На полотне жемчужной чешуи

Безграничная лазурь небесного свода раскинулась драгоценной тканью, расшитая редкими серебристыми нитями облаков. Легкие и перистые, они были похожи на взбитые сливки, почти растворялись в ослепительной синеве, оставляя лишь едва заметные белые росчерки. Палящие солнечные лучи тысячей крошечных огненных стрел жадно пытались пробиться сквозь самодельный навес — сооружение из изодранных Джисоном простыней. Ткань, выгоревшая на солнце, едва справлялась с неистовым натиском дневного светила. Минхо распластался на поскрипывающем шезлонге, который жалобно постанывал под его весом. Его предплечье служило единственным укрытием от безжалостного света, а босая нога безвольно свисала, погружаясь в раскаленный песок, который наверняка мог бы плавить металл. Песчинки, нагретые до предела, обжигали пятку. Вытянутая в сторону рука, касалась редкой травы, что смогла выжить в неистовом адском пекле. По его согнутым пальцам деловито сновали юркие букашки. На кончике мизинца, важно расправив прозрачные крылышки, устроилась назойливая муха, зловеще потирая лапки. Под поясницей Минхо проходила резкая, точно ножом проведенная граница между жалкими, выцветшими остатками его некогда зеленого газона — там, где упрямая, пожухлая трава все еще цеплялась за жизнь, сопротивляясь беспощадному натиску палящего полуденного зноя, — и раскаленным, почти обжигающим песком, который пылал под солнцем, точно раскаленные угли адского пламени. На смуглом теле, измученном солнцем, проступал пот, пропитывая тончайшую муслиновую рубашку. Ткань, и без того почти прозрачная от многочисленных стирок и времени, теперь прилипала к коже. Короткие шорты едва прикрывали бедра, оставляя обнаженными загорелые ноги. Черные шлепанцы, валявшиеся рядом, казались настоящими орудиями пытки — они настолько пропитались жаром, что могли жарить пятки. — Джисон-а! — измученно окликнул он, отрывая руку от нагретой травы. Его тонкие пальцы затрепетали в воздухе в зазывающем жесте. На его обнаженном животе, гладком и упругом, как поверхность моря в штиль, покачнулась металлическая миска. Ее холодное прикосновение к разгоряченной коже было почти болезненным, подобно разряду тока. Внутри плескался лед, перемешанный с креветочными хвостиками, — эта ледяная закуска должна была привлечь Джисона, который, казалось, совершенно не страдал от жары. Джисон обожал солнце, но оно отвечало ему с жестокой иронией, совершенно не считаясь с его хрупкостью. Его кожа, тонкая, почти прозрачная, сотканная из утреннего тумана над поверхностью океана, реагировала на солнечные лучи с болезненной откровенностью: то покрывалась неровными, горящими волдырями, которые он, не в силах сдержаться, яростно раздирал своими острыми когтями, то вспыхивала алым румянцем, который вскоре сменялся шелушащимися хлопьями, облезающими с его плеч и рук. Минхо перепробовал все кремы и лосьоны, которые мог достать на острове, через брата заказывал с материка, пытаясь защитить это беспечное создание от безжалостных солнечных лучей. Но все было тщетно — Джисон никогда не думал о последствиях, ныряя в объятия солнца с безрассудной отвагой. — Сон-а-а-а! — прокричал Минхо совсем как старый брюзга. — Ляг на меня, рыбка моя, ну же! И тут же воздух наполнился звуками приближающейся суеты. Сначала до ушей Минхо донесся торопливый топот маленьких босых ног, пробивающихся сквозь густую траву лужайки. За ним последовало оглушительное гоготанье, звонкое и беспардонное, от которого уголки губ Минхо невольно дрогнули в теплой улыбке. Он уже знал, что приближается буря: его неугомонная сирена мчалась через двор, преследуемая парой белых гусей, чьи крылья хлопали с возмущенным пылом. Вскоре волна знакомого аромата накрыла Минхо. Джисон пах морем — солью, осевшей на его губах, пропитавшей кожу до самых костей, и стойким рыбным духом, который стал частью его самой сущности. Ни одно мыло, даже самое ароматное, не могло изгнать этот запах, въевшийся в поры, метку океана. Но поверх солено-рыбного облака витал другой аромат, тонкий и неожиданно нежный — сладковатый цветочный запах дешевых духов, купленных на местном рынке за пару сотен вон. Джисон влюбился в них с первого вдоха, очарованный золотистой жидкостью в потрепанном стеклянном флаконе. В тот первый вечер он едва не выпил их, и Минхо пришлось буквально вырывать пузырек из его рук. Эти духи стали его своеобразной одержимостью, после бутыльков с зеленкой, которые Минхо скупал в местной аптеке в пугающих количествах. И вот наконец появилась и сама тень — сначала мелькнула широкополая шляпа, лихо сдвинутая набок, а следом — огромная рубашка, болтавшаяся на худощавой фигуре Джисона, как парус на ветру, которая уже успела пострадать от назойливых гусей: края были измочалены и искусаны острыми клювами, а в одном месте зияла рваная дыра. Джисон мчался к Минхо, точно ветер, сметающий все на своем пути. Его босые ноги едва касались земли, а за спиной, разъяренная сила, неслись гуси, которых он в очередной раз раздразнил. Он стрекотал на своем языке — отрывистые щелчки, напоминающие китовый треск или далекий перестук ракушек на дне океана, перемежались с мелодичным человеческим смехом. Смех этот был особенным — результат долгих часов практики, когда Джисон старательно учился воспроизводить человеческие звуки, подражая своему возлюбленному. — Чего ты там возишься? — проворчал Минхо, убирая руку от лица и поворачиваясь на звук приближающейся какофонии. Его взгляд скользнул по фигуре сирены, который весь был соткан из противоречий: морская сущность, пропитанная соленой дикостью океана, уживалась в нем с почти человеческой грацией, а необузданный нрав — с трогательным, порой неуклюжим стремлением вписаться в мир людей. Сирена мчалась к нему во весь опор, как выпущенная из лука стрела. Расставив руки в стороны, она неуклюже косолапила. Полы ее просторной рубашки развевались на слабом ветру, а соломенная шляпа чудом держалась на голове. Ее желтые глаза пылали неподдельным восторгом, а зрачки были расширены настолько сильно, что Минхо порой становилось не по себе, когда он заглядывал в эту бездонную тьму. Малиново-синюшные губы были растянуты в широкой улыбке. А позади, вытянув длинные шеи и расправив крылья, неслись два разъяренных гуся. Они громко гоготали, забавно перебирая перепончатыми лапами по земле. Два маленьких танка. Минхо расхохотался, широко раскинув руки, готовясь поймать в объятия непоседливую рыбину. Но Джисон резко затормозил в метре от шезлонга. Он развернулся боком, присев на полусогнутых коленях, и принял угрожающую позу. Его рука, украшенная перепонками между растопыренными пальцами, замерла за спиной. В лучах солнца эти перепонки, покрытые изумрудными разводами зеленки, сверкали драгоценными камнями. Джисон издал звучное, устрашающее шипение — такой прекрасной в своей хищной дикости звук. Минхо затрепетал от этого зрелища. До дрожи в коленях он обожал этот оскал, до боли в сердце восхищался чуть сточенными со временем зубками, до сладкой истомы в костях наслаждался видом узкого вертикального зрачка, рассекающего желтую радужку. Ушки-звездочки сирены были плотно прижаты к голове, а лучики путались в темных волосах, подстриженных в рваную стрижку чуть выше плеч. В этой позе Джисон выглядел одновременно угрожающе и очаровательно. Дикая морская стихия, прирученная любовью. — И зачем ты их опять раздразнил? — проворчал Минхо, старательно скрывая восхищение, хотя каждая клеточка его существа наслаждалась представлением. — Твои креветки уже сварились в этой жаре. Давай, ложись сверху и доедай. В его корыстной просьбе крылось эгоистичное желание — охладиться. Даже в такую невыносимую жару тело сирены нагревалось лишь слегка, оставаясь прохладным, подобно морской воде ранним утром. Джисон, затрепетав морскими звездочками-ушками, торчащими из-под волос, гордо вздернул нос и показал синеватый язык удаляющимся гусям. Он мог бы справиться с ними за считанные секунды — по одной на каждого, но, похоже, считал этих пернатых своими друзьями. Иногда по вечерам, когда недомогание становилось особенно невыносимым, Джисон выбирался на старое каменное крылечко. Его босые ступни оставляли влажные следы на холодных ступенях, а тощие ножки, покрытые едва заметным серебристым пушком, подрагивали от слабости. Присев на корточки, он поджимал их под себя. Его тонкие пальцы с испачканными зелеными перепонками нежно гладили подставленные птичьи головешки. В такие вечера желтые глаза, обычно сверкающие озорством и жизнью, становились тусклыми, как выгоревшие на солнце янтари. Гуси смотрели на сирену проницательными глазами, казалось, чувствовали ее недуг на каком-то глубинном уровне. Они всегда приходили к ней, ведомые нитью сострадания. Вытягивая длинные шеи, они позволяли сирене ласкать их жесткие перья, тереться носом о их клювы, наверняка пытались передать частичку своего земного тепла его измученной душе. Минхо не сразу заметил, как тело Джисона начало медленно, но неумолимо меняться. Его тонкая талия, прежде такая хрупкая, что ее можно было обхватить одной рукой, начала округляться, приобретая мягкие, едва заметные изгибы. В первые годы Минхо, поглощенный их страстью и беззаботной жизнью на острове, не придавал этому значения. Его разум был затуманен любовью, желанием и той почти космической связью, которая возникала между ними, когда Джисон прижимался к нему, нащелкивая свои морские мелодии. Снова и снова Минхо отдавался этому вихрю чувств, наполняя узкое лоно сирены своим семенем, даже не подозревая, что их союз, столь необычный и неподвластный обычным законам, может привести к чему-то большему — к чуду, которое изменит их жизни навсегда. Природа их связи была загадкой, которую Минхо даже не пытался разгадать. В Джисоне сочеталось нечто непостижимое: морская сущность, древняя, как сам океан, и человеческая уязвимость, которая проявлялась в его взгляде, в его нежных прикосновениях. Его тело, покрытое тонкой, почти прозрачной кожей с едва заметными чешуйками, хранило секреты, недоступные человеческому пониманию. И теперь эта непостижимая смесь породила нечто невероятное — зачатие, которое противоречило всем законам природы. Каким-то чудом, неподвластным логике, произошло оплодотворение. Тело Джисона, лишенное привычных человеческих циклов, работало по своим собственным законам. Его связанная с глубинами океана природа сирены, не подчинялась земным ритмам, и это делало процесс еще более удивительным. Временами поведение Джисона становилось особенно страстным, почти одержимым. Он прилипал к Минхо денно и нощно, не мог насытиться его присутствием, его теплом и телом. Его желание было неутолимым, как морской прибой, который раз за разом накатывает на берег, не зная усталости. Джисон обнимал Минхо своими перепончатыми руками, прижимался к нему всем телом, и его глаза, яркие, как солнечные блики на воде, горели голодным огнем. Он тянул Минхо к себе, погружая его в себя с дикой страстью. Теперь, оглядываясь далеко назад, Минхо понимал, что эти моменты страсти были не просто выражением чувств, но чем-то большим — инстинктом, который много лет вел Джисона к созданию новой жизни. Сирена, сама того не осознавая, следовала зову своей природы, который был сильнее разума. И хотя Минхо не мог до конца понять, как это произошло, он чувствовал, что их малыш — дитя, рожденное от их любви, — был таким же чудом, как и сам Джисон. Но бывали и другие времена, когда Джисон полностью отстранялся. В такие дни он становился холодным и недоступным, как глубины океана, куда не проникает солнечный свет. Его взгляд, обычно искрящийся теплом и озорством, становился усталым, а движения — медленными, почти ленивыми. В эти моменты он надевал свои любимые трусишки с маленьким розовым цветочком, которые так очаровательно обтягивали его округлую попку. Этот выбор одежды был для Минхо сигналом — молчаливым, но ясным заявлением о том, что Джисон не готов к близости. Жизнь Джисона рядом с человеком была полна противоречий, которые делали его еще более удивительным. Он мог пылать страстью, подобно летнему шторму, обрушивающемуся на берег с неудержимой силой, а затем становиться холодным, как ледяные течения. В один момент он был нежным, самая настоящая морская пена, ласкающая песок, в другой — резким и непредсказуемым, как прибой, разбивающийся о скалы. Эта непостоянность пугала Минхо в первые месяцы их совместной жизни, но со временем он научился принимать ее как часть Джисона. Для Минхо Джисон был настоящим чудом природы, воплощением чего-то дикого и непостижимого. Поначалу, когда его подозрения только начали оправдываться, Минхо втайне переживал, что однажды проснется и обнаружит, что Джисон отложил где-нибудь икру. Эта мысль, хоть и казалась абсурдной, не давала ему покоя, пока он не решился спросить об этом напрямую. И Джисон, услышав его робкий вопрос, рассмеялся в щелканье и, взяв грязную салфетку, которой до этого вытирал излишки зеленки с тела, принялся объяснять. Его кожа в тот день была покрыта непонятными зелеными узорами, напоминающими водоросли или древние письмена, которые он наносил с особым трепетом. Джисон сложил пальцы кольцом, изображая что-то вроде лона, и начал водить салфеткой между ними, издавая при этом стрекотание, похожее на дельфиньи трели. — Не икра, — наконец сказал Минхо, а тот похлопал себя по животу, который тогда еще не был таким округлым. — Я понял. Схватив холодную креветку из миски, Джисон ловким движением открутил крошечную голову, небрежно бросив ее обратно. Острыми коготками принялся снимать панцирь, а затем заталкивать почти прозрачную мякоть в рот. Он жевал с аппетитными чавкающими звуками, разбрасывая слюну во все стороны. — Еще будешь? — спросил Минхо, раздвинув ноги, чтобы дать место для Джисона, который тут же запрыгнул на взмолившийся о пощаде шезлонг и прилег твердым ушком-звездочкой на грудь, охлаждая и едва ли не мурлыча. — Так будешь? По привычке Минхо запечатлел нежный поцелуй на солоноватой макушке сирены. От этого прикосновения мелкие кристаллики соли снежинками осыпались с черных волос и растаяли на его разгоряченном от жары теле. Он бережно обнял прохладное тело возлюбленного, неосознанно расположив ладонь на округлившемся животе. Кожа там натянулась настолько сильно, что, казалось, при желании можно было разглядеть все, что происходит внутри. В этот момент изнутри пришел легкий, но отчетливый импульс, ударивший в ладонь. Это случалось всякий раз, когда Минхо касался живота сирены, и он воспринимал эти движения как особое приветствие от малыша. Иногда, когда Минхо засыпал рядом с громко сопящей сиреной, его мысли уносились далеко-далеко, в будущее, где они уже были семьей. Он представлял, как держит на руках маленького карапуза, и сердце наполнялось теплом и нежностью. Он невольно задумывался: кого бы он хотел больше — сына или дочь? Эти мысли казались предательством, и он тут же ругал себя за них, напоминая, что главное — здоровье малыша. Но тайком, в глубине души, он мечтал о дочери. О маленькой принцессе, которая унаследует красоту Джисона. Тридцать шесть лет жизни научили его ценить истинную красоту, и сирена была для него воплощением всего прекрасного. Ее грация, нежность, внутренний свет, дурость и опасность — все это он хотел передать своей дочери. — Сон-а, опять измазался! — ворчал Минхо, с улыбкой глядя на счастливое, довольное лицо сытой сирены. Его маленькие ножки были перепачканы гусиным пометом, а на плече вновь виднелись следы солнечного ожога. — И плечо опять сгорело. Ах, горе мне с тобой, любовь моя! Эти слова действовали на Джисона безотказно. Какое бы настроение ни владело им — будь то неистовая ярость или глубокая апатия — он тут же откликался на этот зов. Его поведение мгновенно менялось, и он льнул к человеку, как маленькая тропическая рыбка, напрочь лишенная инстинкта самосохранения, становился особенно трогательным — желтые глаза светились нежностью, неземной красоты личико выражало полную покорность, а острые коготки мягко царапали его руку в поисках ласки. Сейчас же он искал внимания Минхо, мурлыча что-то на своем языке и прижимаясь всем своим прохладным телом. — Ешь быстрее, — мягко попросил Минхо, оставляя нежные поцелуи на покрасневшем от солнца плече. Его переносица при этом касалась края соломенной шляпы, которая должна была защищать нежную жемчужную кожу сирены от безжалостных солнечных лучей. — И пойдем отмывать твои ножки от гусиных каках. Хотя ты уже успел измазать весь лежак. Джисон недовольно заурчал, явно споря с человеком на своем рыбьем языке. Его личико выражало явное раздражение, а желтые глаза сверкали от возмущения. В конце концов ему надоела эта шляпа, и одним молниеносным движением, слишком быстрым для человеческого глаза, он сорвал ее и швырнул на песок. В тот же миг его волосы встали дыбом. Минхо заметил, как несколько темных шелковых ниточек остались зажатыми между соломинками шляпы, причиняя сирене боль при резком рывке. Теперь, когда они стали значительно короче, ухаживать стало куда легче, ведь в водной стихии волосы не доставляли ему подобных неудобств, а на суше лезли в глаза и мешали жить. Минхо до сих пор содрогался, вспоминая, как едва не лишился пальцев, когда решился на эту авантюру с ножницами. Джисон диким зверем шипел и отбивался, загнанный в угол ванной комнаты. Его редкая чешуя отливала жемчугом в тусклом свете ламп, а глаза горели недобрым огнем. Лишь щедрая порция свежего мяса и долгие извинения языком смогли успокоить разгневанного хищника после. А на следующий день все повторилось с удивительной закономерностью. Джисон извивался под нежными прикосновениями Минхо, сжимая в кулаке клок состриженных вчера волос. Казалось, сирена уже и забыла о своем недавнем протесте, ведь достаточно было нескольких минут, чтобы ее тело откликнулось на ласки человека и рассыпалось в мощном удовольствии. Минхо до сих пор не мог до конца понять, как работают чары Джисона. В одно мгновение его возлюбленный превращался из грозного морского хищника в податливое создание, жаждущее ласки и нежности. Желтые глаза загорались особенно ярко, как два фонарика в ночном лесу. А запах, исходящий от его междуножья, совершенно не напоминал рыбный — он был другим, особенным. Сладковато-мускусный, он проникал в ноздри, просачивался в мозг тонкими серебристыми нитями, в которых угадывалась легкая солоноватость. Этот запах обволакивал сознание, как паразит, затуманивал разум и заставлял человека терять контроль над собой, беспрекословно исполняя все пикантные хотелки. Какое-то время Минхо поддавался этому воздействию, но постепенно научился сопротивляться. Он сразу замечал малейшие изменения в бледном лице сирены — как меняется выражение ее черт, как появляется едва уловимая улыбка превосходства. Именно тогда он начинал сердиться и отчитывать ее за подобные манипуляции. Ему приходилось буквально объяснять на пальцах, что такое насилие и почему использование своих способностей для подчинения чужой воли недопустимо. Джисон лежал, распластавшись на горячей груди Минхо, и тяжело вздыхал. То ли ему было лень жевать креветки, то ли изнуряющая жара окончательно истощила его силы. — Хочешь поспать? — мягко спросил Минхо, нежно обнимая сирену за лохматую голову и прижимая к себе. В ответ послышался лишь слабый стрекот и едва заметное покачивание головой — нет, спать он не хочет. — Тогда что случилось? — Минхо попытался заглянуть в его глаза, но Джисон лишь отвернулся, уткнувшись носом в его грудь. И разгадать причину его тоски не удалось — пронзительный, противный звон телефона разорвал тишину. Джисон мгновенно напрягся, его ушки-звездочки дернулись в сторону дома. Заметив его реакцию, Минхо тоже обернулся. Он услышал сигнал слишком поздно и как раз в тот момент, когда собрался с духом, чтобы подняться, телефон замолчал так же внезапно, как и зазвонил, и Минхо с облегчением выдохнул. — Идем, — решительно произнес Минхо, начиная подниматься. — Нужно смыть с тебя всю грязь и вернуться в дом. А потом я намажу твои плечи мазью. Нежно поцеловав Джисона в макушку, он встал и направился к песку за широкой соломенной шляпой. Когда Минхо вернулся, его встретила забавная картина: Джисон сидел по-турецки скрестив ноги, беззаботно демонстрируя свои прелести, и с аппетитом доедал последнюю креветку, причмокивая от удовольствия. Джисон редко утруждал себя одеждой. Поначалу казалось, что он действительно привык к шортам и широким панталонам, которые носил в первые годы их совместной жизни. Однако с течением времени сирена все реже и реже надевала что-либо. Минхо никогда не делал ей замечаний — их уединенный дом стоял в отдалении от других построек, ближайший сосед находился в полукилометре отсюда, так что стесняться было совершенно некого. — Давай лапку, — с нежностью в голосе протянул руку Минхо, и Джисон, не раздумывая, вложил свою когтистую перепончатую ладошку в его ладонь. Нахлобучивая на голову Джисона широкую соломенную шляпу, Минхо с особой нежностью приглаживал его волосы. Его пальцы бережно убирали непослушные пряди со лба, аккуратно заправляя их за ушки-звездочки, которые очаровательно подрагивали от каждого прикосновения. Закончив, он повел сирену к берегу, где они могли присесть и смыть следы гусиного помета с тонких, нежных перепонок между его маленькими пальчиками. Джисон казался совсем крошечным рядом с высоким человеком. Но в его миниатюрности таилась особая сила — природная ловкость и стремительность хищника. Его небольшие размеры были не недостатком, а преимуществом в охоте. Подобно кобре, он мог затаиться в ожидании добычи, а затем молниеносно броситься вперед, используя свою скорость и гибкость. Его движения — результат эволюции, превратившей его в идеального глубоководного охотника. К тому моменту, как Минхо закончил отмывать ножки сирены, пронзительная трель телефона вновь разорвала тишину. Джисон сорвался с места и помчался к дому, оставив ошеломленного Минхо одного на берегу. Он несся так быстро, что соломенная шляпа, сбитая в спешке, отлетела на крыльцо, скатилась по ступеням и утонула в рыхлом песке, разворошенном гусями. Минхо поспешил следом, стараясь не отставать. Когда он вошел в дом, Джисон уже держал в руках трубку стационарного телефона. Прижав ее нижнюю часть к губам, он издавал стрекот и урчания. Из динамика доносились обрывочные фразы — чей-то раздраженный голос повторял имя Минхо и неразборчиво матерился, явно пытаясь понять природу странных звуков, доносящихся в ответ. — Сон-а, отдай трубку, тебя же совершенно не понимают, — Минхо осторожно положил ладонь на тонкую талию сирены и мягко забрал телефон из ее рук. — Слушаю, — произнес он почти по слогам, с трудом сдерживая смех при виде надутых губ и обиженного выражения лица Джисона. Но его радостное настроение мгновенно испарилось. Лицо вытянулось от тревоги, а глаза широко раскрылись. Джисон, заметив перемену в его настроении, просмеялся свое глупое «гы-гы», которое смешивалось со щелками из его горла. На том конце провода был брат Минхо — тот самый, который много лет назад покинул остров и обосновался в городе на материке. Шум рынка, доносившийся из трубки, подсказывал Минхо, что брат звонит с уличного телефона, стоя где-то среди толпы и торговых рядов. Он просил встретить его. Угукнув в трубку в знак согласия, Минхо медленно повесил трубку телефона. Его взгляд невольно скользнул по Джисону — по его золотистым, любимым глазам, по прекрасным ушкам-звездочкам, повернутым к нему в ожидании, по прикрытым жабрам на шее, которые едва заметно подрагивали. Но больше всего он смотрел на большой живот, где был их малыш, который рос и развивался внутри. — У нас проблема, — выдавил он, не зная, что делать, ведь отказать не мог, поскольку брат уже был на острове. Спрятать Джисона? Нет, у Минхо не хватило бы духу так поступить с любимым существом. Но выдать его за свою жену… Это казалось вполне осуществимым планом. Он мог сослаться на легкое слабоумие, надеть на него штанцы, чтобы прикрыть вечно оголенную бледную попку, а растущий живот объяснить скорым пополнением в семье. Глаза оправдать линзами, а остальное… Остальное как-нибудь сойдет за особенности. И Минхо даже не удивился, когда Джисон с первого же объяснения все понял. Он лишь склонил свою голову к плечу и вопросительно проурчал, надув свои очаровательные манящие губки. Не в силах сдержать порыв, Минхо наклонился и нежно поцеловал его, переполненный благодарностью и любовью к опасному хищнику, что теперь стал его семьей. — А вот этого не надо! — возмутился Минхо, когда в воздухе появился сладкий аромат, который перебивал привычные запахи соли и рыбы. — Я твой человек! Только я, понимаешь? Если ты сделаешь что-то подобное с моим братом, то отправишься жить в сарай к гусям! Джисон лишь рассмеялся «рыбьим» смехом, который звучал как водное бульканье, смешанное с нежными переливами волн. Минхо до сих пор не мог понять, как именно он создает эти звуки — откуда они исходят и где зарождаются. — Ладно, хватит разговоров, — он легонько шлепнул сирену по прохладной, гладкой попке. — Натягивай свои трусишки. Минхо не мог отвести взгляд от аппетитных бедер Джисона, и это было его роковой ошибкой. Их округлые изгибы, покрытые тонкой, почти прозрачной кожей с легким жемчужным отливом, манили его, как волны манят берег. Он чувствовал, как его собственное тело предательски откликается, несмотря на внутренний протест. — Сон-а, — заверещал Минхо, дрожа голосом от желания и паники. — Прямо сейчас? Джисон опустил свои желтые глаза, в которых горела смесь невинности и хитринки. Он скосолапил ножки, сведя коленки вместе, пытаясь скрыть то, что уже невозможно было не заметить. Его маленький розовый член, налитый кровью и любовью, стоял крепко, а кончик поблескивал прозрачной слизью, источая тот самый сладковато-мускусный аромат, который сводил Минхо с ума. Этот запах, проникающий в ноздри, был как зов океана — невозможно сопротивляться, даже если знаешь, что он утянет тебя на дно. Минхо не отрывал взгляда, погружаясь в тревожные мысли. Их дом был маленьким, с одной-единственной спальней, а стены — тонкими, как бумага. Феликс, его любопытный брат с въедливым характером, был где-то неподалеку, и мысль о том, что он может услышать или, хуже, застать их, заставляла Минхо внутренне содрогаться. — Горе мне с тобой, — пробормотал он, ведя неожиданно покладистую и нежную сирену к дивану. Ворчливый бубнеж то и дело прерывался между поцелуями — слишком влажными, слишком страстными, потому что Джисон, как и всегда, не сглатывал слюну, позволяя ей стекать по подбородку, оставляя мокрые следы на коже Минхо. Сквозь хриплые стоны он продолжал ворчать о коварной судьбе, одновременно развязывая шнурок на своих шортах, которые уже давно стали тесными от напряжения. Он был до болезненности тверд, но признаваться себе в том, что возбуждался от одного лишь взгляда на Джисона, как подросток в разгар пубертата, не собирался. Это было бы слишком унизительно для его гордости. И Джисон, чувствуя его внутреннюю борьбу, мягко вытянул руку и лег на нее своей лохматой головой, устраивая свой округлый живот на подушку, заботливо подложенную Минхо. Одну ножку он согнул и подтянул к себе так тесно, как только мог, открываясь для человека полностью, без малейшего стеснения. Каждый раз, погружаясь в мокрое, тесное нутро Джисона, Минхо чувствовал, как его собственная твердость тает от этой прохладной, но невероятно приятной близости. Тело сирены было холодным, как глубины океана, но его вульва, такая нежная и податливая, раскрывалась под размером члена Минхо, обнимая его мягкими складочками. Изнутри Джисон тек густой, белесой смазкой, которая делала каждое движение плавным и легким. Большие ладони Минхо обняли округлый живот, а его таз уперся в упругую, круглую попку. Время шло, и Минхо понимал, что нужно спешить, но оставить Джисона неудовлетворенным он не мог. Сирена, несмотря на свою любовь к удовольствиям, никогда не прикасалась к себе сама, терпеливо ожидая Минхо, заявляя таким образом, что его прикосновения были единственным, что могло утолить ее жажду. Мокрая дырочка хлюпала под его движениями, а маленький член Джисона, назначение которого Минхо до сих пор не мог понять, покачивался в такт толчкам. Ладонь Минхо скользнула ниже по упругому животу, мизинец зарылся в бледный пушок на лобке, помассировал кожу, а затем пальцы перешли к маленькому члену, который почти полностью утонул в его руке. Джисон от этого выгнулся сильнее, его ушки-звездочки плотно прижались к голове, а жабры на шее начали раскрываться, ловя воздух, которого ему явно не хватало. Тугие стеночки влагалища сжали член Минхо так сильно, что двигаться стало почти невозможно, и он уткнулся носом в заднюю часть шеи сирены, издавая низкий, протяжный стон. Его рука на холодном члене двигалась томительно медленно, как и он сам внутри Джисона. Казалось, Минхо не стремился закончить быстрее, чтобы успеть привести себя в порядок перед визитом брата, а, наоборот, хотел растянуть этот момент, наслаждаясь мокрой прохладой и дрожью маленького тела под ним. Но внезапно перед глазами возник образ брата, его любопытного взгляда и неизбежных вопросов, и Минхо едва не потерял эрекцию от этой мысли. Он зажмурился, стиснул зубы и начал двигаться резче, мощнее, стараясь вытеснить все лишнее из головы. Его шорты, спущенные до бедер, давили на кожу, а волосы Джисона прилипали к его вспотевшему лбу. И вот его ладонь стала холодной от густой, белой спермы Джисона, а сам он, едва сдерживаясь, готов был прокусить нежную, полупрозрачную кожу плеча сирены, изливаясь внутрь. Удовольствие Джисона никогда не было поддельным — его стеночки ритмично сжимались, подражая подрагиваниям члена Минхо, усиливая его собственный оргазм. — Не двигайся, — хрипло попросил Минхо, медленно выскальзывая из влагалища. По розовым стеночкам растраханной дырочки, еще пульсирующей от недавнего оргазма, стекала его белесая сперма, собираясь густой капелькой у входа, а затем медленно скатываясь к линии, где округлая ягодица переходила в бедро. Минхо, не удержавшись, обхватил верхнюю половинку попки, с силой сжал ее на мгновение и оттянул выше, раскрывая Джисона еще шире. Складочки влагалища липко звучали под его движениями, сияли влагой и едва заметно пульсировали в такт дыханию сирены, которое все еще было неровным. — Ты сводишь меня с ума, Сон-а. Но я бы не хотел, чтобы было иначе. Удовлетворив не только тело, но и глаза, Минхо потянулся к ободранному подолу рубашки Джисона и аккуратно вытер мокрую промежность, невольно задевая чувствительные части, отчего Джисон вздрагивал, издавая тихую трель, но не отстранялся, лишь повернул голову и посмотрел на Минхо с мягкой, почти ленивой улыбкой. Его желтые глаза сияли в полумраке комнаты, а ушки-звездочки слегка шевельнулись. — Надо обязательно подмыться, — кивнул Минхо с наставительной серьезностью, скользя ухом по мягкой подушке. Джисон лишь слегка прошипел в ответ, явно не желая прерывать их уединение. Но выбора не было. Минхо быстро привел его в порядок, отыскал более-менее подходящую одежду. Пока Джисон умывался в ванной, он достал его любимую зеленую футболку и просторные штаны. Когда сирена появилась, одетая по-человечески, она действительно напоминала обычную беременную девушку — если смотреть со спины. Надеясь на благосклонность судьбы, Минхо оставил Джисона в доме, строго-настрого наказав не выходить на солнце. Сам же быстрым шагом направился к дороге, где должен был встретить брата. Его удивление было искренним и неподдельным, когда он увидел, как из трактора, остановившегося неподалеку, выпрыгнул брат. Если бы он приехал на десять минут раньше, то застал бы их в крайне уязвимом положении. — Минхо! — громкий крик вывел его из оцепенения, и грузное тело, отбросив чемодан, тут же устремилось в его объятия. В этот момент Феликс, его любимый младший братик, чем-то напоминал Джисона — такой же порывистый, искренний в своих проявлениях чувств, не способный скрывать эмоции за маской притворства. — Почему ты здесь? — первым делом спросил Минхо. Ему действительно была интересна причина столь внезапного визита брата. — Меня подвез старик Чон! — Феликс весело рассмеялся, возвращаясь за своим чемоданом. — А приехал я потому, что хочу посмотреть на невестку! — Невестку? — Минхо глупо переспросил, совершенно не понимая, о чем идет речь. — Да, Минхо, невестку! — Феликс нетерпеливо взмахнул рукой. — Ты, конечно, молчишь как рыба, но помнишь Чанбина? Он живет по соседству с тобой. Мы иногда созваниваемся — все-таки вместе детство провели. Феликс заговорщически подмигнул, явно ожидая какой-то реакции от брата. Минхо же стоял, ошарашенный этой новостью. «По соседству» — это через два дома, почти километр от их уединенного жилища. Как Чанбин, который уехал в город еще раньше Феликса, мог увидеть Джисона — оставалось загадкой. Ведь их дом стоял в такой глуши, что даже соседи появлялись здесь редко, лишь изредка встречаясь на дороге. — И ты приехал без предупреждения только ради этого? — Первым же паромом! — воскликнул Феликс. Медленно шагая к дому, Минхо внимательно слушал последние новости брата. Он кивал, когда Феликс рассказывал о своей жене и сыновьях, но упорно отмалчивался, когда речь заходила о «невестке». На крыльце их ждал Джисон. Он стоял, улыбаясь солнцу своими острыми зубами, и мило щурился, явно не ожидая, что Минхо, который строго-настрого запретил ему выходить, вернется так рано. — Так! — Минхо резко хлопнул в ладоши, останавливая Феликса у самой калитки. — Есть кое-что, о чем ты должен знать. Мой Сон-а… он не простой. — Сон-а? — переспросил Феликс. — Мужик? — Заткнись! Мой Сон-а не такой, как обычные люди. И если ты будешь его обижать, то мне придется прикопать тебя в горячем песке! — Угрожаешь мне расправой, когда сам притащил в родительский дом женишка? Минхо злобно усмехнулся, склонив голову к плечу — точно так же, как это делал Джисон. Его улыбка больше напоминала оскал. — О, нет, — произнес он медленно, наслаждаясь каждым словом. — Я и пальцем тебя не трону. Но и спасать не стану. Он отступил в сторону, позволяя брату первым войти во двор и обогнуть дом. И там, перед его глазами предстало существо невероятной красоты, стоящее на крыльце. Джисон, растопырив свои испачканные зеленкой перепончатые пальцы, наслаждался солнечными лучами. Божество, вышедшее из глубин. — Я молю тебя, брат, — наконец смог вымолвить Феликс, — скажи, что ему есть двадцать один. Джисон казался удивительно юным и хрупким, особенно после того, как они с Минхо обрезали его длинные, струящиеся волосы. Его внешность оставалась неизменной с годами, словно время не имело над ним власти. В то время как Минхо неумолимо старел — первые морщинки появились в уголках его глаз, а суставы иногда ныли, намекая на приближающийся артрит, — Джисон сиял той же неземной красотой и молодостью, что и в день их первой встречи. Его тело, гибкое и легкое, казалось неподвластным законам времени. Но однажды Минхо заметил в Джисоне нечто новое — понимание человеческой концепции смерти. Это произошло, когда он закапывал старую гусыню, которая много лет жила в их маленьком «гареме» вместе с двумя гусями. Гусыня умерла тихо, во сне, и Минхо, следуя привычным человеческим традициям, выкопал для нее яму с обратной стороны сарая. Джисон наблюдал за этим молча, сидя на песке, его желтые глаза внимательно следили за каждым движением. Когда Минхо начал рассказывать о скоротечности жизни, о том, как люди предают тела земле, чтобы почтить память ушедших, Джисон кивал, впитывая каждое слово. На следующий день Джисон решил показать Минхо, как подобные процессы происходят в его мире. Он дождался, пока они вместе поплывут к рифу, где вода была кристально чистой, а разноцветные рыбы мелькали, как живые драгоценности. В руках у Джисона был подтухший кусок лосося, который он прихватил с собой. Опустив его в воду, он молча наблюдал, как стайка голодных рыб набросилась на добычу. За считанные мгновения от куска не осталось и следа — рыбы разобрали его до последней крошки, демонстрируя жестокий, но естественный круговорот жизни в морских глубинах. Джисон повернулся к Минхо, его глаза сияли странным, почти торжественным светом, и он издал короткую трель, будто говоря: «Видишь? Так работает мой мир». Наутро после той рыбалки Минхо застал Джисона за странным занятием. Под окном их дома сирена копошилась в песке, вырывая две небольшие ямки. В одну из них она с серьезным видом вылила целую баночку зеленки, которая тут же впиталась в песок, оставив яркое пятно, похожее на изумрудное озеро. Во вторую ямку она бережно уложила любимую рубашку Минхо. Минхо замер, его сердце сжалось от внезапного осознания. Джисон, этот вечно юный, почти бессмертный на вид дух глубин, думал о смерти. Он хотел, чтобы с ним поступили не по законам океана, где тело становится пищей для других, а по человеческим традициям. Это было его способом сказать, что он принимает не только любовь Минхо, но и его мир, его обычаи, понимание жизни и смерти. В тот момент Минхо впервые осознал, что Джисон, несмотря на свою неземную природу, тоже подчиняется законам жизни. У сирен, как и у всех живых существ, был свой цикл — рождение, жизнь, смерть. И хотя Джисон казался вечным, его слова и действия показали, что он понимает неизбежность конца, даже если этот конец был где-то далеко, в далеком-далеком будущем, которое Минхо не мог себе представить. — Ему тридцать? А может, сорок? Или двадцать? — Феликс повернулся к Минхо, его брови поднялись в недоумении. — Я не знаю точного ответа, Феликс. Он живет со мной уже седьмой год, и каждый день я благодарен судьбе за эту встречу. Его возраст… Это просто не имеет значения. — Как это ты не спрашивал? Неужели за все эти годы ты ни разу не поинтересовался, сколько ему лет? Это странно, Минхо! Теплая улыбка тронула губы Минхо при виде Джисона. В конце концов, разве имело значение, сколько ему лет? Существовали вещи важнее дат и чисел. В его мире, может быть, время течет иначе. У сирен, вероятно, нет возраста в том смысле, в каком люди его понимают. Может, они считают годы по приливам, по смене течений или по песням, которые поют звезды. — Он заставляет меня видеть жизнь иначе. Через океан, чувства. Через него самого. Но ты должен понять, что то, с чем ты сейчас столкнешься, полностью перевернет твой мир, — произнес Минхо, повернувшись к брату. Глядел серьезно, показывал, что за маленькое и хрупкое с виду существо готов бороться. — И если ты любишь меня, брат, то примешь все. Феликс лишь недоуменно покачал головой. — Я совсем тебя не понимаю, — пробурчал он, начиная медленно шагать к крыльцу. — Похоже, одиночество и солнце окончательно расплавили твои мозги на старости лет. Подойдя ближе, он театрально поклонился и громко произнес: — Добрый день, госпожа! Но тут же, заметив лицо Джисона, смущенно кашлянул и поправился: — То есть… Господин? На громкий голос Феликса Джисон резко распахнул глаза и стремительно повернулся. Его охватил испуг, но не от незнакомого человека, а от строгого взгляда Минхо — ведь он так настойчиво просил беречь нежную кожу от солнца. Схватившись за живот, он инстинктивно прижал свободную футболку к телу, тем самым невольно продемонстрировав Феликсу свое особое положение. Не теряя ни секунды, Джисон сорвался с крыльца и помчался к сараю, явно намереваясь спрятаться среди гусей от гнева человека. — Я не понял… — застыл Феликс, растерянно выпуская ручку чемодана из рук. — Я ведь просил не выходить на солнце! — громко прокричал Минхо вслед стремительно убегающей сирене. Не медля ни секунды, он направился следом. — Думает, что гуси ему помогут. Как же! — Минхо! — окликнул брат, указывая на убегающего Джисона. — У него же пузо! — У тебя пузо, — огрызнулся Минхо, оборачиваясь к Феликсу. — А у него живот. Не стой столбом, а то голову напечет. Громкий, пронзительный гогот разносился по округе, выдавая укрытие сирены, которая отчаянно пыталась остаться незамеченной. Еще до того, как Минхо шагнул к старому сараю, две перепуганные птицы с шумом вылетели из приоткрытой двери, яростно хлопая крыльями. Их крики, резкие и надрывные, эхом отражались от ветхих деревянных стен, а в воздухе закружились перья, смешанные с пылью, поднятой их внезапным бегством. Минхо остановился у входа, вглядываясь в темный проем сарая. Старые доски, потемневшие от времени и сырости, поскрипывали под порывами ветра, а изнутри тянуло запахом прелого сена, земли и старого дерева. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить себя, и мягко, почти ласково позвал: — Сон-а? Мы еще не закончили с твоим плечом, а ты уже умчался коптить другое? Ответа не последовало, и Минхо, чуть нахмурившись, пригнулся, чтобы войти внутрь. Дверной проем был низким, и ему пришлось наклонить голову, чтобы не задеть прогнившую балку. Внутри сарая царапала зрение почти темнота, нарушаемая лишь светом из пыльного окна, и его глаза, привыкшие к дневной яркости, на мгновение ослепли. Но затем, в глубине, он заметил два ярких желтых огонька — глаза сирены, сияющие, как маленькие фонари. Джисон сидел в углу, прижавшись к куче старого сена, и тихо шипел, оскалив острые зубки. Его ушки, однако, не были прижаты к голове в знак агрессии — они подрагивали, улавливая каждый звук и шорох, каждое движение человека. — Ну, хватит шипеть, — сказал он, стараясь сохранить спокойный тон, и медленно присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Идем, моя жемчужинка, — он осторожно протянул руку, раскрытой ладонью вперед, показывая, что не собирается ругать или хватать его. — Кое-кто хочет с тобой познакомиться, и лучше бы ему все еще быть там, где я его оставил. Джисон выдохнул с явным раздражением, будто мысль о том, чтобы покинуть сарай, была ему невыносима. Его желтые глаза, сияющие в полумраке, закатились с таким театральным недовольством, что Минхо едва сдержал улыбку. Сирена явно предпочла бы остаться здесь, в прохладной тени старого сарая, где мягкое сено устилало пол. Она лениво пророкотала что-то низкое, почти ворчливое. — Ну, хватит вредничать, идем, — сказал Минхо. Он протянул руку еще дальше, осторожно коснувшись холодной, перепончатой ладошки сирены, на мгновение сжал ее чуть сильнее. — Я тоже не в восторге, знаешь ли. Но сидеть тут вечно мы не будем. Мягко, но настойчиво Минхо потянул Джисона на себя, и тот, хоть и нехотя, поддался. Сирена медленно разогнула свои тонкие, покрытые редкой мелкой чешуей и штанинами ножки, поднимаясь с сена. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в окне сарая, светились ее чешуйки, что остались лежать несколькими маленькими жемчужными хлопьями, отливающими перламутром. Они переливались мягкими оттенками голубого и розового, и Минхо на секунду залюбовался их красотой, прежде чем вернуть внимание к Джисону. — Вот, молодец, — подбодрил он. — Давай, шевелись. Джисон издал еще один низкий, ворчливый звук, который эхом отразился в тишине сарая. Его маленькая когтистая рука прижималась к животу, но он сделал неуверенный шаг вперед, следуя за Минхо. Несмотря на ворчание, сирена явно не хотела оставаться в одиночестве, и это заставило Минхо подавить легкую улыбку — Джисон мог сколько угодно строить из себя упрямца, но все равно доверял ему. Когда они вышли из сарая, яркий дневной свет ударил по глазам, заставив Минхо прищуриться. У входа их уже ждал Феликс — очевидно, он подслушивал. Его чемодан одиноко стоял посреди двора, а сам Феликс замер, широко раскрыв глаза. Челюсть, казалось, вот-вот упадет на землю. Как только Джисон, все еще держась за живот, выглянул из-за плеча Минхо, Феликс и вовсе опустился на корточки, схватившись за голову обеими руками. Его взгляд, полный смеси ужаса и восхищения, был прикован к сирене, которая жалась к спине Минхо. — Я умер и попал в загробный мир? — пробормотал Феликс, медленно выпрямляясь. Он был выше Джисона, но ненамного, и хотя его плечи были шире, бедра сирены казались более массивными. Феликс, не отрывая глаз от существа, сделал осторожный шаг вперед и протянул руку, пытаясь коснуться плеча Джисона. Но не успел он приблизиться, как когтистая рука сирены молниеносно схватила его запястье. Перепонки между пальцами Джисона сияли мягким голубоватым светом, и Минхо сразу узнал этот признак. Где-то позади, в тени сарая или на берегу, уже начинала формироваться ловушка-сфера — мерцающий пузырь, который Джисон однажды использовал, чтобы напугать Минхо до полусмерти. Острые когти Джисона впились в загорелую кожу Феликса, их кончики едва пробили поверхность, оставив крошечные красные точки. Сирена оскалилась, обнажив ряд мелких, но острых как бритва зубов, и издала пронзительное шипение, которое резануло слух. Ее круглые рыбьи зрачки сузились до тонких вертикальных щелей, напоминая глаза кота, готового к прыжку. Ушки-звездочки, плотно прижались к голове. Джисон инстинктивно прижался к Минхо, его холодное плечо коснулось руки человека, но в этом жесте не было страха. Скорее привычка, выработанная за годы их странного, но прочного союза. Минхо знал, что сирена вполне способна постоять за себя. — Сон-а, хватит! — попросил Минхо, шагнув вперед и положив руку на предплечье сирены, чтобы успокоить ее. — Он не знал ведь, — он повернулся к Феликсу, который замер, держась за запястье, где остались красные следы от когтей. — Он обжег кожу на солнце, и теперь ему больно. Не бери на свой счет. Феликс, слегка ошеломленный, медленно кивнул, отступая на шаг. Его глаза, широко распахнутые, не отрывались от Джисона, но теперь в них было больше любопытства, чем страха. Он осторожно потер запястье, и попытался улыбнуться, хотя улыбка вышла довольно кривой. — Ладно, ладно, я понял, — сказал Феликс, поднимая руки в знак примирения. Он смотрел на Джисона, который настороженно жался к Минхо, и не смог сдержать вопроса, вырвавшегося почти невольно: — Ты… Что ты такое? Минхо закатил глаза, встав между Феликсом и сиреной, чтобы пресечь любые попытки слишком близкого контакта. — Он не скажет, — отрезал Минхо, бросив взгляд на Джисона. — Может прострекотать, как кит, или пропеть что-то, но по-человечески не говорит. И не смотри на него как на экспонат в музее. Стоя за спиной Минхо, Джисон тяжело пыхтел от жары, его изредка чешуйчатая кожа на руках блестела в лучах солнца, а желтые глаза слегка прищурились от дискомфорта. Минхо, которому было не менее жарко под палящим солнцем, почувствовал, как пот стекает по спине. Он обернулся к сирене, заметил ее усталый вид и, не раздумывая, обхватил Джисона за талию, мягко, но настойчиво потянув в сторону дома. — Идем, сардинка моя. Тебе явно нужно в тень. Внутри дома было прохладнее, старый деревянный пол поскрипывал под ногами, а воздух хранил легкий запах соли и старой мебели. Минхо усадил Джисона на видавший виды диван, обивка которого местами протерлась до дыр. Тот стянул с него футболку, бросил ее на спинку и достал из тумбы под неработающим телевизором тюбик с охлаждающим кремом после крепкого загара. Кожа Джисона на плече уже начала пузыриться, покрываясь красноватыми пятнами, и Минхо принялся осторожно наносить крем, стараясь не задеть особенно чувствительные участки. Сохранять секрет о Джисоне не было смысла — сирену невозможно было спрятать. Для Минхо она была любимым существом, почти человеком, с которым он делил ночи, разговоры и молчаливые моменты доверия. Но для других, вроде Феликса, Джисон оставался чем-то из сказок — загадочным, опасным хищником, чьи желтые глаза и острые когти вызывали одновременно неверие, страх и восхищение. Вошедший в дом чуть позже, Феликс втащил свой чемодан и снова бросил его у двери. Он сел напротив Джисона, диван жалобно скрипнул под его весом, и принялся разглядывать сирену с почти неприличным любопытством. Его взгляд остановился на животе, где небольшой пупок выделялся на натянутой, холодной коже, которая слегка растягивалась с каждым вдохом. Чешуйки вокруг живота были мельче, чем на руках, как лепестки незабудок, и переливались мягким перламутровым блеском. — Он… — начал Феликс, но Минхо перебил его, не отрываясь от своего занятия: — Беременный, да, — бросил он, ощущая на себе осуждающий взгляд Феликса, тяжелый, как груз на плечах, что тут же опустились, и невольно замедлил движения. — Но как… И почувствовав перемену в настроении Минхо, Джисон поднял голову и протянул руки, показывая зеленые перепонки, которые теперь сияли мягким, почти изумрудным светом. Темные волосы падали на лицо, прикрывая один глаз, но даже так он выглядел красивым — нечеловеческая безупречность наполняла каждое его движение. Для Минхо он был прекраснее всех в этом мире, и это чувство каждый раз заставляло его сердце сжиматься. Но его брат, глядя на Джисона, открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но замер, когда сирена вдруг запела. Это была китовья песня — глубокая, с низкими вибрациями, которые проникали прямо в грудь. Иногда Джисон пел ее перед сном, убаюкивая Минхо, и тот знал, как успокаивающе она действует. Но для Феликса, слышащего ее впервые, это было как удар молнии. Его глаза широко распахнулись, он застыл, не в силах отвести взгляд от сирены. Сирена медленно протянула руку, показывая измазанные в зеленке пальцы и ему, а после позволила коснуться жабр на шее. Феликс, затаив дыхание, осторожно провел пальцами по ним. Затем его взгляд снова скользнул к животу Джисона, и сирена, к удивлению Минхо, не отстранилась, а позволила Феликсу коснуться натянутой кожи. Возможно, Джисон понимал родство Минхо с этим человеком, или, может, на каком-то неведомом уровне он не ощущал от него опасности. — Как ты показал его врачам? — спросил Феликс, и этот вопрос резанул Минхо, как нож. Это был тот самый вопрос, который он крутил в голове месяцами, особенно по ночам, когда Джисон, прижимаясь к нему, засыпал, а он лежал без сна, терзаемый тревогами. — Не показывал, — коротко ответил Минхо. — Все происходит само собой. Природа, знаешь ли, умнее нас. Феликс открыл было рот, чтобы возразить, его брови нахмурились в попытке подобрать правильные слова, но Джисон, предугадав его намерения, громче издал мягкую, мелодичную трель, которая эхом разнеслась по дому. Этот звук, нежный и необычный, заставил Феликса замолчать. Закончив наносить лечебный крем на кожу Джисона, Минхо аккуратно вернул на место его легкую футболку. Он устало откинулся на мягкие подушки дивана. Позволил себе короткую передышку, глубоко вдохнув соленый морской воздух, прежде чем начать свой долгий рассказ. Следующие несколько часов он, не торопясь и перебравшись на улицу, повествовал брату о том, как встретил Джисона — любовь всей своей жизни, о том, как они построили их уединенное счастье. Он лежал на шезлонге, лениво спустив одну ногу в горячий, почти обжигающий песок. Рядом Феликс, не отрываясь, выскребал ложкой сочную мякоть из половинки арбуза, время от времени давясь от удивления. Минхо не отрываясь смотрел на Джисона, наполовину погруженного в теплую океанскую воду, что сидел на мелководье под широкополой соломенной шляпой. Его округлый животик, едва заметный над поверхностью воды, мягко покачивался на волнах. Два гуся весело плескались неподалеку, хлопая крыльями и брызгая водой. Их лапки оставляли на песке мелкие круги, а вокруг Джисона вились стайки ярких тропических рыбок. Эти крошечные создания, переливаясь всеми цветами радуги, бесстрашно касались его холодных пяток своими плавниками, щекотали их, играя. Рыбки совсем не боялись сирены, ведь Джисон никогда не пытался их поймать или съесть. Он давно привык к тому, что Минхо приносил ему свежайшую рыбу и морские деликатесы, уже очищенные. — И что теперь? — спросил Феликс, набив полный рот арбузной мякотью. Сочный красный сок брызнул во все стороны, несколько капель попали на Минхо, который лишь лениво стряхнул их с руки, не отрывая взгляда от Джисона. — Что вы будете делать дальше? Минхо пожал плечами, его лицо украсила спокойная, почти мечтательная улыбка. — Ничего особенного, — ответил он, потягиваясь. — Мы уже много лет живем так, как нам нравится. Спокойно, счастливо. И еще столько же проживем, если океан и небо позволят. — Но малыш… — сказал он, понизив голос, словно боялся, что его слова долетят до сирены, играющей с гусями в воде. — Ему нужно будет учиться, видеть мир, общаться с другими людьми. Ему нужно образование, Минхо. Минхо перевел взгляд на Джисона, который в этот момент весело брызгал водой на гусей, формируя из волн маленькие водные снаряды. Гуси, в свою очередь, шутливо хватали его за темные волосы, но делали это осторожно, не причиняя боли, а лишь дразнясь. Эта жизнь — Джисон, окруженный водой и безжалостным солнцем, счастливый и издающий рыбий хохот — была для Минхо душой их маленького, но идеального мира. Совсем не похожего на тот, из которого приехал Феликс. Когда чуть раньше тот достал свой телефон и показал фотографии шумных улиц, ярких витрин и смеющихся детей в школьной форме, Джисон и Минхо смотрели на них с неподдельным удивлением, широко распахнув глаза. Для них этот мир был чужим, далеким, почти нереальным. Они не понимали, как можно находить счастье в суете улиц, когда вокруг них расстилался бесконечный океан, полный свободы. Минхо чувствовал на каком-то глубоком, почти инстинктивном уровне, что их малыш унаследует природу Джисона. Он будет таким же, как его отец-сирена, связанным с океаном, с его песнями и течениями. Показывать его миру людей, где он, возможно, никогда не найдет своего места, Минхо не горел желанием. Он хотел, чтобы их ребенок вырос здесь, в этом уединенном раю, где можно было слушать шепот волн и учиться у самой природы. А когда малыш подрастет, он сам решит, чего хочет от этой жизни — остаться с океаном или отправиться в тот далекий, шумный мир. — Образование… — задумчиво протянул Минхо, глядя, как Джисон, смеясь, подбрасывает в воздух маленький водяной шарик, который тут же взорвался сотней маленьких брызг, рисуя радугу над его шляпой. — Может, ему и не понадобится то, что ты называешь образованием. Океан научит его всему, что нужно знать. А если он захочет большего, мы не будем его держать. — А если он захочет уехать? — тихо спросил Феликс, глядя на брата. — Что, если он захочет увидеть мир? Или даже больше — захочет жить там, среди людей? Минхо молчал несколько секунд, его взгляд скользил по воде, где Джисон теперь плел из водорослей что-то вроде венка, издавал китовий гул, от которого рыбки собирались вокруг него еще теснее. Наконец, он повернулся к Минхо, и желтые глаза тут же скрылись под щечками от зубастой улыбки. — Тогда мы отпустим его, — сказал Минхо просто. — Но пока он будет здесь, с нами, и мы дадим ему все, что у нас есть. Любовь, свободу, океан. А остальное… Остальное он выберет сам. Солнце медленно опускалось к горизонту, превращая бескрайний океан в мерцающее полотно жидкого золота, где каждая волна искрилась расплавленным металлом. Джисон, почувствовав, что палящие лучи больше не обжигают его кожу, небрежно сбросил широкополую соломенную шляпу, позволяя ей мягко упасть на песок, истоптанный лапками гусей. Его бледная, почти прозрачная кожа, холодная, как морская глубина, теперь нежно ловила последние теплые прикосновения закатного света. Он прикрыл глаза, наслаждаясь этим ласковым теплом, впитывал его в себя, запасался на предстоящую ночь. Уставшие гуси, которые весь вечер плескались рядом с Джисоном, лениво побрели к сараю. По пути они заметили корку арбуза, которую Феликс, посмеиваясь от страха быть общипанным, отдал им. Гуси с энтузиазмом набросились на еду, хлопая крыльями и издавая довольное гоготание, прежде чем скрыться в темном проеме. Цветные рыбки тоже уплыли вглубь океана, оставив сирену в одиночестве. Он сидел на мелководье, задумчиво глядя на угасающее небесное светило, чьи лучи отражались в его глазах — ярких, желтых, как два маленьких солнца. Минхо приблизился к нему, чтобы позвать домой. Он стоял у кромки воды, босой, и легкий бриз теребил его темные волосы. Но Джисон, не отрывая взгляда от горизонта, ответил серией низких, приятных гудений, которые плавно перетекли в короткие, почти игривые свисты. Этот язык, понятный только Минхо, был его способом сказать: «Оставь меня еще ненадолго». Сирена слегка покачала головой, и ее волосы, влажные от воды, мягко колыхнулись, отбрасывая блики на поверхность. Улыбнувшись, Минхо подошел ближе, опустился на корточки и нежно поцеловал его в лоб, чувствуя прохладу кожи под своими губами. Пятерней он зачесал назад мокрые пряди волос Джисона, открывая его лицо, которое в свете заката казалось почти неземным. — Только не задерживайся слишком долго, ладно? Джисон кивнул, его глаза сверкнули благодарностью, и он слегка наклонился вперед, коснувшись кончиками пальцев руки Минхо, что поднялся, отряхнул впившиеся в кожу камешки с колен и медленно побрел к дому, оставляя за собой едва заметные следы на влажном песке. Он оглянулся лишь раз, чтобы убедиться, что Джисон все еще там, сидит в воде, сливаясь с океаном. Оставшись в одиночестве, Джисон медленно погрузился в воду чуть глубже, позволяя волнам ласкать его плечи. Запрокинул голову, и его волосы, темные водоросли, разметались по поверхности, а тело, невесомое в воде, всплыло, оставив над границей, разделяющей воздух и океан, лишь округлый животик, который мягко покачивался на волнах маленьким островком. Он стрекотал что-то едва слышное, мелодию, которую, подхватывали волны, усиливая ее и унося вглубь океана. Чувствовал, как их малыш, еще не родившийся, но полный жизни внутри него, откликается на эту мелодию, прислушивается к шепоту волн. — Ты правда думаешь, что он будет таким же, как Джисон? — спросил Феликс, глядя на поднимающегося на крыльцо брата. — Ваш малыш, я имею в виду. Что он будет… Частью океана? Минхо не ответил. Закат догорал, и небо окрасилось в глубокие фиолетовые тона. Джисон, будто почувствовав, что о нем говорят, повернулся к берегу и помахал перепончатой рукой. Он вышел из воды, и капли стекали по его коже, сверкая, как драгоценные камни. Подойдя к Минхо, он обнял его, оставляя мокрые следы на его рубашке, и щелкающе рассмеялся, когда тот шутливо пожаловался на холод. В доме, окутанном мягкой темнотой тропической ночи, Минхо пришлось зажечь старую лампу накаливания, чей теплый желтоватый свет заливал комнату уютным сиянием. Джисон, устроившись на широком плетеном кресле, подставил свой округлый животик под этот свет, греясь в ее лучах, как в солнечных. Его кожа блестела, отражая мягкое свечение, а глаза лениво следили за тем, как Феликс, сидя на полу, разбирал свой чемодан, полный подарков, привезенных с материка для брата и «невестки». Чемодан раскрылся, обнажив целую гору разноцветной одежды, которую Феликс с энтузиазмом выкладывал на деревянный пол. Джисон, не теряя времени, тут же подтянул к себе большую часть вещей, окружив себя яркими рубашками и футболками которые Феликс, в своем наивном представлении о моде, посчитал подходящими для сирены. Явно очарованный пестрыми цветами — ярко-розовыми, лазурными, солнечно-желтыми, — Джисон перебирал ткани с детским восторгом, прикладывая их к себе, хотя было очевидно, что носить одежду «по-человечески» он не собирался. Среди подарков оказались и тюбики с мазями от ожогов — Феликс, зная, как часто Минхо заказывал подобные крема, предусмотрительно запасся ими, и Джисон, не раздумывая, забрал и их. Сидя на краю дивана, Минхо с легкой улыбкой наблюдал за этим хаотичным процессом. Однако его брови слегка приподнялись, когда Джисон, к его тайному разочарованию, с явным пренебрежением отшвырнул в угол несколько юбок, которые Феликс привез, вероятно, не представляя, что здесь происходило на самом деле. Юбки приземлились в углу комнаты, где когда-то стоял уставший цветок. Минхо вздохнул, пряча свои мысли, в которых мелькали образы, которые он предпочел бы оставить при себе. Феликс, тем временем, продолжал выкладывать подарки: коробки со свежими лекарствами, баночки с витаминами, пакеты с яркими обертками, полные сладостей с материка. Среди них Минхо заметил знакомую упаковку — пирожные мотти, те самые, что их мать покупала на рынке, когда они с Феликсом были детьми. Его лицо озарилось искренней радостью, и он тут же открыл коробку, вдыхая сладкий аромат рисового теста и начинки из красной фасоли. Но Джисон, мельком взглянув на угощение, лишь сморщил нос. Он перебрал пакеты со сладостями, с любопытством разглядывая их яркие обертки, но затем, к разочарованию Феликса, небрежно отшвырнул их в тот же угол, где уже валялись отвергнутые юбки. — Что ему вообще нравится? — проворчал Феликс, скрестив руки на груди и глядя на Джисона с легким раздражением. — Привереда! Минхо рассмеялся, откусывая кусочек мотти и жмурясь от удовольствия. Он проглотил сладость, прежде чем ответить, бросив взгляд на Джисона, который теперь с интересом разглядывал ярко-зеленую рубашку, прикладывая ее к своему животику. — Сырая рыба, свежие креветки, — начал Минхо, откидываясь на спинку дивана. — Однажды он выловил морского ежа, распотрошил его прямо на берегу и съел. Так аппетитно хрустел панцирем. А вот морские огурцы ему не по душе. Морщится очень и плюется, наверное, вкус не тот, хотя… — Минхо замялся, его щеки слегка порозовели, — вид у них, конечно, странный. Напоминает кое-что, что ему, наоборот, очень нравится. Феликс, уловив намек, закатил глаза и фыркнул, но не смог сдержать улыбку. Он покачал головой, глядя на Джисона, который, кажется, вообще не обращал внимания на их разговор, поглощенный своей новой «коллекцией» одежды. — Ну, хоть что-то человеческое ему нравится, — пробормотал Феликс, доставая из чемодана еще одну коробку, на этот раз с сушеными кальмарами. — Попробуй это. Феликс протянул упаковку Джисону, и по дому тут же распространился резкий запах соленого морского мяса, и тот, сидящий в окружении ярких рубашек, тут же насторожился, его ноздри дрогнули, вынюхивая источник этого аромата. Взгляд метнулся к пакету в руке Феликса, и вдруг он издал низкое, почти угрожающее шипение, обнажив острые зубы в оскале, который заставил того невольно отшатнуться. — Не нравится, — спокойно заметил Минхо, доедая последнее пирожное мотти и облизывая пальцы. — Убери, а то он разбросает это по всему дому, а потом будет несколько дней психовать, пока не растопчет каждый кусок в пыль. — Он же как ребенок, — пробормотал Феликс, качая головой. — Как ты вообще смог… Ну, знаешь, сделать это с… Ним таким? Минхо рассмеялся, его глаза весело блеснули, и он легонько стукнул брата по макушке, будто тот сказал какую-то глупость. — Он взрослая особь, дурень, — ответил Минхо, принимая из рук Джисона ярко-зеленую рубашку, которую тот с восторгом протянул ему. Он накинул ее на плечи, и сирена тут же издала радостное стрекотание. — Это его сущность, его манера жить. Он видел только океан и наш дом, конечно, он глядит на мир с детской непосредственностью. Но, поверь, когда дело доходит до тушек, он потрошит их как бывалый хищник. — Минхо сделал паузу, глядя на Джисона с теплотой. — Кстати, он и есть бывалый хищник. Феликс перевел взгляд на сирену, которая теперь с благоговением разглядывала Минхо, будто тот был центром ее вселенной. Он нежно провел когтистыми пальцами по зеленой рубашке на плечах Минхо. — Помешан на зеленке, — пояснил Минхо, заметив удивление брата. — Торговцы теперь привозят ее только для меня, потому что я скупаю все, что есть. — Так эти зеленые штуки между его пальцами… — начал Феликс, указывая на руки Джисона. — Перепонки, — кивнул Минхо. — И да, они тоже были в зеленке. Обычно они почти прозрачные, но он обожает их раскрашивать. Жаль, что ты не приехал двумя неделями раньше — тогда его живот был буквально расписан рыбьими зелеными узорами. Вчера он закончил последнюю банку и с тех пор немного грустит. Брат скептически приподнял брови, глядя на Джисона, который в этот момент с энтузиазмом натягивал на себя еще одну зеленую футболку, напевая что-то мелодичное. — Если это грусть, то я даже не представляю, как выглядит настоящая, — хмыкнул он. Затем, вспомнив что-то важное, он повернулся к Джисону. — Ладно, у меня есть кое-что для тебя. Я купил это для жены, но в городе такого полно, а в этой твоей хибаре, — он бросил легкий упрекающий взгляд на Минхо, — такого не будет и через сто лет. Феликс наклонился к чемодану и, отодвинув очередную партию ярких рубашек, достал небольшой деревянный чемоданчик. Невероятно красивый, сделанный из полированного красного дерева, он был украшен тонкой традиционной росписью с золотыми узорами, которые переливались в свете лампы. Щелкнул пальцем по замку, и крышка с легким щелчком откинулась, открывая внутреннюю часть, обитую мягким изумрудным бархатом. Внутри, на аккуратно выезжающем втором ярусе, лежали тюбики акриловой краски — двадцать семь разных оттенков, от глубокого сапфирового до нежного мятного. Минхо даже не взглянул на дорогой чемоданчик — его взгляд был прикован к кое-чему намного дороже — к Джисону, чьи глаза загорелись восторгом. Сирена переводила взгляд с красочного набора на Феликса и обратно, и тот, заметив ее реакцию, улыбнулся и протянул чемоданчик ближе. — Это тебе, — сказал он мягко. — Подарок. Джисон бережно принял чемоданчик, поставил его на пол рядом с собой и, неожиданно для Феликса, бросился к нему с объятиями. Он сжал его крепко-крепко, вжавшись своим округлым животиком, так что Феликс невольно крякнул от силы этого порыва. На мгновение он замер, ошарашенный, но затем осторожно опустил руки на холодную спину сирены, чувствуя, как ее кожа слегка дрожит от эмоций. — Он милый, — тихо сказал Феликс, когда Джисон, наконец, отпустил его и вернулся к своему сокровищу, с трепетом разглядывая тюбики красок. Минхо, наблюдавший за этой сценой, улыбнулся шире, его глаза лучились теплотой. Он придвинулся ближе к Джисону, положив руку ему на плечо, и тот ответил короткой трелью, полной благодарности. — Ну, теперь у нас будет сумасшедший дом, — пошутил Минхо, глядя на Феликса. — Только не удивляйся, если завтра проснешься в зеленых узорах. И я, наверное, тоже. Феликс рассмеялся и впервые за вечер как будто почувствовал себя частью этого странного, но такого живого мира. А Джисон, уже открывший один из тюбиков с изумрудной краской, начал наносить ее на свои ноги, обводя коленки, размазывая мазок и стрекоча. — Может, в следующий раз привезешь ему что-нибудь блестящее? — поддразнил Минхо, подмигнув брату. — Кажется, он теперь твой лучший друг. Феликс хмыкнул, глядя на Джисона, который с детской радостью размазывал краску по пальцам, оставляя зеленые следы на своей коже. — Похоже, что так, — ответил он, и в его голосе впервые не было ни тени ворчания. Этим вечером Минхо ощущал себя на вершине счастья, для него весь мир сошелся в этой маленькой комнате, согретой светом старой лампы и наполненной запахом океана. Рядом был Джисон — любовь всей его жизни, чей округлый животик, скрывающий их малыша, казался самым драгоценным сокровищем. Феликс, единственный живой родственник, сидящий напротив, ворчал, пытаясь сохранить остатки своей городской психики, пока Джисон, не обращая внимания на его протесты, сбрасывал с себя одну яркую футболку за другой и дергал подвернутые высоко штаны, явно намереваясь освободиться от всей одежды, чтобы покрыть свою кожу новыми узорами. Но больше всего Минхо радовало то, что Феликс, несмотря на свое ворчание и шутливые упреки, принял Джисона — не просто как странное существо из океана, а как часть их семьи. — Спасибо, — тихо сказал Минхо, глядя на брата с искренней благодарностью. Феликс лишь кивнул, прикрыв глаза, очевидно не хотел, чтобы его растроганность была слишком заметной. А на утро все началось заново. Минхо, как обычно, ворчал из-за шляпы Джисона, которая снова оказалась брошенной на песке, где ее тут же попытались утащить воришки-крабы. Джисон, не обращая внимания на утреннюю суету, творил настоящий беспредел: его кожа, перепонки и даже волосы были покрыты яркими зелеными и фиолетовыми узорами, которые он наносил с энтузиазмом, щелкая свои рыбьи песни. Даже гуси, недовольно гогоча, щеголяли ярко-красными пятнами на макушках — результат шалости сирены. За завтраком они собрались за старым деревянным столом в кухне, который Феликс помог накрыть, неуклюже расставляя тарелки и раскладывая свежие фрукты. Минхо, стоя у импровизированной кухни на открытом воздухе, ловко разделывал три крупные рыбины. Две из них он отправил на сковороду, а третью положил на тарелку с кубиками льда, специально для Джисона. Параллельно он крошил овощи для салата и помешивал в небольшой кастрюльке рис. Однако нормально поесть не удалось: Феликс, не привыкший к виду Джисона, с аппетитом пожирающего сырую рыбу, побледнел и отложил ложку, борясь с легкой тошнотой. — Как ты это терпишь? — пробормотал он, глядя на брата с ужасом и восхищением, на что Минхо пожал плечами, отправляя в рот кусочек жареной рыбы. — Привык, — коротко ответил он, подмигнув Джисону, который, не обращая внимания на их разговор, с удовольствием облизывал свои перепончатые пальцы, покрытые рыбьим соком. В обед Минхо и Джисон ели на улице, устроившись на песке под тенью навеса. Феликс, решивший, что ему нужно немного передышки от «животных привычек» сирены, остался в доме, хмуро хлебая суп из морепродуктов, который Минхо приготовил специально для него. К ужину они снова собрались вместе, и атмосфера стала теплее. А после ужина Джисон ушел к океану. Он медленно вошел в воду, позволяя волнам обнять его, и лег на спину, паря на поверхности. Его животик, покрытый тонкими зелеными узорами, слегка возвышался над водой, ловя последние лучи уходящего солнца. Братья остались на берегу, сидя на песке и глядя на сирену. Минхо, обхватив колени, тихо сказал: — Однажды он выйдет из воды не один. Будет держать в своих перепончатых руках нашу малышку. — Ты уверен, что это будет девочка? — спросил он, пытаясь скрыть волнение. Минхо улыбнулся, его взгляд был полон уверенности и нежности. — Чувствую, — ответил он просто. — Джисон настрекотал, что малышка уже поет с ним, когда он зовет океан. Она будет как он. — Ага. И ты понял. Да. Феликс покачал головой в неверии, глядя на темнеющий океан, где силуэт Джисона мягко покачивался на волнах. — Когда-нибудь ты увидишь ее, — сказал тихо Минхо. — И, может, даже научишь ее каким-нибудь городским песням. — Если она будет такой же привередой, как Джисон, я лучше привезу ей сашими, — пошутил он, и они оба рассмеялись. И в тот момент, когда Минхо впервые возьмет на руки свою дочь, он не сможет сдержать слез. Они польются по его щекам, когда он увидит ее крошечные перепончатые пальчики, розовые чешуйки на пухленьких ножках, мерцающие, как жемчуг, яркие зеленые рыбьи глазки и ушки, похожие на маленькие морские звезды. Джисон, стоя рядом, протрещит свою самую нежную песню, и океан ответит ему, приветствуя новое дитя.