая рану, доверяя этому человеку, который только что пытался помочь. — Вот так, молодец, — тихо приговаривал Минхо, аккуратно нажимая на коленный сустав, чтобы нога вытянулась ровно. Маленькая холодная ступня коснулась его бедра, оставляя мокрые следы на ткани штанов. Вода с нее стекала тонкими струйками, смешиваясь с кровью из раны. — У тебя есть имя? — спросил Минхо, не отрывая взгляда от раны, но продолжая поддерживать зрительный контакт с желтыми глазами сирены. В ответ круглые щечки существа забавно дернулись, когда оно склонило голову к плечу, издавая удивленное урчание. Этот звук был настолько необычным, что Минхо невольно улыбнулся. Сирена отвечала на его вопрос единственным доступным ей способом — языком звуков и движений. — Понял. Тогда я придумаю сам, хорошо? — пальцы Минхо осторожно подцепили волокна от сети, застрявшие в ране. Вторая рука нежно гладила коленку сирены в утешающем жесте, пока его голос продолжал отвлекать ее от боли. — Думаю, тебе подойдет что-нибудь красивое… Джисон, например? Тебе нравится? — он попытался вытащить кусок веревки, который застрял слишком глубоко. — Сон-а? В аптечке бедного рыбака не было пинцета, только пальцы и скудные медикаменты. Минхо продолжал рассказывать о значении имени, обращаясь к сирене, которая, поджав губы, не издавала ни звука. — Давай, — шептал он, — еще немного. Я почти достал ее. Холодные острые пальцы впились в его плечо с такой силой, что Минхо почувствовал, как под ногтями сирены проступает кровь. Она сжимала и царапала его кожу, но он не отпрянул, не вскрикнул от боли. Он понимал — это не агрессия, это крик ее тела, ищущего опору в океане страданий. Желтые глаза сирены были широко раскрыты. Она не отводила взгляда, пытаясь найти в его глазах силу, чтобы выдержать эту пытку. Ее дыхание становилось все более тяжелым, но она продолжала молчать, стиснув зубы. Минхо чувствовал, как по его плечу стекает тонкая струйка крови от ее когтей, но это была малая цена за то, чтобы помочь существу, доверившемуся ему. Он понимал: сейчас он — единственный якорь, который держит ее на грани сознания, не давая утонуть в волнах боли. — Готово! — ликующе воскликнул Минхо, размахивая окровавленным куском рыболовной сети. — Видишь, Сон-а? Мы сделали это! Но его энтузиазм остался без ответа. Джисон лишь устало опустил плечи, тяжело дыша. Его светящиеся глаза-светлячки потускнели, а сам он покачнулся, будто готовясь потерять сознание от боли. Минхо, стараясь скрыть беспокойство за шуткой, усмехнулся: — Ты сильный карась! — он подтянул поближе темно-синюю аптечку, в которой хранились самые необходимые средства: перекись водорода, пластыри, марля и зеленка. Этого должно было хватить, чтобы обработать глубокую рану на ноге сирены. Она, рваная, зияла на ноге сирены следом от гигантских челюстей. Края раны были неровными, рваными, с бахромой из разорванной кожи. Она больше не кровоточила так сильно, редкие темно-красные ручейки стекали по бледной коже усеянной одинокими чешуйками, оставляя жуткие узоры. В глубине раны виднелись разорванные мышцы, а кое-где проглядывали осколки раздробленной кости. Кожа вокруг выглядела воспаленной, с багровыми отеками вокруг. Кровь была не просто алой — она имела более темный, почти бордовый оттенок. В некоторых местах виднелись сгустки, которые уже начали формироваться, пытаясь остановить кровотечение. Запах моря и металла наполнял воздух вокруг, смешиваясь с солоноватым привкусом морской воды. Внимательно осмотрев повреждение, Минхо принялся аккуратно промывать рану. При этом он чувствовал, как сирена все еще терзает его плечо своими острыми коготками, а ее жабры на шее трепетали, как развевающиеся на ветру простыни в летний день под ласковым морским бризом. — Тише, тише, — прошептал Минхо, стараясь успокоить существо. — Я знаю, что больно, но нужно потерпеть. Сирена, будто уловив смысл его слов, постепенно начала успокаиваться. Однако ее изящные жабры все еще дрожали от напряжения, а чувствительные ушки нервно подрагивали. Она осторожно приоткрывала свои светящиеся глаза — один за другим, проверяя, не исчезнет ли опасность, — не отрывая пристального взгляда от ловких рук Минхо. Он бережно промокал марлей нежную кожу вокруг раны, стараясь не причинить лишней боли. Постепенно кожа вокруг повреждения приобретала чистоту, но каждое прикосновение все равно заставляло сирену вздрагивать от острой боли, пробуждая в ней самый сильный из древнейших инстинктов — убежать, скрыться от источника страданий. А когда Минхо достал перекись и начал обрабатывать рану, ситуация стала еще напряженнее. Жидкость с шипением вступала в реакцию с кровью, образуя пенные пузырьки, которые танцевали на поверхности раны. В ответ на это сирена, нареченная Джисоном, оскалилась, обнажив острые зубы. Ее жабры встали дыбом, как у разъяренного хищника, а уши плотно прижались к голове. Она напоминала дикого зверя, готового защищать свою территорию или добычу до последнего вздоха. — Тихо! — одернул Джисона Минхо. — Это перекись. Она не навредит. Но сирена, поглощенная болью, не слышала предупреждений. Резким движением она попыталась смахнуть пенистую жидкость с краев раны, лишь усугубив свое состояние. Ее неосознанное действие заставило Минхо действовать решительно. С неожиданной для себя силой он схватил ее тонкие руки, которые были настолько холодными, будто принадлежали не живому существу, а морскому призраку. Резким движением он развел их в стороны и невольно прорычал от напряжения. Этот звук, словно удар колокола, заставил сирену застыть. Существо медленно опустило плечи, сжимая костлявые пальцы в кулаки. Его необычные рыбьи глаза с желтой радужкой встретились с человеческим взглядом. Высокомерно и с нескрываемым презрением сирена посмотрела на своего мучителя, вздернув нос. — Я тебя пущу на сашими, противная рыбина! — прорычал Минхо, отпуская тонкие запястья и возвращаясь к обработке раны. Все то время, пока он старательно очищал рану и пытался остановить кровотечение, он отчитывал строптивое создание. Но сирена лишь еще больше вздергивала подбородок, не проявляя ни капли раскаяния. Лишь когда пузырек с зеленкой был открыт, и изумрудная жидкость начала пропитывать марлю, Джисон наконец обратил внимание на происходящее. Его круглые глаза-бусинки, светящиеся в полумраке, мгновенно приклеились к необычной жидкости. Даже острая боль от того, как зеленка обожгла открытую рану, не смогла затмить удивление в его взгляде. Он потянул тонкие перепончатые пальцы и осторожно коснулся зеленой, сияющей в свете потолочной лампы жидкости. Схватил пузырек из рук Минхо и вылил немного на пальцы, начиная размазывать. С детской непосредственностью принялся наносить ее на перепонки, отдаляя руку, словно старая госпожа, любующаяся фамильным перстнем. Затем остановил руку у лица и пристально посмотрел на Минхо. Долго смотрел, ожидая какой-то реакции, но человек лишь недоуменно пожал плечами, размышляя о том, сколько времени уйдет на то, чтобы отмыть эту морскую тварь, покрытую зеленкой, — явно больше, чем на лечение раны. Легким кивком головы Джисон приказывал Минхо обратить внимание на его изумрудные пальцы. Потом еще одним, и еще, напоминая щенка, который приносит хозяину игрушку и тычется в нее носом, требуя оценить находку. — Нравится зеленый? — неожиданно мягко спросил Минхо, стараясь говорить спокойно. — Тебе очень идет этот цвет. Но обмазываться целиком мы не будем! Это для раны, — он указал на кровоточащую ногу. — Для ра-ны, — повторил по слогам, на что сирена лишь презрительно фыркнула, закатывая свои желтые глазенки и отворачиваясь, чтобы продолжить любоваться зелеными пальцами. Ее жабры трепетали от возбуждения, а уши то прижимались к голове, то вновь вставали торчком, будто она пыталась осмыслить происходящее. Минхо не мог сдержать улыбку при виде этой детской непосредственности существа, которое всего минуту назад смотрело на него с таким высокомерием и презрением. — Вот и играйся с ними, дурачок, — хихикал Минхо, заканчивая обрабатывать рану зеленкой. Не имея достаточных знаний и необходимых средств, он решил просто наложить марлевую повязку, чтобы зеленка могла высохнуть и помочь ране затянуться. Но для этого нужно было снять рубашку с ног сирены, а значит — обнажить ее красивые половые органы, при виде которых Минхо терял самообладание. Его щеки предательски вспыхнули, когда он представил, что придется увидеть. Сирена, казалось, почувствовала его смущение и, насмехаясь, медленно повернула голову, сверкнув желтыми глазами. Ее жабры слегка подрагивали, будто она наслаждалась его замешательством, а пальчики принялись сгибаться и разгибаться по очереди в волне. Минхо глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он понимал, что сейчас не время для смущения — рана требовала внимания. Но каждый раз, когда его взгляд скользил по стройному телу сирены, его мысли путались, а руки начинали дрожать. — Ладно, — пробормотал он, стараясь говорить твердо. — Придется это сделать. Только не дергайся, иначе все пойдет насмарку. И свою эту волшебную чепуху не смей использовать на мне! Медленно, не торопясь, он стянул рубашку вниз, обнажая стройное тело сирены. Ткань повисла на одном бедре, едва прикрывая бледную кожу. Второе бедро осталось полностью обнаженным, и Минхо невольно задержал взгляд на редких светлых волосах и сухой розовой головке. Джисон был мал во всех местах, и от этого зрелища в груди Минхо что-то дрогнуло. Странное, почти родительское чувство заботы и нежности охватило его с такой силой, что на мгновение задрожало сердце. Ему отчаянно захотелось заключить хрупкое создание в объятия, защитить от всего мира, прижать к своей широкой груди. С трудом подавив это неожиданное желание, Минхо мысленно выругал себя за слабость. Сейчас не время для сантиментов — нужно сосредоточиться на деле. Аккуратно, стараясь не причинить боли, он помог сирене согнуть ногу в колене, чтобы удобнее было наложить повязку, стараясь не думать о том, насколько хрупким казалось это прекрасное создание. — Мы найдем тебе одежду, когда я закончу, — приговаривал, прикладывая подушечку из марли. Едва ли касаясь принялся обматывать белоснежную повязку, от которой сыпались на пол ошметки. И все это время Джисон сидел молча. Пытался размазать вниз по пальцам зеленку, что уже успела высохнуть на серой коже. Он делал это так близко к глазам, что Минхо вновь провел аналогию с малышом, что только-только научился видеть и самым интересным нашел свои ручонки. А закончив с повязкой, он осторожно отвел руку существа от лица, стараясь не напугать внезапным прикосновением. Пальцы Джисона были холодными, почти ледяными, и Минхо на мгновение задержал свою руку, чувствуя, как под тонкой кожей прощупывается слабый пульс. — Мне надо здесь прибраться, — осмотрелся вокруг. Сырые полотенца бесформенной грудой сбились под ягодицами, неприятно холодили кожу. Вода в ванне, некогда прозрачная и чистая, теперь приобрела грязно-красный оттенок от смешавшейся в ней крови и других примесей, окончательно остыла, превратившись в неприятную ледяную жижу. Собственная одежда, насквозь пропитанная влагой, липла к телу второй кожей. Мокрые тряпки прилипали к каждому изгибу, вызывая мурашки и озноб. Ткань казалась тяжелее обычного, тянула вниз. Даже воздух пах тяжелым запахом сырости и затхлости, смешиваясь с металлическим привкусом крови, а от Джисона исходил могильный холод. — Пойдем, Сон-а. Найдем тебе что-нибудь, чтобы прикрыть срам между ног. Ошеломленный услышанным, Джисон позволил человеку поднять себя, и, будто и правда только вставший на ноги младенец, повис на плече Минхо. Он протянул холодную руку от одного плеча к другому, опуская предплечье на шею, и лишь тогда Минхо заметил небольшие плавники, берущие начало от запястий и тянущиеся к локтям. С острыми краями, что не особо приятно щекотали кожу. — Ногами передвигай, рыбина! — ворчал, пока тащил не самое тяжелое тело к креслу в комнате, которая была гостиной и кухней. Джисон же в наглую пытался оставить на его золотистой коже зеленый цвет, гладил щеку и шею, даже мазнул острым коготком по носу, оставив легкую царапину, что наверняка побледнеет к утру, но Минхо хватило ее, чтобы бросить того на диван вместо кресла и отчитать. И даже боль, отразившаяся на лице высокомерной сирены, не остановила его. Он ругался, размахивал руками и громко матерился, вспоминая всех божеств мира, связанных с океаном, проклинал Посейдона и обещал зажарить Джисона на вертеле, впоследствии вкусно отобедав им. Но сирене его рев был что котику сметанка. Он улегся на мягкий диван, нагретый ушедшим солнышком, почти заурчал, что Минхо мог бы услышать, если бы в красках не описывал, как будет ощипывать чешуйки на хвосте того одну за другой. Здоровую ногу Джисон забросил на спинку дивана, больную оставил лежать ровно, отчего по комнате вновь пошел сладковато-соленый запах, что заставил человека наконец заткнуться и покраснеть лицом. Джисон глядел в потолок, вбирая тепло с тканевой обивки, а Минхо вдыхал запах и подходил ближе. Он едва ли не споткнулся о ножку дивана, решив, что лучше будет упасть на колени, чтобы рассмотреть то, что сирена вновь выставила на обозрение, даже не задумываясь о том, что на суше такие вещи лучше не проворачивать. Особенно с одиноким рыбаком, что видит людей один раз в неделю, если не брать в расчет старый антенный телевизор. Вопреки общей бледности, там Джисон был розовый, даже немного красный, если всмотреться получше, чем Минхо и занимался, едва ли не всунув голову между ног сирены, заинтересованной ловцом ветра, висящим под потолком. Там изумрудно-зеленые стеклянные дельфины бились друг о дружку, вступали в странные танцы с металлическими пластинками, согнутыми в цветочки гибискуса. Он вытянул руку вперед, разглядывая зеленые пальцы, цветом походящие на стеклянных рыбин. А Минхо едва ли нос внутрь не засунул. Его спина выгнулась дугой, руки уперлись в сидения, шея почти больно вытянулась, а нос так приятно щекотал нежный запах, не имеющий аналогий. Минхо думал, что этот запах на вкус мог быть как спелый личи. Он сам не понимал, что сильнее всего привлекает его внимание: небольшой красивый член, съехавший в сторону от положения здоровой ноги и теперь лежащий на сгибе, либо раскрытая раковина — женская часть в абсолютно мужском теле. Минхо казалось, что именно от нее исходил этот умопомрачительный запах. И ему не хотелось скорее снять портки и вставить, пусть он и чувствовал легкое возбуждение, которое лишь слегка навело шороху в собственном белье, которого было недостаточно для полной твердости, ведь здравый смысл был сильнее, нежели годы нежеланного целибата. Как и не хотелось попробовать. Не сейчас. Им двигал лишь интерес. Мощный и непробиваемый, непоколебимый. Минхо ходил в школу, учил биологию, и точно знал, что у здорового человека только один набор причиндалов. Был уверен, что двух сразу быть не может, но увидев такое чудо, не почувствовал, что отлипнуть не сможет. Медленно, так, будто вечность впереди, он протянул руку ближе и коснулся внутренней стороны бедра Джисона, привлекая его внимание. Сирена вдруг бросила разглядывать звенящую игрушку под потолком, потеряла интерес к зеленым рукам, оперлась на локти и принялась вместе с Минхо разглядывать свое тело. Минхо бы и не удивился, если бы узнал, что это первое превращение Джисона в человека. Он мог и не знать о своем таком строении, проживая свою рыбью жизнь. И то, как он смотрел на пальцы человека, давало второму убедиться в своих мыслях. От касаний в опасной близи от расщелины по телу Джисона пошли видимые мурашки, которым он удивился сам. Приподняв руку, он уставился на редкие чешуйки, приподнимающиеся на мгновение и прижимающиеся к коже вновь. На волоски, которые поднялись в набухшем под кожей фолликуле. Пока грубые пальцы Минхо, что не мог надышаться, двигались выше, Джисон с интересом наблюдал. Не двигался, то ли боясь спугнуть человека, то ли прислушиваясь к ощущениям, а когда Минхо коснулся большой половой губы и оттянул ее, чтобы открыть вид на приоткрывшийся вход, тот издал человеческий стон, которого испугался сам. Он тут же накрыл зелеными пальцами малиновые губки, распахнув желтые глазища, зрачки в которых приняли вертикальное положение, стали узкими, едва ли заметными. На его реакцию Минхо смолчал, ведь пытался понять свою. Он продолжил оттягивать, пока сухая кожа не выскользнула из-под пальцев, и тогда в уголочке преддверия скопилась маленькая прозрачная капелька. Жемчужина в уголке раковины, но коснись, и она растворится. Драгоценная и манящая. Кончиком пальца Минхо подцепил ее, размазал между складками, желая проверить, что случится дальше. А дальше Джисон, словив странное состояние, упал на диван, больно ударившись головой о подлокотник, но это не стало отрезвительным моментом. Эти новые для него ощущения он выпускал через человеческие стоны и странные дельфиньи повизгивания. Как именно это все генерировалось в его горле, Минхо не понимал, но точно понимал одно — нужно остановиться, иначе все зайдет слишком далеко. Он напоследок провел пальцем от низа к верху, касаясь мягких маленьких яичек, постучал по ним легонечко два раза и убрал руку, лишь тогда замечая затвердевший член сирены. В стоячем положение он не сильно отличался от мягкого. Такой же маленький, но чертовски красивый. Минхо хихикнул, выпрямляя затекшую спину. Без стеснения поправил собственное белье, точно зная, что сирена такой жест не поймет, да и не попытается, ведь Джисон, вновь поднявшись на локтях, перекатывал свой член из одной стороны в другую. Не играясь, а изучая. — Первый раз видишь? — подшутил Минхо, совершенно не ожидая, что тот молниеносным движение схватит его руку и положит на свой пах. Он свел брови к переносице, округлил желтые глаза и надул губы, будто наверняка зная, как можно воздействовать на человека. — Что?! — заверещал Минхо. — Я не буду этого делать! Он попытался убрать руку, но сирена держала крепко, отчего его собственная прижимала маленькую головку к лобку, что делало рыбине приятно. Его маленькие чешуйки трепетали, грудь вздымалась высоко и часто, а глаза вновь прилипли к месту действия. — Похотливая рыбина, — ворчал Минхо, решая позволить сирене познать прелести человеческой жизни. Или же ее проклятия, если она одинока. Разок сжал у основания член, помещающийся в руку целиком. Просто сдавил мизинцем и безымянным, но этого хватило, чтобы сирена вновь издала странный щелкающий звук. Легонько приподнялся выше, окрутив кисть вокруг взмокшей холодной головки, вновь обнял длину пальцами. Джисон, казалось, не знал, как лучше ему поступить. Он приподнимал таз, опираясь на здоровую ногу, то вжимал его обратно, отводил бедро в сторону, открываясь сильнее. — Хочешь, покажу еще кое-что? — спросил Минхо, убирая руку от уже пульсирующего члена. Он опустил ее на лобок, сдаваясь перед желанием потрогать невероятно красивые волосы. Сирена на его вопрос мало отреагировала. Смотрела в потолок распахнутыми ошалевшими глазами, хватала воздух и слегка поскуливала. Как маленький щеночек, оставшийся в полном одиночестве. — Смотри, — все же сказал ему Минхо и медленно ввел внутрь средний палец. Мокро, холодно и тесно. Так тесно, что тот до конца и не вошел, оказавшись в плену тут же сжимающих стенок. — Оторвешь ну! На его возглас Джисон отреагировал выгнутой спиной. Больная нога дернулась, принесла очевидную боль, но ерзающим тазом тот будто вопрошал еще, заставляя Минхо улыбнуться и совершить поступательное движение снова. — Все, — наконец сказал человек, доставая палец из холодного лона. Жидкость с него он размазал по поджавшимся яичкам, заставив тем самым чужой член встрепенуться, дернуться разок-другой. — Хорош уже, а то мне неловко как-то. Он смотрел на разморенного Джисона с неприсущей ранее нежностью. На его светящиеся в темноте желтые глаза, распахнутые малиново-синие губки и сжимающие обивку дивана зеленые пальцы, когти на которых оставили дыры, сквозь которые уже была видна внутренняя составляющая. — Ну вот. Диван мне попортил. Я, по-твоему, миллионер? — он встал, упер руки в бока. Навис над недвижимой сиреной, все еще пребывающей где-то не здесь. Но вдруг Джисон повернул голову, склонил ее к плечу, отчего спутанные волосы соскользнули с дивана на пол, и острые зрачки расширились, стали круглыми рыбьими. Он издал урчание, любопытное, такое забавное, что Минхо так же склонил голову к плечу и почти повторил этот звук, но все же рассмеялся. — Я не буду дрочить тебе, — мягко и ласково сказал, будто запрещал ребенку, объевшему шоколадом, еще одну конфетку. Глаза Джисона мгновенно распахнулись во всю ширь, словно два изумленных океана раскаленной лавы, а тонкие брови взлетели вверх, создавая то самое трогательное выражение удивленной мордочки, которое так располагало к себе. Пухлые губки с тихим чмоком приоткрылись, обнажая ряд мелких острых зубков. Морские звездочки-ушки, до этого расслабленно лежавшие на голове, мгновенно встали торчком и развернулись в сторону Минхо, локаторы, улавливающие каждый его вздох. Все его существо застыло в немом изумлении, издавая короткие, высокие звуки, напоминающие просящие повизгивания. Эти звуки постепенно переросли в тихое, умоляющее поскуливание, в котором слышалась такая непосредственность и просьба, что сердце Минхо невольно сжалось от нежности. — Нет, Сон-а. Тот повторил свою просьбу еще раз, но громче. — Когда твоя нога будет здорова, ладно? — поставил Минхо условие, совершенно забыв, что приволок раненое дитя океана для собственной выгоды. Но уже на этом этапе ему казалось, что он не сможет использовать Джисона, глядящего на него с таким благоговением, но при этом дикими пафосом, как наживку. — Но-га, — повторил он, показывая на марлю, сквозь которую уже пробирался рубиново-красный. — Вот такой когда станет, — указал на вторую, что будто рефлекторно подалась вперед к его движению. — Договорились? Затрепетав ушками, Джисон отвернулся. Надулся, принялся рассматривать едва ли различимые в наступившей темноте испачканные зеленкой руки. Намеренно обиженно громко фырчал. Но Минхо уже успел заметить его полуобмякший член. — Я приготовлю тебе спальное место. Будешь в воде или на полу? Вопрос повис в воздухе, так и оставшись без ответа. Минхо, неожиданно для самого себя, почувствовал укол раздражения. «Что ж, — подумал он, — у меня тоже есть дерьмовый характер». Резко отвернувшись от дивана, он направился в ванную. Там он принялся за дело — спустил мутную, кровавую воду, собрал влажные полотенца, аккуратно складывая их одно к другому. Осмотревшись, Минхо отметил, что первоначальная паника оказалась излишней. Пустая ванна, пусть и покрытая легким налетом ржавчины, выглядела вполне безобидно. Пол оставался чистым, без намека на недавние события. Казалось бы, ничто не напоминало о присутствии раненого существа, обиженно лежащего на диване. И все же Минхо не мог избавиться от ощущения, что была ситуация куда сложнее, чем казалась на первый взгляд. Существо, не проявляющее ни страха, ни беспокойства, вызывало у него смешанные чувства — от тревоги до необъяснимого желания защитить. И уж точно не обречь на страдания, подвесив крюк ради парочки акул в сети. Вернувшись, он обнаружил Джисона в том же положении, но теперь он смотрел через распахнутую дверь на гладь океана, по которой скользило отражение красавицы-Луны. Желтые глаза сияли в ночи, бледная кожа казалась особенно белой, а волосы, черные, как, смоль, пусть и спутанные, но красиво контрастировали с цветом тела. — Я решил… Решил, что оставлю тебя здесь, хорошо? Ты все равно не сможешь сбежать, а здесь тебе будет удобнее, — его голос звучал мягче, чем он ожидал. Минхо подошел к тумбе под телевизором, взял расческу и вернулся к сирене. — Давай присядем, Сон-а? Я соберу твои волосы. Лунный свет, проникающий через окно, серебрил комнату и освещал лицо сирены. Она подняла на него взгляд — усталый, полный тоски, но уже без прежней обиды. Минхо грустно улыбнулся, помогая ей сесть. Его пальцы осторожно погрузились в мягкие, шелковистые волосы существа, тончайший шелк. Минхо затаил дыхание, боясь причинить даже малейшую боль. Каждая прядь казалась невероятно нежной, почти невесомой, и он старался двигаться максимально деликатно. Медленно он начал распутывать узелки, которые прятались в густых волосах. Некоторые из них были настолько тугими, что, казалось, их можно было только состричь. Но Минхо не спешил, терпеливо разбирая каждый узелок. Волосы сирены имели необычный оттенок — что-то среднее между ночным небом и бездонной тьмой океана. Они переливались в тусклом свете комнаты. Когда последние узелки были распущены, он взял расческу и начал аккуратно прочесывать пряди. Зубчики скользили между ними, издавая тихий, почти музыкальный звук. Минхо старался не думать о том, насколько близко находятся его пальцы от нежной кожи существа. Но неожиданно сирена отреагировала на боль. Ее голова резко повернулась, торчащие жабры изогнулись, готовые хватать воздух для рывка, ушки плотно прижались к голове, а губы обнажили острые зубы в угрожающем шипении. Ее глаза сверкнули — вертикальные зрачки на ярко-желтом фоне радужки смотрели на Минхо с нескрываемой угрозой. Еще немного, и оттяпает руку по локоть не поперхнувшись. — А ну цыц! — зашипел он в ответ, вновь наблюдая вздернутый нос и поджатые губы. — Ты выдержал такую страшную боль в схватке с акулами, а это потерпеть не можешь?! Ведешь себя как маленький ребенок, Сон-а! Минхо отчитывал сирену с каким-то странным, почти извращенным удовольствием, методично прочесывая длинные темные пряди одну за другой. Монотонно и ворчливо, как древний сварливый дед, который никак не мог угомониться. Он продолжал бубнить и ворчать, совершенно не замечая, как тонкие перепончатые пальцы сирены выписывали в воздухе причудливые узоры, рисуя танцы. Внезапный холодок пробежал по затылку Минхо — что-то влажное и прохладное коснулось его кожи, будто крупная капля воды. Он резко обернулся, недоуменно оглядывая комнату. Но за его спиной царила все та же тишина — лишь отблески лунного света скользили по пустой стене, да одинокий, увядающий цветок печально склонял свои листья в углу комнаты. Недоумевая, Минхо поднес руку к затылку и осторожно коснулся кожи. Пальцы нащупали влагу. Он провел рукой по коротким волосам — действительно, с прядей стекала вода, оставляя холодные дорожки на коже. — Что это такое? — прошептал он, обращаясь к пустоте комнаты. — Джисон-и, ты видел это? Но сирена, сидящая перед ним, не реагировала на его слова. Ее красивая бледная спина оставалась неподвижной, лишь изумрудные прожилки вен изворотливыми реками на карте проступали под тонкой кожей, а торчащие лопатки и позвонки отчетливо вырисовывались из-под почти расчесанных волос. Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от влаги. Пожав плечами, Минхо вернулся к своему занятию, решив, что просто прохудилась крыша, и там скопилась вода, принесенная ветром из океана. Он снова обхватил пальцами нежные пряди, скользя по ним расческой. Без страха дергал спутавшиеся узелки, не обращая внимания на угрожающее шипение сирены, которая все еще была на взводе после предыдущего приступа боли. Но тут в висок прилетела еще одна капля, и только тогда Минхо наконец обратил внимание на странное движение пальцев Джисона. Перепонки между ними сияли, как флюоресцентный планктон в темной воде, излучая едва заметное голубоватое свечение. — Сон-а! — возмутился он, резко бросая расческу на диван. Вскочил с места, чтобы заглянуть в нахальные глаза сирены, чье лицо вдруг приняло самое дурашливое выражение, какое только можно было представить. — Это твоих рук дело? Холодная капля медленно стекала по шее Минхо, вызывая мурашки, а Джисон продолжал улыбаться, издавая странные звуки — треск и писк, которые, как казалось Минхо, исходили прямо через жабры. Теперь, когда его длинные волосы были аккуратно вычесаны и струились по гладкой, отполированной океаном спине, сирена выглядела невероятно прекрасной. Ее красота затмевала все человеческое, что Минхо когда-либо видел. Прикрывая рот зелеными пальцами одной руки в жесте, напоминающем застенчивость, он поднял вторую руку в воздух. Запястье изгибалось в изящном танце, а пальцы двигались с удивительной плавностью и точностью. Сияющие перепонки между ними мерцали крошечными звездами в ночном небе, создавая вокруг настоящее волшебство. Минхо настолько завороженно наблюдал за танцем сирены, что совершенно забыл о недавнем происшествии с каплями воды. Он стоял с открытым ртом, склонившись над сидящим существом, не в силах отвести взгляд. В этот момент, пока он был полностью поглощен красотой происходящего, из лунной поверхности океана, проникающей через открытую дверь, поднялся прозрачный водяной шар. Привлеченный сиянием сирены, он медленно приблизился и завис прямо над головой Минхо. Лишь когда очередная капля сорвалась вниз, Минхо машинально поднял голову. И в этот самый момент вся вода из шара с силой плеснула ему в лицо. Соленая и холодная, она хлынула во все открытые отверстия — в нос, в широко распахнутые от удивления глаза и в рот. Минхо закашлялся, отпрянув назад, пытаясь протереть глаза и прийти в себя от неожиданной атаки. Он стоял совершенно мокрый, благодаря стараниям Джисона, и громко проклинал всех морских божеств, каких только мог вспомнить — и Посейдона, и Повелителя Драконов, и еще с десяток водных владык, о которых даже не подозревал. Его одежда, которая только начала подсыхать, вновь противно липла к коже. А Джисон… Этот проказник заливался таким заразительным дельфиньим смехом, что даже злость Минхо постепенно таяла. Его смех переливался морской волной, разбивающейся о берег, и в нем слышались отголоски всех океанских глубин. Как это существо умудрялось издавать такие звуки? Словно в его горле находился целый оркестр морских созданий. То он смеялся, как дельфин, то издавал треск, похожий на звуки креветок-щелкунов, то шипел, как рассерженная медуза. Его голос менялся, переливался, превращаясь из тихого шепота прибоя в грозный рев шторма. — Вот, значит, как? Я с тобой тут нянчусь, жизнь твою спасаю, а ты издеваешься? Его слова не произвели на сирену никакого впечатления. Она продолжала издавать свои странные, мелодичные звуки, двигая зелеными пальчиками, а ее желтые глаза-фары внимательно следили за происходящим. Но внезапно все изменилось — существо резко замолчало. Его светящиеся глаза опустились вниз, туда, где тонкие мокрые штаны облегали пах Минхо, открывая взору все секреты. Джисон наклонился, заглядывая себе между ног, и его движения были настолько быстрыми и неожиданными, что Минхо едва успевал следить за ними. Существо молниеносно переводило взгляд: то встречаясь глазами с Минхо, то вновь возвращаясь к осмотру своего тела. Будто что-то спрашивая, но что — Минхо не понимал. Существо нагло протянуло свою когтистую руку и накрыло его пах, и все стало кристально ясно. Но вместо того чтобы отпрянуть или оттолкнуть холодную конечность, Минхо застыл на месте. Сам удивляясь своему бесстрашию, он не стал отступать. Какая-то странная, почти иррациональная уверенность в том, что сирена не причинит ему вреда, охватила его. Он ощущал, как сердце колотится в груди, но не от страха, а от смеси удивления и чего-то другого, чего он не мог определить. — Ага! — произнес Минхо, слегка покачивая тазом, насмехаясь над Джисоном. — У меня такой же есть, только больше! Это уточнение взрастило его самомнение, но сильнее всего доставило удовольствие удивленное урчание сирены, что ощупывала чужой член параллельно со своим собственным, разграничивая размеры. Раскрывшийся в удивлении малиновый ротик вдруг начал заводить Минхо, и он поспешил сделать шаг назад, почувствовал прилив возбуждения. — Лечим ногу, помнишь? — не стесняясь он поправил член, уложив его в более удобное положение. — И что это вообще за фокусы? Что еще ты умеешь? Джисон, как и ожидалось, не ответил на его поддразнивания. Более того, он не стал ничего демонстрировать. Просто отпустил свой член и, обиженно надувшись, отвернулся к спинке дивана, вновь выказывая свое отношение к поставленному условию. Минхо, наблюдая за его мимикой, не смог сдержать мягкой улыбки. В этом существе было столько человеческого, несмотря на все его морские особенности. Он собрал длинные, теперь уже чистые волосы сирены в хвост, используя резинку, найденную в аптечке. Возможно, она предназначалась не для волос, но справлялась со своей задачей на удивление хорошо. С нежностью и осторожностью Минхо коснулся пальцем родинки на надутой щеке сирены, провел рукой по изящному изгибу плеча, стараясь не задеть чувствительные жабры, удивляясь тому, что этот глубоководный хищник ему позволял. После этих осторожных прикосновений Минхо направился в свою комнату, которая служила ему спальней. Он нуждался в смене одежды после неожиданного водного представления, устроенного Джисоном. В шкафу было не так много одежды, но Минхо и не собирался особо выбирать. Он схватил первую попавшуюся футболку и штаны, не тратя время на раздумья. Быстро стянул с себя промокшую насквозь одежду, которая неприятно липла к телу. Используя оставшиеся сухие края своей старой одежды, Минхо наскоро вытер тело, стараясь избавиться от влаги. Затем натянул на еще сырую кожу теплые сухие вещи, чувствуя, как ткань приятно согревает. Подумав о сирене, он решил, что тому тоже не помешает сухая одежда. Минхо порылся в шкафу и достал футболку, которая, как ему показалось, могла подойти по размеру. К ней добавил нижнее белье и шорты — все чистое, аккуратно сложенное. Сирену Минхо обнаружил все на том же месте за тем же странным занятием. Что такого привлекательного было в зеленом цвете — оставалось для него загадкой. Но чем бы дитя ни тешилось. Присев рядом, Минхо начал объяснять, что такое одежда, и попросил сирену о помощи. Когда Джисон послушно вытянул руки, он аккуратно надел на него футболку. Продел голову сирены через горловину и опустил ткань вниз, наконец-то скрывая те части тела, которые так привлекали его внимание. Джисон категорически отказался надевать шорты с бельем. Он начал шипеть, обнажая острые зубы, и клацать ими прямо возле рук Минхо. Яркие желтые глаза сверкали гневом, а маленькие ушки-звездочки трепетали от ярости. Чешуйки на его теле встали дыбом, и теперь он был похож на глубоководного хищника. В порыве гнева сирена схватила предложенную одежду и с силой швырнула ее в угол комнаты. Ткань приземлилась рядом с увядающим растением, подчеркивая мрачность угла. Минхо, не выдержав такого поведения, снова начал ругать непокорное создание, стоя над ним и пытаясь образумить. Но в этот момент крупные капли воды начали барабанить по оконному стеклу, а перепонки Джисона вновь засветились мягким голубоватым светом, отчего гнев человека постепенно утих, сменившись явным испугом. Поведение того явно свидетельствовало о том, что он категорически не желал скрывать свои половые органы. Его реакция была настолько бурной и агрессивной, что становилось очевидно — для сирены это был принципиальный вопрос. Возможно, думал Минхо, в его морской природе заложено иное отношение к наготе. То, что считалось естественным в его подводном мире, здесь, на суше, вступало в противоречие с человеческими нормами. Или же дело было в чем-то другом — может быть, в каком-то постыдном желании изучить их более углубленно. — Окунь-онанист! — выкрикнул Минхо, раздраженно уходя в свою комнату. Он громко хлопнул дверью, давая понять свое недовольство поведением Джисона. Минхо собирался лечь спать, будучи абсолютно уверенным в том, что раненая сирена не сможет даже подняться с дивана. Ее состояние было слишком тяжелым. Он был убежден, что она не сможет не только вернуться в воду, но и просто передвигаться. Мысль о том, что Джисон может оказаться в пасти акул, если попытается вернуться в океан в таком состоянии, не давала ему покоя, но он решил, что сирена сама должна сделать свой выбор. Устроившись в постели, Минхо пытался убедить себя, что поступил правильно, оставив того в таком состоянии. Он размышлял о том, насколько странным и непредсказуемым оказался этот день, и надеялся, что ничто больше не сможет потрясти его привычный мир. Но едва Минхо погрузился в глубокий сон, как резкий хлопок двери, ведущей к пирсу, вырвал его из объятий морока. Он мгновенно подскочил на футоне, сердце бешено колотилось в груди. Перед глазами тут же возник яркий образ: жемчужный хвост с ярко-красной рваной раной, красивая плоская грудь, украшенная причудливыми пятнами чешуек, и те самые сияющие желтые глаза, которые он уже успел запомнить до мельчайших подробностей. — Ну куда?! — воскликнул Минхо, вскакивая с футона. Ноги запутались в одеяле, нарочно мешая ему двигаться быстрее. Из открытого окна уже доносился характерный плеск воды. Дверь, которую он лично запер перед сном, теперь стояла распахнутой настежь. На диване, где недавно лежал Джисон, никого не было — лишь аккуратно сложенная футболка свидетельствовала о том, что все произошедшее не было ночным кошмаром. Минхо действовал на автомате. Босые ступни стремительно несли его через комнату, он вылетел на улицу, не замечая, как холодные травинки впиваются в пятки. Добежав до песчаного пляжа, он едва не упал, заметив две маленькие человеческие ноги, которые только что совершили глубокое ныряние в воду. Он не чувствовал, как острые занозы от деревянных досок пирса впивались в нежную кожу ступней — единственное, что имело значение, это необходимость убедиться, что Джисон действительно не уплывает прочь, не попрощавшись. Добежав до края пирса, Минхо вгляделся в ночную тьму, но увидел лишь темную гладь воды. По поверхности расходились круги, а со дна поднимались мелкие пузырьки воздуха. Сердце бешено колотилось в груди, в голове крутилась лишь одна мысль: «Только не уплывай. Только не сейчас, когда ты так ранен». Ноги наконец-то отказались держать его, и Минхо опустился на колени, глухо ударившись о шершавые доски пирса. Он неотрывно смотрел на серебристую дорожку лунного света, рассекающую поверхность океана, и в его душе разливалась щемящая тоска. Сам не понимая почему, он чувствовал такую глубокую привязанность к этому морскому созданию, словно знал его не один день, а целую вечность. Всего сутки назад их пути пересеклись, а казалось, что прошли долгие годы. За это короткое время сирена успела занять особое место в его сердце. Он даже дал ей имя. Имя, которое теперь, возможно, навсегда останется лишь воспоминанием. Минхо думал о том, как они могли бы подружиться. О том, как отбросил все мысли о наживе, о возможности использовать ранение своенравной сирены в своих целях. Но судьба распорядилась иначе. Возможно, так и должно было случиться. У Джисона есть свой дом — бескрайний океан. Есть, наверное, семья, может быть, даже любовь среди хвостатых созданий. Минхо понимал, что не имеет права удерживать существо, принадлежащее океану. Но от этого осознания не становилось легче. В его душе осталась пустота, которую, казалось, ничто не сможет заполнить. Он смотрел, как волны ласкают пирс, и чувствовал, как разбиваются его собственные надежды на что-то большее, нежели странное знакомство и дружба. Ему казалось, он ощутил это. Джисон ощутил это. Минхо медленно принял сидячее положение, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом. Прикрыв глаза, он полностью погрузился в звуки океана, пока тот насмешливо прощался с ним через свой особенный язык — язык волн и пены. Всплески воды ритмично разбивались о металлические столбы пирса. Вода лизала наросшую на досках соль, булькала и пенилась. Все эти звуки сливались в единое целое, образуя почти убаюкивающую, но в то же время тревожную мелодию. Минхо слушал этот прощальный концерт океана, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается под воздействием природных звуков. В этом шуме волн было что-то, что помогало принять неизбежное. Внезапная волна окатила его с головы до ног, заставив резко вскинуть голову. От этого движения острая боль пронзила шею, но Минхо уже не замечал ее — его взгляд встретился с яркими желтыми глазами в ночи. Над поверхностью воды показалась голова Джисона. Его длинные темные волосы живыми змеями развевались в воде. Острые зубы сжимали какую-то зеленую мерзость, а милые ушки-звездочки трепетали, освобождаясь от капель океана. — Чертова селедка! — прошипел Минхо, стремительно опускаясь на колени, чтобы протянуть руку и помочь сирене выбраться. Но вместо того чтобы принять помощь, Джисон с видом настоящего триумфатора подплыл к пирсу, держа в когтистых пальцах куски тины, от которой исходил резкий болотный запах. С выражением абсолютного превосходства на лице, будто она только что спасла целый мир, сирена ловко обогнула пирс, игнорируя протянутую руку Минхо. Ковыляя и слегка пошатываясь, Джисон выбрался на берег, демонстрируя удивительную для своего состояния устойчивость. — Ты можешь идти! — воскликнул Минхо, стремительно подбегая к нему. — Зачем ты заставлял меня тащить тебя? В ответ Джисон лишь самодовольно улыбнулся, вздернув свой маленький нос-кнопку. Наконец-то избавившись от противной жижи, он выплюнул ее на песок, небрежно отбросил оставшиеся куски тины и сел, начав старательно вычищать пальцами остатки водорослей изо рта. — Спирогира? Ты чуть не умер из-за этих водорослей? — не унимался Минхо, взволнованно расхаживая вокруг уставшего, но торжествующе улыбающегося создания. Когда Джисон наконец освободил свой рот от водорослей, он неожиданно стянул повязку с раны на ноге. Не теряя времени, он схватил кусок грязных водорослей, испачканный песком, и решительно приложил его к ране. Реакция Минхо была мгновенной и бурной — он схватился руками за волосы и взвыл так, словно кто-то сыпанул соли прямо на открытую рану на его собственном теле. Глаза расширились от ужаса. Даже в ночной темноте Минхо заметил поразительные изменения в состоянии раны. Если раньше он мог видеть кость, то теперь ее не было видно — лишь куски плоти, незаметно для человеческого глаза стягивающиеся вместе. Раны на теле Джисона заживали с удивительной скоростью, но когда тот наложил на ногу водоросли, Минхо потерял возможность наблюдать за этим невероятным процессом. Он присел рядом с Джисоном, глядя на него как на самого глупого идиота, которого ему довелось встречать. В его глазах читалось недоумение и даже некоторое раздражение — как можно было довериться каким-то грязным водорослям, когда есть зеленка и марля? — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросил Минхо, не скрывая своего скептицизма. — Это же просто грязь с пляжа! Как ты можешь быть уверен, что это поможет? Я полжизни потратил, чтобы очистить ее! Забыл, как больно это было, а?! Посмотри, что ты наделал, глупый дурак! Сирена, полностью погруженная в свои действия, принялась ощупывать предплечья ничего не понимающего человека. Ее тонкие пальцы скользили по коже Минхо, пытаясь что-то найти или проверить. Но внезапно, когда особенно громкий возглас человека заставил ее чувствительные ушки прижаться к голове, поведение Джисона резко изменилось. Он издал угрожающее шипение, от которого по спине Минхо пробежал холодок. Его зубы, все еще зеленые от спирогиры, оскалились в предупреждении, а желтые глаза вспыхнули ярким, почти нечеловеческим светом. Джисон был по-настоящему опасным. — Не шипи на меня! — оскалился в ответ Минхо, но сирена уже добилась тишины. Когтистые пальчики ловко поддели рукав футболки и приподняли его, обнажая глубокие царапины, оставленные самим Джисоном несколько часов назад. Сирена провела по ним бледным зеленым пальцем, с которого почти сошла зеленка, а затем взяла сгусток спирогиры и решительно приложила его к ранкам, начиная втирать водоросли. — Больно, Сон-а! — заворчал Минхо, пытаясь отстраниться, но сирена держала его крепко, невозмутимо продолжая свое действо, а закончив, вернула рукав обратно, довольно щелкая. — Зачем ты это делаешь? Недоумение отчетливо читалось в стеклянных рыбьих глазах Джисона, будто вопрос этот был самым глупым во всем мире, а ответ таким простым. Он придвинулся ближе, скользя голым задом по прохладному песку, и почти вжался своим лбом в лоб Минхо. Его ярко-желтые глаза, светящиеся во тьме ночи, ослепили Минхо. Холодная ладошка сирены коснулась его паха и крепко сжала, а на лице появилась довольная, почти торжествующая улыбка. — Не может быть, — прошептал Минхо, не в силах скрыть свое изумление. — Ты, должно быть, шутишь, да? В его ярких глазах не было ни тени шутки, ни намека на стыд. Джисон чувствовал тепло человеческого тела и неудержимо тянулся к нему, двигаясь все ближе, пока не забрался на колени Минхо. Сирена буквально свернулась калачиком в вертикальном положении на его теплой груди, наконец-то позволяя себе расслабиться. Ее тело начало мелко дрожать, словно она только сейчас осознала, насколько устала. — Озабоченная рыбина, — хмыкнул Минхо, обхватывая миниатюрное тело сирены. Она была такой легкой, что он без труда поднял ее на руки. Он понимал, что его постель будет пахнуть рыбой, но это не имело значения. Минхо отнес Джисона в комнату, а затем лег рядом на футоне, позволяя холоднокровному созданию забраться на свое тело. Сирена искала тепла и защиты. Ее дрожь постепенно утихала, а дыхание становилось ровнее. Минхо чувствовал, как ее хладнокровное тело постепенно согревается, как она все крепче прижимается к нему, воруя драгоценное тепло. В эту ночь он позволил Джисону уснуть на себе, наблюдая за тем, как мерно поднимается и опускается его грудь и подрагивают маленькие ушки-звездочки под распущенными волосами, укрывающими обоих. Утром Минхо проснулся и с удивлением обнаружил, что сирены рядом нет. Ни в постели, ни под боком — нигде. Кряхтя, как древний старик, он поднялся с футона и поспешил на поиски мертвенно холодной рыбины. Найти того не составило труда. На старом, потрепанном диване, из дыр которого торчали клочья набивки, укрытый копной черных волос, спал Джисон. Свернувшись клубочком, как ласковый котенок, он нежился в теплых лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь окно. Минхо не смог сдержать улыбку, заметив, что тот все-таки надел его футболку. Подойдя ближе, он разглядел забавную деталь: футболка была надета задом наперед. Потрепанная временем бирка неприятно касалась нежной полупрозрачной кожи на горле Джисона, наверняка вызывая раздражение. Кончики пальцев осторожно коснулись шелковистых волос, стремясь убрать их с лица сирены. Теплые пряди, впитавшие в себя тепло солнечных лучей, нежно пощекотали ее нос. От этого неожиданного прикосновения жабры существа затрепетали, а желтые глаза широко распахнулись, наполняясь изумлением и страхом. В ту же секунду сирена резко подскочила, стремительно отползая назад. Ее оскал обнажил острые зубы, а пронзительное шипение, похожее на свист кипящего чайника, наполнило комнату. Существо выглядело настолько угрожающим, что даже воздух, казалось, наэлектризовался от напряжения. — Как дам сейчас! — выругался Минхо, прижимая руку к сердцу, которое колотилось как сумасшедшее от испуга. — Глупая каракатица! Нагрелся и теперь собрался изводить меня? На такое грубое обзывательство Джисон мгновенно сменил агрессию на обиду. Его волевой подбородок вновь вздернулся, и он гордо поднялся, сияющий кожей в утренних лучах. На его ноге все еще виднелась засохшая спирогира, но рана уже выглядела значительно меньше. Минхо охватило неприятное чувство осознания: возможно, он вообще не был нужен Джисону с самого начала. Существо, похоже, прекрасно знало, как справиться со своими ранами самостоятельно. Казалось, его роль ограничилась лишь спасением от акул — он вырвал сирену из пасти хищников, сохранил ему жизнь, а все остальное было лишь утомительной демонстрацией заботы, сопровождаемой болезненными процедурами промывания и очищения раны. Но почему же тогда Джисон не ушел? Ведь его способность к регенерации была поразительной — след от укуса акулы мог исчезнуть всего за несколько дней. Может быть, дело было не только в физическом исцелении? Возможно, он остался не из-за раны, а по какой-то другой, более глупой причине, вроде физического удовлетворения. И использовав Минхо в своих целях, он может сбежать. Словно почувствовав внутреннюю тревогу и смятение Минхо, Джисон опустился на колени, вновь зашипев от боли, когда кожа на бедре натянулась. Он придвинулся ближе, упираясь острыми коленями в колени человека, и, изогнув шею неестественным образом, наклонился, пытаясь поймать взгляд Минхо, который тот упорно уводил в пол. — Чего тебе? — прозвучал резкий вопрос, пропитанный раздражением. Получив наконец внимание, Джисон обхватил лицо человека ледяными ладонями и заставил посмотреть на себя. Затем демонстративно выставил перед чужим лицом свои пальцы, на которых после ночного погружения почти не осталось следов изумрудной зеленки. Он принялся махать ими перед самым носом Минхо, пытаясь что-то доказать или показать нечто важное. — Пальцы, да, — в полном непонимании кивнул Минхо, устало потирая переносицу. Джисон, пытаясь достучаться до его сознания, поднес свои пальцы еще ближе к усталым, потемневшим от недосыпа глазам человека, будто только так Минхо мог наконец понять, чего от него хотят. Тихий, мелодичный стрекот, который он издавал, оставался для Минхо загадкой, продолжая терзать его разум странными мыслями и недоумениями. — Сон-а, я правда не понимаю, — вздохнул Минхо, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной. — Я устал и хочу есть. Давай просто поедим, ладно? Но сирена, явно недовольная таким ответом, начала раздраженно фырчать, сжимая и разжимая свои перепончатые пальцы в каком-то непонятном ритме. Минхо внимательно наблюдал за этими движениями, невольно напрягаясь и опасаясь, что существо в любой момент могло выплеснуть на него воду. — Красивые пальцы, Джисон-и, — Минхо осторожно схватил тонкие, холодные пальцы сирены своими руками и нежно сжал их, поднося к губам. Сам того не осознавая, он прижался ими к кончикам пальцев, обдавая их теплым дыханием. — Уже почти чистые, даже удивительно. От этих слов Джисон начал извиваться и стрекотать еще громче. Треск, который он издавал, наконец стал понятен Минхо. — Идем уже, — обреченно выдохнул он, поднимаясь сам и помогая подняться сирене. Он ввел его в ванную комнату, где все еще лежал развернутый футон, а вода в ванне, переливаясь в утренних лучах солнца, бликовала поверхностью. Минхо невольно вспомнил, как готовился оставить здесь на ночь эту похотливую сирену, которая так нахально устроилась на его груди, постепенно проникая и внутрь. — Давай лапки, — с легкой усмешкой произнес Минхо, и Джисон тут же рванулся вперед. Его темные волосы развевались за спиной подобно шелковому полотну, пока яркие желтые глаза с нескрываемым восхищением смотрели на полупустой флакон с жидкостью. Он протянул тонкие бледные пальцы в нетерпеливом ожидании, и Минхо, не мешкая, капнул пару изумрудных капель на его белую полупрозрачную кожу. Сирена тут же принялась втирать зеленку, весело перекатываясь с носка на пятку и обратно. — Глупенький ты, — рассмеялся Минхо, совершенно беззаботно оставляя флакончик на раковине. Такая беспечность была настолько наивной и неосмотрительной, что он даже не успел опомниться: стоило ему лишь отвернуться, чтобы достать силиконовую затычку из ванны и свернуть футон, как Джисон молниеносно схватил пузырек и вылил его содержимое на свои руки. Зеленая жидкость мгновенно растеклась по его коже, скатилась по маленьким плавникам к локтям, и сирена, не теряя времени, начала втирать ее не только в ноги, но и размазывать под футболкой, покрывая все тело целебным составом. — Джисон! — воскликнул Минхо, и сирена, к его несказанному удивлению, откликнулся на имя, данное ему всего сутки назад. — Ты же не отмоешься теперь! Но его упреки совершенно не волновали сирену. Она легко стянула футболку, вновь оставаясь совершенно обнаженной, и с явным удовольствием демонстрировала свою полупрозрачную кожу, покрытую причудливыми чешуйками и плавниками, расположенными в самых неожиданных местах. По всему телу виднелись зеленые отпечатки маленьких ладоней. Минхо, опустив взгляд, с нескрываемым облегчением отметил, что самые интимные места существа остались нетронутыми — нежная область между ног не была испорчена зелеными разводами. Вздохнув, Минхо покинул маленькую ванную комнату, оставив зеленое чудо предаваться своему занятию — самолюбованию перед зеркалом. Он направился к ящику с хламом, откуда извлек материнскую заколку с красивым пластиковым цветком гибискуса. Вернувшись в ванную, он принялся собирать черные волосы сирены. Ловкими движениями он собрал их в прическу и закрепил заколкой, позволив кончикам свободно струиться вдоль позвоночника. Теперь его волосы не мешали обзору, не лезли в глаза и не падали на лицо, а нежно-розовая заколка идеально подходила черным прядям. Увидев это, Джисон издал восхищенный стрекот, бросив обшаривание своего тела, принялся хвостиком ходить за человеком и осматривать все, чего тот касался: зубную щетку, тюбик с пастой, кусочек мыла и даже старенькое полотенце. Ближе к полудню Минхо, так и не сумев уговорить Джисона надеть футболку или поесть, нехотя побрел к лодке. Ему предстояла непростая задача — добраться до рифа и снять расставленные сети. Все это время сирена не отходила от борта, с неподдельным интересом наблюдая за тем, как острый нос лодки разрезает лазурные воды океана. Джисон издавал причудливые звуки, которые магнитом притягивали кружащих над водой чаек. Его полупрозрачная кожа, отливающая перламутром, искрилась в лучах полуденного солнца едва заметным сиянием. Глаза сирены блаженно прикрывались от удовольствия, а маленький изящный носик забавно морщился, пытаясь подставиться под яркие солнечные лучи. Несколько темных прядей, выбившихся из-под заколки, трепетали на ветру, прилипая к мертвенно-бледному лицу. Морской бриз играл с его волосами, рисуя ими узоры на гладком лице. Минхо тем временем сосредоточенно занимался делом. Он ловко закрепил лодку у рифа и приготовился поднимать сеть. Его сильные руки уверенно обхватили крепкую веревку, и он начал медленно вытягивать улов из воды. Сеть показалась на поверхности, тяжело отягощенная рыбой и водорослями. Джисон, оторвавшись от любования водой, с любопытством наблюдал за процессом. Его глаза широко раскрылись от удивления, когда сеть, наконец, оказалась на борту. Минхо начал аккуратно разбирать ее содержимое, выкладывая улов на дощатый пол. Серебряные чешуйки блестели в лучах солнца, когда он доставал одну рыбу за другой. Минхо сортировал улов: мелкую рыбу откладывал в одну сторону, крупную — в другую. Некоторые особи были настолько свежими, что еще шевелили плавниками. Сирена не могла сдержать своего любопытства. Она подобралась ближе, осторожно касаясь кончиками пальцев серебристых боков рыб, и принялась издавать тихие, восхищенные звуки. Минхо, привыкший к его непосредственности, лишь улыбнулся и продолжил работу, пока тот не взял морского окуня, трепыхающегося в воздухе. Одним мощным движением Джисон свернул рыбине голову, и в этот момент его желтые глаза с узкими вертикальными зрачками сверкнули хищным блеском. В этот момент сирена предстала в своем истинном обличье — кровожадного убийцы, смертельно опасного морского хищника, чье естество было пропитано инстинктами охотника. — Что ты делаешь? — с опаской спросил Минхо, отступая на шаг назад. Но Джисон лишь улыбнулся, обнажая ряд острых, как бритва, зубов. Он протянул мертвую рыбину прямо под нос человека и дважды ткнул ею, пытаясь донести какое-то важное послание. Минхо продолжал отступать, не понимая, чего от него хочет сирена. Сырая мертвая рыба вызывала у него отвращение, и он никак не мог взять в толк, что же он должен сделать с этим неожиданным «подарком». От явного непонимания Минхо Джисон начал заметно раздражаться. Его миниатюрная фигура, украшенная красивой прической с цветком гибискуса и все еще сохранившимися зелеными пятнами от зеленки, выглядела почти комично. Особенно контрастировал с этим образом его обнаженный зад, который совершенно не смущал сирену. Но несмотря на всю эту кажущуюся безобидность, Минхо отчетливо понимал: для этого существа свернуть человеку шею — дело нескольких секунд. Сила, скрытая в изящном теле, могла оказаться смертоносной. Прошипев от злости, Джисон резко притянул к себе рыбину. Его острые зубы впились в белоснежную плоть, с легкостью отрывая приличный кусок от бока рыбы. Он ел с таким явным наслаждением, словно никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Сирена отплевывала чешую и кожу, снова и снова впиваясь зубами в сочное мясо. Ее глаза закатывались от удовольствия, а по лицу блуждала блаженная улыбка. Она издавала довольные звуки, похожие на мурлыканье. — Ну ты и противный, Джисон-и, — фыркнул Минхо, отворачиваясь и возвращаясь к сортировке улова. Его слегка передернуло от вида того, как сирена с таким аппетитом поедает сырую рыбу. Теперь ему наконец стало понятно, почему Джисон так упорно отказывался от жареной сардины. Для существа, привыкшего питаться свежей добычей прямо из океана, термически обработанная рыба, вероятно, казалась такой же отвратительной, как сырое мясо человеку, воспитанному на традициях. К моменту возвращения на берег Джисон уже мирно спал, насытившись сырым мясом. Он устроился на скамейке, которую Минхо предусмотрительно застелил старой курткой, и свернулся калачиком под теплыми лучами солнца. Казалось, сирена погрузилась в глубокий сон, но стоило Минхо пробормотать очередное недовольное ругательство, как его яркие желтые глаза тут же открывались. — Я съезжу на рынок, — предупредил Минхо, входя в дом. Его голос звучал спокойно, но в нем проскальзывала нотка неуверенности — он все еще не до конца понимал, насколько безопасным будет оставить сирену в доме одну. Джисон, разморенный после дневного сна на солнце, сидел на полу и осторожно ковырял присохшие водоросли на ноге. Его внимание было сосредоточено на ране, которая к вечеру действительно почти перестала его беспокоить — она выглядела значительно лучше, чем в первый день. Когда Минхо начал собираться, он поднял голову и уставился на него своими желтыми глазами. Смотрел с тревогой, а трещащие звуки, которые он издавал, становились все более настойчивыми. Если бы Джисон умел говорить по-человечески, Минхо не сомневался — сейчас бы он услышал самую настоящую тираду ругательств. Но Минхо был так занят, собирая корзины с рыбой для рынка, что Джисон, не получая должного внимания, в конце концов уселся на крылечко и стал терпеливо ждать. Он наблюдал за суетящимся человеком, следя за каждым его движением с нескрываемым интересом. В какой-то момент сирена не выдержала и, поддавшись искушению, украла сардину. Она спрятала ее за спиной, но Минхо тут же заметил пропажу и строго отругал ее. Джисон надулся, обиженно отвернулся, но его недовольство длилось недолго. Когда Минхо уже собирался уходить, он неожиданно подошел к нему почти вплотную. Не говоря ни слова, он взял Минхо за руку и положил ее себе на пах. Его желтые глаза, полные мольбы и тревоги, встретились с темными, растерянными глазами человека. И Минхо, не имея возможности оперировать раненой ногой, не знал, как именно отказать тому сейчас. Открыть новый мир для того казалось ему необходимым, но оно могло подождать. Сейчас он хотел сбыть рыбу и купить поесть в дом, отчего остаться и удовлетворить того не мог. — Вернись в дом и дождись меня, ладно? — попросил, убирая темную прядь за ушко-звездочку. — В дом, — повторил, когда понял, что тот не разобрал его просьбу. Свободной рукой он обнял сирену за красивую спину, прижал к себе, а той рукой, которую она сама держала на своем паху, погладил мягкий небольшой член, кончиками пальцев поддел яички и мазнул между складок, любуясь тихим горловым урчанием. — Я вернусь совсем скоро, — тихо произнес Минхо, чувствуя, как тяжело дается ему каждое слово. Он сделал шаг назад, с трудом отрывая свою руку от холодной, когтистой ладони сирены. Он ощущал себя предателем, когда забирался на велосипед, его взгляд невольно возвращался к одинокой фигуре Джисона, все еще стоящего посреди двора. Зеленые пятна на его теле казались особенно яркими на фоне ясного неба. Дорога до рынка никогда не занимала меньше часа, но сегодня время ускорилось. Минхо крутил педали так быстро, будто за его спиной действительно раскрылись крылья. Ветер свистел в ушах, а мысли путались. Вчерашняя встреча с сиреной стала точкой невозврата, перевернув его привычную жизнь с ног на голову. То, что раньше было просто рутиной, превратилось в нечто большее. Минхо был не в состоянии поддерживать привычную беседу со стариком. Его мысли были заняты только одним — поскорее вернуться домой. Он быстро расправился с делами: забрал деньги, с радостью отметив, что торговец доплатил за вчерашних крабов, купил тушку тунца и, не задерживаясь ни на секунду, вскочил на велосипед. Странное возбуждение, охватившее Минхо, было почти физически ощутимым — оно разливалось по венам живительным эликсиром, придавая сил и энергии. Это чувство подстегивало его крутить педали все быстрее и быстрее, подгоняя велосипед к дому, где, как он надеялся, его ждал Джисон. В голове то и дело проносились тревожные мысли: а что, если сирена не дождалась его? Что, если, охваченная страхом одиночества, она решила вернуться в океан, в свои родные морские глубины? Эти мысли заставляли сердце Минхо сжиматься от тревоги. Каждый километр пути казался вечностью, и с каждым мгновением нетерпение нарастало. Он гнал велосипед так, словно от этого зависела его жизнь. В его сознании рисовались самые мрачные картины: пустой двор и полное безмолвие, нарушаемое лишь шумом прибоя. Но вот уже за поворотом показался знакомый силуэт — одинокий дом у пирса, старая лодка, мирно покачивающаяся на волнах, и распахнутые окна, в которых отражалось закатное солнце. Минхо сразу понял — Джисон действительно дождался его. Не в силах сдержать волнение, он спрыгнул с велосипеда почти на ходу, бросил его у крыльца, но тут же вернулся и аккуратно поставил, ругая себя за несдержанность. В дом он входил осторожно, держа в руках бумажный пакет, пропитанный влагой от свежей рыбы. Его сердце билось чаще обычного, пока он приближался к комнате. Джисон лежал на диване, полностью поглощенный созерцанием заката. Его взгляд был прикован к хрустальным дельфинчикам ловца ветра, которые переливались в последних лучах солнца. Солнечные зайчики отскакивали от них, прыгали по стенам, рассыпаясь тысячами искр. Он надел футболку — все так же задом наперед, но даже этот простой факт согрел душу Минхо, заставил его губы растянуться в теплой улыбке. Казалось бы, мелочь, но в ней было столько смысла — сирена приняла его заботу, его вещи, его дом. — Заждался? — спросил Минхо хрипловатым голосом, медленно приближаясь к дивану. — У меня есть отвратный сырой тунец. Сирена повернула к нему голову, и ее губы растянулись в широкой улыбке, обнажая острые зубки. Она издала тихое шипение, похожее на мурлыканье, и ее изящные ушки дернулись в его сторону, прислушиваясь к каждому звуку. Минхо замер, наблюдая за тем, как подрагивают жабры на шее Джисона, как чешуйки на мгновение оттопыриваются. Пушистые ресницы обрамляли полуприкрытые веки, скрывая выразительные желтые глаза, в которых сейчас читалось явное облегчение и радость от его возвращения. Между ними в миг установилась особая связь — без слов, без объяснений. Минхо почувствовал, как напряжение, копившееся в течение дня, постепенно покидает его тело. Он был здесь, Джисон был здесь, и этого было достаточно. Как мало нужно было для счастья, оказывается. Его нога, которую нельзя было назвать раненой, болталась, наполовину свисая с дивана, зеленые пальцы завязывали волосы в узлы, которые Минхо чуть позже был намерен вновь прочесать, но сейчас то, ради чего он так быстро мчался домой. Оставив рыбу на кухне, Минхо тщательно вымыл руки с мылом, стараясь не думать о том, как странно и волнительно бьется его сердце. Когда он вернулся в комнату, Джисон упорно делал вид, что человека здесь нет. Сирена старательно не замечала его присутствия, лишь пронзительно зашипела, когда Минхо случайно заслонил своим телом последние лучи уходящего солнца. — Не шипи на меня! — возмутился несерьезно Минхо, стараясь говорить как можно более игриво. — Я ведь тоже умею! И он попытался прошипеть в ответ, копируя интонации сирены. Получилось не очень похоже, но достаточно забавно, чтобы удивить Джисона. Сирена на мгновение застыла в ступоре, а затем ее прорвало — она начала смеяться, издавая звуки, похожие на дельфиний щебет. Ее жабры задрожали, то прижимаясь к шее, то оттопыриваясь в такт смеху. Красные лепестки под твердыми жаберными крышками мелко подрагивали, и Минхо не мог не улыбнуться, глядя на это зрелище. Присев на край дивана, Минхо осторожно закинул ногу сирены себе на бедра. Пальцы начали нежно поглаживать тонкую, почти синюшную кожу, которая под его прикосновениями казалась невероятно чувствительной. От этих трепетных касаний по коже Джисона пробежала волна мурашек. Он замер, приподнявшись на локтях, его желтые глаза широко раскрылись от удивления и удовольствия. Он внимательно наблюдал за происходящим, не в силах отвести взгляд от рук человека, дарящих ему такие необычные ощущения. Минхо чувствовал, как под его пальцами пульсирует жилка, как напрягаются и расслабляются мышцы сирены, и Джисон не отводил глаз, его жабры слегка подрагивали, а пушистые ресницы трепетали. Он пытался осознать эту новую форму общения между ними. Пальцы Минхо скользили по ледяной коже сирены, оставляя за собой едва заметные следы тепла. Он проводил кончиками легкие, почти невесомые линии — то поднимаясь выше, то опускаясь ниже. Склонился над ледяной ступней, чувствуя, как прохлада кожи сирены контрастирует с теплом его губ. Его дыхание, теплое и нежное, обдало чувствительную кожу, вновь вызывая легкую дрожь во всем теле Джисона. Сначала он оставил легкий, почти невесомый поцелуй в центре ступни, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Затем, следуя выстроенному в голове маршруту, начал осыпать нежными прикосновениями каждый пальчик, боязливо касался языком едва ли заметных перепонок между ними, таких маленьких, тонких, почти прозрачных. Минхо чувствовал, как под его губами подрагивает нежная плоть, как отзывается на ласку сирена, издавая человеческие стоны, граничащие с мольбой. От действий его сирену затрясло. Она инстинктивно пыталась уйти от щекотки, но вместе с этим боролась с собой, позволяя Минхо ласкать нежные перепонки. Под светлой тканью футболки, чей подол был испачкан зеленым, приподнялся маленький член, а красивое лоно, похожее на цветок нежной розовой гвоздики, взмокло, набухло. И Минхо, оставив дрожащую ногу, возгордился собой. Так быстро завел Джисона, так быстро довел его до затянутых мороком глаз и трясущегося тела. Но в ту же секунду вспомнил, что это его первое превращение, отчего и поводов для радости, похоже, не было совсем. Минхо устроился между разведенных ног сирены, ощущая особую близость. Одну ногу он вновь закинул на спинку дивана, как вчерашней ночью, а вторую бережно отодвинул, осторожно опуская обцелованную ступню на пол. Нежные поцелуи покрывали кожу вокруг почти затянувшейся раны, которая все еще хранила слабый запах сухой тины. Джисон оставался неподвижным, с удивлением наблюдая за человеком. Его желтые глаза светились в полумраке комнаты, превращаясь в бассейны лунного света. — Не кусаться и не царапаться, ладно? — мягко, но твердо произнес Минхо, глядя в светящиеся глаза напротив. — Иначе я уйду спать. В ответ послышалось высокомерное фырчание, характерное для сирены. Джисон сделал выразительное движение, указывая носиком на текущий член, чья головка лежала на подушке лунно-белых тонких волос, то ли таким образом показывая, где он вертел угрозы человека, то ли призывая к действиям. И Минхо приблизился, вновь ощущая приятный сладкий аромат, исходящий от междуножья сирены. Розовый ровный член с аккуратной небольшой головкой дернулся, когда поток горячего воздуха попал на него, растянул вязкую каплю смазку от тонких волосков к щелке на головке. Язык нетерпеливо коснулся ее, пробуя на вкус. Минхо не помнил, как должен ощущаться на вкус другой человек. Так давно у него был последний момент близости, что он, будучи взрослым человеком, позорно прижался пахом к дивану в тот момент, когда обхватил маленький член губами. Тот лег ровно на язык. Прохладный, будто мороженное, такой миниатюрный, что до горла и вовсе не доставал. Нос тут же зарылся в прямые белоснежные волоски, и они оказались ровно такими же, какими Минхо и представлял — мягкими, шелковистыми и приятно пахнущими. Нижняя губа коснулась твердых поджавшихся яичек, и Джисон вскрикнул, сжимая зеленые пальцы в кулаки, очевидно пробивая когтями кожу ладоней. Но Минхо помнил, как быстро на нем заживают ранения, и такие маленькие затянутся за пару часов. Потекшая слюна изо рта человека была подхвачена его собственными пальцами, размазана между нежными взбухшими от возбуждения складочками, использована как смазка, чтобы облегчить путь пальцу, проникающему внутрь. Нога Джисона соскользнула со спинки дивана, и тот забросил ее тому на спину, прижимая ближе. Но Минхо не нужно было вжимать, он и без того принимал чужой член в рот целиком. Думал, что если постарается, то сможет втянуть в рот еще и яички, но сегодня ему было необходимо заставить Джисона, уже кажущегося разбитым, рассыпаться сотней жемчужинок на видавшем виды диване. Палец скользил внутрь сирены туго, с трудом. Наверняка тот был девственником, отчего Минхо старался не проникать глубже, лишь гладить влажные холодные стеночки, тесно сжимающие его. Движения медленные, томные, почти любовные. Выходя он размазывал смазку между складочек, в то же время поднимаясь губами по стволу, чтобы пососать головку. А опускаясь ниже, он вставлял палец по вторую фалангу, прокручивая внутри, оглаживая со всех сторон. Сверху Джисон издавал странные звуки, которых Минхо еще не слышал. То ли пел китовьи песни навзрыд, то ли издавал человеческие стоны-рыдания. Он подходил к своей грани так стремительно, что Минхо слегка расстроился от того, что все закончится вот так. Ведь не успел насладиться, не успел опуститься ниже и коснуться трепещущих губ языком, собрать секрет Джисона языком и растворить его на корне, запоминая вкус на всю жизнь. Но вот Джисон выгнулся, сжимая голову Минхо бедрами в инстинктивном желании оставить его внутри, добиться оплодотворения, заставить задержаться так долго, как хочется. Из его нежного члена выплеснулась горькая жидкость, попала на небо, скатилась к небному язычку и принялась капать в горло. — Какой ты быстрый, Сон-а, — хихикая, сказал Минхо. Он слегка задыхался, согревая холодный член горячими потоками изо рта, глядел, как по впервые едва ли румяным щекам Джисона струятся лунные лучи, оставляя перламутровый свет, отливающий розово-голубым. Собственное возбуждение сладко упиралось в продавленное сидение дивана, и Минхо, не сумев удержаться от еще одного движения, опустил тощую ногу со своей спины, оставив нежный поцелуй на бедре и поднялся. Он встал, нависнув над шокированной и разморенной сиреной, что теперь выглядела совершенно как человек со своим осмысленным усталым взглядом, если не брать в расчет его лунные слезы и странности строения. — Я… Эм, я схожу к океану, отдыхай. И он развернулся, но вдруг когтистая рука схватила его рубашку, оставив рваные следы, потянула назад. Джисон уже сидел, когда Минхо, ведомый его силой, ненамеренно отскочил назад. Он отпустил рубашку, чтобы потрогать стоячий член. Заглянул в глаза вопросительно, будто прося разрешения. Его ушки слегка подрагивали, на мгновения прижимаясь к голове, а рыбьи глаза, отливающие перламутром, пилили его собственные. — Не надо. Я просто схожу к океану, Сон-а. Подышу, посмотрю в даль. Вновь раздалось раздраженное шипение. Зубастый рот раскрылся, а заколка молниеносно была снята с затылка и отброшена в сторону к трусам и растению. — Не шипи на меня, чертов карась! Минхо вырвался из его хватки и твердым шагом пошел через дверь к пирсу, не желая потакать хотелкам сирены. Он бы и поддался тому, если бы Джисон не зашипел. И идя к берегу Минхо понимал, что именно шипение сирены заводило его так сильно. Его лицо вдруг становилось таким жестоким, но таким чертовски сексуальным. Хищник. Опасный, смертоносный, но такой желанный и прекрасный. За спиной вдруг стали слышны шаги. Кто-то мелко перебирал ножками в погоне за ним, но Минхо не собирался останавливаться или оборачиваться, пока первая крупная капля не ударила ровно в лоб. — Прекрати! — заверещал он, оборачиваясь. Джисон шел за ним, красиво двигая тонкими нежными ручками, перепонки между пальцами светились нежным голубым, а глаза сияли огненной яростью. В спину вдруг стали бить капли, будто дождь шел не сверху, а несся со стороны океана, параллельно водной глади. Рубашка вмиг стала мокрой, прилипла к разгоряченному телу, но даже это не заставило возбуждение погаснуть. Потому что лицо Джисона, стрекочущего и шипящего, стремительно приближающегося, вселяло в него еще большее вожделение. — Сон-и, пожалуйста. Огромный поток воды окатил Минхо с ног до головы. Вода начала собираться по краям, образуя вокруг него странный кокон. Минхо оказался заключенным в плен стихии, а все, что находилось за пределами этого водного шара — и Джисон в том числе — начало размываться, превращаясь в неясные очертания. В глубине этой водяной сферы разворачивалось нечто совершенно невероятное, заставляющее трепетать от ужаса. Два мощных встречных потока, заключенных внутри, как два гигантских колеса из соленой жидкости, которые с нарастающей скоростью раскручивались в противоположные стороны, неумолимо сжимая пространство с обеих сторон. Вода, подчиняясь сирене, фонтанировала откуда-то из самой глубины, создавая мощное круговое движение. Но это был не просто поток — он совершал оборот вокруг своей собственной, непонятной человеческому разуму оси, мощно циркулируя вниз, чтобы через мгновение вновь устремиться вверх. Эти противоборствующие потоки, почти два живые существа, двигались в противоположных направлениях, с каждой секундой все сильнее сжимая пространство между собой. Они безжалостно зажимали Минхо в своих водяных тисках, лишая его возможности пошевелиться, а он мог лишь беспомощно наблюдать за этим невероятным природным феноменом, устроенным Джисоном, чувствуя, как вода сдавливает его со всех сторон. Внезапный толчок лишил Минхо опоры — он почувствовал, как земля уходит из-под ног, и паника мгновенно охватила все его существо. Разум помутился от ужаса, а тело, действуя на чистом рефлексе выживания, начало судорожно метаться. Он отчаянно замахал руками, пытаясь ухватиться за что-то твердое, за любую опору, но вокруг была только вода. Из груди рвался крик, но вместо вопля наружу хлынула соленая вода, обжигая горло и легкие. Минхо закашлялся, захлебнулся, и паника только усилилась. Тем временем силы водоворотов продолжали свое смертоносное дело. Тело начало вращаться, как в гигантской мясорубке, сжимаясь все сильнее между двумя встречными потоками. Вода безжалостно кружила его, переворачивала с боку на бок, не давая ни секунды передышки, ни малейшего шанса на спасение. Лишь когда сирена подошла, водная сфера — хрустальный шар — внезапно взорвалась в воздухе, рассыпавшись на сотни мельчайших сверкающих капель. Они разлетелись во все стороны, подобно бриллиантовой пыли, пойманной лучами воцарившейся в небе Луны. Капли, искрясь в воздухе, начали медленно опускаться к земле, каждая из них оставляла за собой едва заметный след. Достигнув пляжа, они с тихим шорохом впитывались в остывающий, рыхлый песок, оставляя после себя лишь влажные следы. На мгновение поверхность пляжа казалась усыпанной крошечными бриллиантами, но уже через несколько секунд все исчезло, оставив лишь едва заметные влажные пятна. И Минхо, едва ли не погибший, упал на песок у ног Джисона. Его тело дрожало от пережитого потрясения, а разум пытался осмыслить только что случившийся водный катаклизм. Он чувствовал, как пульс постепенно успокаивается, как возвращается способность ясно мыслить. Но перед глазами все еще стояли те два вращающихся потока, сжимающие его в своих объятиях. — Джисон-а, я готов вечность провести у твоих ног, детка, но если ты попытаешься убить меня еще раз, то я обязательно скормлю тебя акулам. Договорились? Очередной поток воды внезапно поднырнул под голову Минхо и с силой ударил в грудь. От неожиданности он резко поднялся, но тут же потерял равновесие. Тело отбросило назад, и он неуклюже плюхнулся на ягодицы. Вода заливала лицо, стекала по щекам и шее. Минхо машинально вытирал глаза и лицо, пытаясь прочистить их от влаги. Отплевываясь и кашляя, он вытянул вперед ноги, стараясь прийти в себя после нападения стихии. Возбуждение мгновенно испарилось. Минхо глухо рассмеялся, запрокинув голову к небу. Его взгляд поймал мерцание звезд, и в этот момент Джисон наклонился к нему. Лицо сирены оказалось так близко, что Минхо перестал замечать окружающий мир. Ее глаза сияли — две яркие звезды в ночном небе, завораживая. Длинные волосы Джисона, темные, как ночная мгла, мягко опустились на его лицо, слегка щекоча нос. — Отстань. Проблемы больше нет. Сирена издала презрительное фырканье и резко дернула головой. Ее густые темные волосы, похожие на завесу ночи, плавно последовали за этим движением шлейфом из тьмы. В следующее мгновение она грузно опустилась на Минхо, устроившись прямо на его бедрах с неожиданной для такого хрупкого существа силой. Сирена явно не собиралась терять время на пустые разговоры — ее намерения были более чем очевидны. Существо действовало быстро и решительно. Его когтистые пальцы метнулись к штанам Минхо. Сирена явно не имела опыта обращения с человеческой одеждой — она не пыталась расстегнуть пуговицу или молнию, а просто вцепилась когтями в плотную ткань. Минхо напрягся, чувствуя, как острые когти царапают материал. В следующее мгновение Джисон с силой дернул ткань, и раздался резкий звук рвущейся материи. Двигаясь инстинктивно, почти по-звериному, он действовал так, как считал единственно правильным, и Минхо замер от неожиданности. Прямо возле его самого уязвимого места происходило настоящее варварство. В воздухе над вытянутой рукой сирены парил новый водяной шар — идеально прозрачный, будто только-только выточенный из горного хрусталя. Его поверхность переливалась в лунном свете, мерцала бледным голубым, а Минхо, мокрый и измученный, принялся с интересом наблюдать за тем, что он будет делать дальше. А дальше Джисон избавил его от белья, ловко управляя шаром, приблизил его к чужому паху и совершенно неведомым образом подхватил мягкий член, заключая в жернова стихии. Минхо не смог сдержать пронзительный крик. Как такое возможно? Водная сфера, словно живая, скользила по его телу, не проливаясь, не растекаясь — она сохраняла свою форму. — Так ты баловался с собой, а? — спросил, заведомо понимая, что ляпнул очередную непонятную Джисону глупость. Ощущения были невероятными, почти нереальными. Сфера двигалась, имитируя нежные прикосновения. Прохладная, влажная поверхность создавала удивительное чувство, словно он погружался во что-то невероятно узкое и манящее, но при этом холодное. Каждое движение водного шара вызывало в теле Минхо волны удовольствия. Он чувствовал, как напрягаются мышцы, как учащается дыхание. А в это время желтые глаза сирены не отрываясь следили за его реакцией, изучали каждую эмоцию, каждое изменение в выражении лица. Реакция тела Минхо была мгновенной и недвусмысленной, эрекция наступила поразительно быстро. Джисон, заметив произошедшие с человеком изменения, на секунду потерял концентрацию. Водная сфера, повинуясь его рассеянному вниманию, замерла в воздухе, прервав свое плавное движение. Минхо издал приглушенный стон разочарования, когда приятные ощущения внезапно оборвались. — На меня смотри, — проворчал он, желая вновь ощутить то пьянящее чувство, когда вода послушно струится по его желающему члену. Поверхность водяного шара мягко светилась нежным голубым светом, гармонируя с прозрачными перепонками сирены. Рука Джисона, танцуя в воздухе, выписывала плавные узоры, управляя сферой. — Показать тебе кое-что еще? Сирена издала вопросительное урчание, ее лучистые ушки нервно подрагивали от любопытства и легкого волнения, а глаза сверкали настороженностью и предвкушением. — Это называется поцелуй, — продолжил он, наблюдая за ее реакцией. — Приблизь свое лицо. Вопреки всем своим инстинктам и ощущениям, сирена послушно выполнила просьбу. Джисон приблизился к лицу человека настолько близко, что его золотистые глаза невольно скосились, пытаясь сфокусироваться на его чертах. Когда теплые человеческие губы впервые коснулись его собственных, он издал тихий, похожий на китовий, звук. Его тело почти потеряло силу, обмякло от непривычных, но удивительно нежных прикосновений. Посасывающие, осторожные движения губ Минхо заставляли его трепетать от неведомых ранее ощущений. Грудь застыла, но жабры продолжали ритмично трепетать, втягивая в себя соленый океанический воздух. Они работали в своем естественном ритме, пока Минхо исследовал неизведанную территорию нежными и искренними движениями. Минхо распадался на атомы, растворялся в ночном воздухе, превращался в пыль, что оседает вокруг подобно каплям разбитой сферы тяжелыми осадками неизбежности. Каждая частичка его стремилась к Джисону, искала его, жаждала раствориться в нем, холодном и диком, без остатка. Его желтые глазища искали глаза Минхо, пытались прочесть в них ответы на безмолвные вопросы. Он хотел увидеть там согласие, разрешение, желание — что угодно, лишь бы понять, что мог продолжать, мог усилить давление в сфере, заставив человека задрожать и попытаться прижать ледяное тело к себе. А Минхо… Минхо готов был утонуть в нем без остатка. В нем — самом правильном воплощении океанической глубины. Раствориться в прикосновениях его холодных маленьких ручонок, исчезнуть в его крепких, неумелых объятиях, больше похожих на удушающий захват. Он хотел, чтобы его губы, похожие на желе из холодильника, не отрывались от его собственных ни на секунду. Хотел потерять себя в его руках, забыть, кто он, где он, заставить сделать то же самое Джисона, который, кажется, все же смог добиться этого самостоятельно, растирая свои соки по холщовым штанам на бедрах человека. В странном соитии они взлетали в небеса, два безумца, потерявших рассудок от страсти. Слова становились лишними, когда Джисон стрекотал в рот. Не нужно было уметь создавать человеческую речь, чтобы изъясняться в чувствах. Его губы — мягкие, требовательные, нежные, холодные, они говорили за обоих, выражали то, что не в силах выразить ни один язык мира. Снова и снова они находили губы Минхо, жаждали стереть их до соли, напиться его вкусом до краев. Джисон торопился, будто боялся не успеть, будто время могло взять и резко закончиться. Его свободная рука принялась гулять по телу Минхо, а два айсберга опустились ниже, продолжили целовать его шею, плечи, и с каждым прикосновением его зубы все сильнее цепляли нежную разгоряченную кожу. — Не кусай! — рявкнул ему Минхо, ощутив острые зубы. — Двигай губами. Представь, что высасываешь из рыбины все соки, ладно? Кивнув так, как делал Минхо, он вернул свои холодные губы на кожу человека. От неудобного положения быстро затекала шея, но Минхо двигаться не хотел, сдерживаясь, чтобы не кончить вот так сразу. Перепончатые пальцы Джисона в его волосах вызывали головокружение, водные жернова, которых стало бесконечное множество внутри сферы, со всех сторон сдавливали так сладко, что Минхо казалось, будто он только и делает, что погружается в манящее мокрое лоно, пахнущее приятно, сквозящее холодом, без возможности покинуть его, и он тонул в этом ощущении. Его руки обвили шею сирены, попытались прижать ближе, но тот вдруг зашипел прямо над ухом, наверняка оскалив острые зубы и прижав ушки. Но оказаться ближе больше, чем желание — это была необходимость, жизненно важная потребность. Это чувство затмевало все остальные, делало их ничтожными и мелкими. Водные жернова выдаивали его, сжимали головку со всех сторон, а сам он дрожал, крепко зажмуривая глаза от ощущений, которых никогда в жизни не испытывал. Ему не приходилось двигать бедрами в попытке загнать член глубже. Стимуляция начиналась от самого основания — оттуда, где тугие завитки черных жестких волос колыхались, изредка подхваченные потоком. — Остановись, — проскулил в ледяные губы. — Я все. Все! Взгляд жадно скользил по губам, а затем вновь поднимался к глазам, пытаясь прочесть там что-то важное. В его глазах Минхо видел животную страсть, дикий, необузданный голод, смешанный с таким букетом эмоций, о существовании которых в нем он даже не подозревал. Раньше он был уверен, что душа Джисона закрыта для подобных чувств, что там есть лишь примитивные инстинкты, наподобие еды, выживания, размножения, что он слишком другой, не для человеческого мира. Но сейчас перед был ним самый настоящий и самый красивый человек — настоящий, живой, уязвимый. Его эмоции были написаны на лице так ярко, будто кто-то безжалостно вырвал их из самой глубины его существа и бросил в голову, оставив всем на обозрение. Джисон без слов отдавал Минхо свое сердце, доверчиво и безоговорочно. Не было нужно никаких слов — все читалось в его мерцающих золотом глазах, в том, как он смотрел на него, будто завороженный своими собственными чарами. Его тихий стрекот говорил громче любых слов. А внутри Минхо миллионами звезд и туманностей взрывалась вселенная от его взгляда, от его холода, от его чертовой сферы, сосущей из него жизнь через член. Но вот белые струи ворвались в бесконечные водные потоки, нарушая их гармонию. Часть спермы растворилась в воде, делая ее мутной и непрозрачной, а другая часть плавала отдельными хлопьями. Благодаря этому Минхо наконец смог разглядеть истинное движение потоков, их изгибы и завихрения. Но Джисон не позволил ему долго любоваться этим зрелищем. Его рука дернулась — то ли намеренно, то ли случайно, от накала страстей и интенсивности чувств. Водная сфера, повинуясь этому движению, зависла над его бедрами с их полупрозрачной кожей, а затем взорвалась, окатив обоих остывшим семенем. — Ну, я и так был грязный и мокрый, — хихикнул Минхо, падая спиной на песок, и Джисон опустился за ним в поисках тепла. Вновь обняв сирену, Минхо с усилием воли поднялся вместе с Джисоном. Сделав первый шаг ощутил, как соскользнули мокрые штаны, разорванные в тряпки с мощных бедер, оставив его с голой задницей, вышагнул из соскользнувших следом трусов. И неспешным шагом направился вместе с сиреной в дом, чтобы вновь лечь на футон, позволив Джисону свернуться на нем, вцепившись в руку. Минхо погружался в сон с осознанием того, что сирена останется рядом. Эта мысль согревала его сердце, прогоняя прочь все сомнения и тревоги. Возможно, все дело в простой благодарности за спасенную жизнь — обычная плата за милосердие. Но что-то подсказывало Минхо, что причина глубже, намного глубже. В груди разливалось странное, но приятное тепло. Прямо под маленьким ушком-звездочкой сирены, которое за эти короткие сутки стало таким родным, таким близким. Это нежное строение, прежде казавшееся чужим и необычным, теперь вызывало лишь трепетную нежность. Минхо не пытался анализировать свои чувства, не стремился дать им определение. Он просто принимал их такими, какие они есть — необъяснимыми, но искренними. Может быть, это было начало чего-то большего? Той самой связи, что рождается между двумя существами, когда один спасает другого не ради награды, а просто потому, что не может поступить иначе. Осознание того, что Джисон, обладающий полной свободой воли, все еще оставался рядом, наполняло Минхо невероятным ощущением легкости. Это чувство было настолько чистым и искренним, что казалось почти нереальным. Как пузырьки шампанского, оно поднималось от самого сердца, заставляя его улыбаться без всякой причины. Неслись минуты и часы, менялись сезоны, сменялись года, но чувства Минхо оставались такими же яркими, как в первый день их встречи. Теперь кожа Джисона приобрела удивительный золотистый оттенок, пропитанная лучами солнца, а сам он, казалось, научился находить гармонию между своим природным естеством и человеческим миром, приучив себя надевать штаны помимо футболки. Время шло, но некоторые вещи оставались неизменными. Любовь Джисона к изумрудно-зеленому цвету на собственной коже никуда не делась. Дикое шипение, сопровождаемое водными снарядами, по-прежнему было его излюбленным способом выражения эмоций. Минхо давно привык к этим внезапным атакам и даже находил в них особое очарование. Трепетная нежность к смертельно опасному убийце теперь казалась чем-то естественным и правильным. Минхо до сих пор не мог до конца осознать, как в одном существе могли уживаться такие противоположные качества. Но он знал наверняка: рядом с ним Джисон превращался в самого нежного и ласкового котенка, которого только можно представить. Благодарность за это переполняла его сердце. За то, что позволил себе стать уязвимым, что позволил любить себя таким, какой он есть. И каждый день Минхо благодарил судьбу за то, что этот опасный хищник выбрал его своим человеком.