На полотне жемчужной чешуи

Солнце взбиралось к рассвету, стекало по горизонту густыми оттенками пурпура. Небо сочилось кровью только что родившегося дня. Длинные тени тянулись по песку, силясь ухватить ускользающие лучи, цепляясь за их золото, как утопающие за соломинку. Они скользили следом за Минхо и Наыль, облизывая их пятки, но каждый раз опадали, обессиленные, в прохладу нагревающегося песка, чтобы больше никогда не стать прежними. Теплые отблески рассвета дробились в мелкой ряби воды, рассыпались на тысячи осколков, и в слепящем мерцании было что-то тревожное и пугающе-безвозвратное, точно океан прощался с ночью навсегда, разбивал ее зеркало вдребезги. В этот самый миг Минхо впервые услышал едва уловимый перезвон далеких колокольчиков, что родился где-то на грани яви и сна, прокатился по хребтам волн и тут же растворился в шелесте прибоя, оставив после себя лишь сосущую пустоту под ложечкой. Он сидел на корточках у самой кромки воды, внимательно наблюдая за Наыль, высунувшей от усердия кончик языка, и время от времени помогал ей строить кривехонькую башенку из мокрых камешков. Аккуратно выкладывая ракушки, дочурка сосредоточенно сопела, а ее крошечные перепончатые пальчики смешно сжимались и расправлялись при каждом движении, будто пробуя мир на ощупь. Минхо не мог оторвать взгляда от этих пальчиков. Он каждый раз заново удивлялся тому, как две столь разные и враждебные по сути своей природы смогли сплестись в совершенном маленьком существе, не разорвав друг друга. В ней было абсолютно все. Кипела слепая сила глубин, помнящая холод и давление, и дребезжало хрупкое стремление к свету. Между ними натянутой струной спасительного камертона звенела детская непосредственность, что заставляла сердце сжиматься до боли. Наыль подняла на него ярко-зеленые глазки того самого оттенка, какой бывает у моря перед штормом, когда вода вдруг становится прозрачной до самого дна, и требовательно ткнула мокрым камешком в колено. От этого прикосновения Минхо невольно улыбнулся, вновь ощущая, как откуда-то изнутри ползут ветви нежности и обожания, сжимают горло спазмом безмерной гордости. Малышку назвали так не сразу. В первые дни, когда Джисон вынырнул из пенной глубины, бережно прижимая к груди мокрое вздрагивающее чудо с зажмуренными глазами, Минхо просто стоял рядом и смотрел на них, не в силах подобрать человеческих слов, способных передать всю глубину его чувств. Он перебирал в голове десятки имен, примерял их к маленькому личику с чуть заостренными чертами, к едва заметным жаберным щелям на нежной шее и крошечным перепонкам между пальчиками. Но одно имя тонуло в соленой воде, а другое задыхалось на воздухе. Каждое казалось слишком обыденным или земным для существа, соединившего в себе два мира. Он искал имя, которое отражало бы морскую стихию и тепло человеческой души. А потом Джисон взял ее на руки. Он сидел на краю океана, бережно прижимал дочку к груди и смотрел на нее желтыми глазами. В их глубине яростно пылал восторг от самого факта ее существования, но и неверие в то, что такое чудо теперь принадлежит им. Минхо невольно задержал дыхание от потока эмоций, что коснулся и его призрачной волной, исходящей от сирены. И вдруг из горла того вырвался звук. Тягучий и переливчатый, точно катящаяся к берегу волна, играющая с поверхностью воды в мириадах бликов. Точно свет луны, что скользит по ночной глади, оставляет за собой дрожащую серебряную дорожку. Сотканный из морских глубин и звездного неба звук. — Наыль, — с тяжестью выдохнул Джисон. Единственное, что сирена могла произнести привыкшими к стрекоту губами. Имя хранило в себе шепот прибоя и зов далеких течений. Минхо тогда замер, завороженный. Смотрел то на Джисона, то на Наыль, которая сонно приоткрыла глазки, будто уловила в этом звуке что‑то родное и знакомое. Сердце его забилось чаще, а в груди разливалась теплая волна, и он спросил почти шепотом: — Что это значит? Джисон посмотрел на него, после снова на дочку. Поднес ее ближе к лицу и вдохнул солоноватый запах морских водорослей с ее темных волос, похожих на тонкие нити морской травы. Показал на небо, где только начинал разгораться рассвет. Затем на мерцающий в предрассветных сумерках океан. Прижал руку к тому месту, где под бледной кожей билось холодное сердце. Пусть и не такое, как у людей, но полное силы любви. И снова издал тот же звук: — Наыль. В попытке понять Минхо следил за каждым движением сирены, ловил оттенки эмоций на ее лице. Мозг лихорадочно перебирал варианты и складывал образы воедино, но до него дошло не сразу, а когда озарение случилось, он расслабился и полностью обмяк в чувствах. — Рассвет? — спросил, убирая прядь мокрых волос с измученного личика Джисона. — Ты хочешь назвать ее Рассветом? Джисон замотал головой. В его глазах взорвался мягкий упрек за попытку упростить то, что нельзя было свести к одному слову. Он снова показал на небо и на океан. Затем коснулся своей бледной кожи и жаберных щелей у линии челюсти. Перевел взгляд на человеческие черты Минхо. Наконец снова посмотрел на маленькую девочку у себя на руках. Сложил пальцы так, будто держал что‑то хрупкое. Драгоценнее жемчужины, уязвимее медузы. Развел их, и в воздухе повисла крошечная капелька воды, подсвеченная первыми лучами солнца. Она переливалась розовым и бирюзовым, дрожала и горела. А потом Джисон дунул, и капелька лопнула, рассыпавшись сотней мельчайших алмазов, каждый из которых вспыхнул на мгновение маленькой звездой, а затем растаял в воздухе, оставив после себя едва заметную радужную дымку. — Наыль, — повторила сирена, глядя на дочку. Точно океан прошептал имя, а утренний ветер разнес его по всему берегу. И Минхо понял то, что бывает только раз в сутки. Драгоценное мгновение, когда ночь уступает место дню, и тьма отступает перед светом, когда рождается что‑то чистое и прекрасное. Мгновение перехода из одного мира в другой. Рождение необычной малышки на рассвете в тот самый час, когда океан и небо встречаются, а линия горизонта растворяется в переливах красок. Наыль. Это имя — единственное, что Джисон мог произнести в преодолении природы своего голоса, привыкшего к иным мелодиям. Минхо почувствовал, как к горлу подступает комок, а глаза слегка щиплет от слез светлой радости. — Хорошо. Пусть будет Наыль, — благоговейно обнял их обоих, вложив в слова любовь и признание. Джисон прикрыл глаза и улыбнулся самой острозубой улыбкой, от которой у Минхо до сих пор замирало сердце. А маленькая девочка на его руках снова открыла зеленые глазенки и впервые осознанно посмотрела на мир, который встретил ее именем, рожденным из воды и света. — Класть? — спросила она серьезно, чуть нахмурив брови, как будто от ответа зависело что‑то очень важное. — Клади, — поцеловал ее в пахнущие солью и морским дном волосы Минхо. Замер на мгновение, вдыхая неповторимый запах чего‑то бесконечно родного, а потом тихо добавил: — Ты все делаешь правильно, Наыль. Рядом в гармонии с водой и по пояс в ней плескался Джисон. Лениво перебирал водоросли, сплетая их в длинные зеленые косы, и тихо стрекотал себе под нос мелодию без начала и конца. Время от времени сирена поднимала голову, проверяла на месте ли его люди. И каждый раз, встречаясь взглядом с Минхо, Джисон довольно щурился и скалил острые зубы в дурашливой улыбке, от которой в уголках глаз собирались морщинки, а в душе у Минхо становилось так тепло, будто его окутывало мягкое одеяло из солнечного света и морских потоков. На нем была лишь его любимая зеленая футболка. Выцветшая от солнца и соли, драная на плече, но родная до невозможности. Штаны Джисон скинул с самого утра сразу же, как надел, и теперь его бледные ноги с редкими чешуйками на бедрах мелькали в воде, когда он перебирал ими, удерживая равновесие. Особенно крупная чешуйка блеснула на солнце, отразив крошечную радугу в россыпи капель, и Наыль тут же потянулась к ней пальчиком, пытаясь поймать мимолетное волшебство. Солнце еще не пекло, и сирены нежились в его лучах без возможности обгореть. Неподалеку крутились гуси. Самый нахальный из них плавал у ног Джисона почти вплотную и пытался выдернуть у него из руки водоросль. Сирена лениво отпихнула его перепончатой ручкой, даже не глядя, и отплывая, гусь обиженно загоготал, чтобы тут же вернуться и снова потянуться клювом к зеленой пряди океана. Утро пахло солью и рыбой, остывшим за ночь песком и сладковатым ароматом Джисона, который с возрастом становился лишь сильнее к закату. Наыль возилась с камешками у кромки воды, что‑то бормоча на своем детско‑рыбьем языке. То ли разговаривала с камушками, то ли сочиняла песню волнам. Похожий на перезвон ракушек смех подхватывал прибой, и жизнь казалась такой правильной, что Минхо прикрыл глаза от удовольствия в попытке впитать это мгновение всем существом. А потом Джисон замер. Минхо почувствовал это раньше, чем увидел, ведь спрессовался опустившийся на плечи воздух. И гуси перестали гоготать, повытягивали шеи в сторону воды и настороженно замерли, топая на месте лапами. Вдруг умолкла Наыль, подняла голову и посмотрела туда же, куда был устремлен взгляд Джисона. Зеленые глазки расширились, а жаберные щели чуть дрогнули. Минхо тоже поднял голову и тут же похолодел. Спина сирены напряглась до хруста, плечи подались вперед, а голова чуть наклонилась, улавливая ушами‑звездочками то, чего Минхо слышать не мог. Джисон судорожно втягивал воздух крупными глотками, будто ему не хватало кислорода. Кожа едва заметно засияла перламутром, а перепонки пульсировали в такт неровному дыханию. Водоросли выпали из ослабевших пальцев и медленно поплыли по течению. И Минхо услышал звук, что шел со стороны океана. Похожий на стон больного кита, но в тысячу раз страшнее. Он был не громким, этот звук. Просто был в воде и воздухе, в вибрирующих перепонках Джисона, которые вдруг засветились слабым голубым светом, пульсируя в такт зловещему зову, что впивался под кожу и пробовал кости на вкус. Проникал в самое нутро и шептал что‑то на языке, которого Минхо не понимал, но который отзывался в нем резким ужасом. Наыль всхлипнула. Маленькие пальчики разжались, и камешки посыпались в песок, глухо падали на землю и откатывались в стороны. Малышка замерла, нижняя губка задрожала. Жаберные щели трепетали, будто пытались уловить и расшифровать этот зов, а перепонки на руках чуть заметно засветились тем же призрачным розовым светом, что и у Джисона. — Па… — выдохнула она тоненько, но не на Минхо, а туда, в океан. — Папа. Джисон шагнул вперед, игнорируя зов дочурки. Вода поднялась до пояса, после — до груди, и уже до самых жабр. Он не оглядывался. — Стой, — сорвался в хрип Минхо. Вскочил, едва не наступив на рассыпанные Наыль ракушки, и рванул в воду по бедро, не чувствуя холода. — Джисон. Стой! Он догнал его, схватил за руку и рванул к себе. Пальцы сомкнулись на ледяном запястье, и Минхо впервые за долгое время почувствовал, какая сила скрыта в этом тощем теле. Под тонкой кожей перекатывались стальные мышцы, пульсировала дикая мощь. Но Джисон обернулся. Не он размазывал зеленку по животу и совал ему в лицо измалеванные пальцы, требуя восхищения. Не он по ночам сворачивался калачиком на его груди, воруя тепло, и урчал, как сытый котенок. Перед Минхо стоял хищник. Воплощение глубин. Желтые глаза горели холодным пламенем. Зрачки превратились в лезвия, какие Минхо видел только однажды, в первый день их знакомства, когда Джисон шипел на него, раненый и загнанный в угол лодки. Острые зубы блеснули в полуоскале, проступившем сквозь тонкую человеческую кожу естеством. Но под глубиной оскала и блеском страшных глаз Минхо увидел дикую боль от того, что зов требует уйти в глубины, а сердце требует остаться на берегу. С теплом солнца и смехом дочери. Громче и ближе зов повторился. Сотканная из шепота течений и криков китов песня заставила малышку зашипеть и прижать почти прозрачные ушки-звездочки к голове. Она проникала даже в кости Минхо. Пальцы сирены сильно сжались на его запястье, и тот стиснул зубы, но руку не отпустил. Голос Джисона, обычно состоящий из щелчков и трелей, вдруг выдавил из себя сиплый, почти человеческий звук. Будто пытался что‑то сказать, но получалось лишь сипеть. И даже этот звук тонул в призывах океана. — Я знаю, — ближе к берегу вытащил его Минхо. Холодная вода плескалась между ними, разделяла и в то же время связывала. Свободной рукой он коснулся мокрого и ледяного лица сирены, провел большим пальцем по скуле, то ли пытаясь согреть, то ли передать хоть каплю своего тепла. — Я слышу. Но ты нужен здесь. Он перевел взгляд на берег, где, задрав голову, Наыль сидела на песке и беззвучно плакала. На пухлых щечках слезы смешивались с песком, размазывались грязными дорожками. Ручки были протянуты к воде, пальцы растопырены. Она тихо плакала, глядя на отца, и этот беззвучный плач для Минхо был пронзительнее самой страшной бури. Джисон проследил за его взглядом. И что‑то в нем дрогнуло. Голубое свечение на перепонках мигнуло и стало тускнеть, словно угасающая звезда. Узкие и острые зрачки чуть расширились, вернули глазам мягкость, а жабры на шее перестали пульсировать. Он медленно повернул голову к дочери. Взгляд его засиял нежностью. — Наыль… — этот звук, едва уловимый и почти неразличимый среди шума волн, все же прорвался сквозь зов океана. Девочка замерла. На мгновение остановились слезы, глазки расширились еще больше. Она отчаянно кивнула и снова протянула руки. — Папа! — всхлипнула она. — На ручки! — маленькие ладошки сжимались и разжимались в призывном жесте. Ушки‑звездочки, до этого прижатые к голове, медленно приподнялись, обращаясь в сторону дочери. Желтые глаза наполнились узнаванием. Джисон издал жалобный звук зверя, который разрывается между зовом инстинкта и зовом сердца. Голубое свечение в перепонках вспыхнуло в последний раз и погасло. — Я знаю, — повторил Минхо мягче, поглаживая большим пальцем его скулу. — Я знаю, родной. Но ты нужен здесь. Он прижался лбом ко лбу Джисона, как тот делал сотни раз, когда хотел утешить или просто почувствовать близость. Холод обжег кожу, но Минхо прильнул лишь сильнее. Он вдохнул запах соли, рыбы и неуловимого аромата дешевых цветочных духов. — Ты мой, — прошептал Минхо в его губы. — И ты вернешься, правда? Пообещай мне, что вернешься. Джисон смотрел на него несколько долгих ударов сердца, которые длились вечность. А потом из его горла вырвался низкий звук. Минхо не знал этого языка, но понял все. Сирена отстранилась резко, будто боялась, что не сможет уйти, если промедлит еще секунду. Она наклонилась к воде, зачерпнула горсть, и над ее ладонью замерцал крошечный водяной шар. Он переливался в лучах рассвета всеми оттенками синего и золотого. Джисон подул на него, и шар поплыл к берегу, опустился прямо в ладошки Наыль. Мягко лопнул, окропив ее личико мельчайшими брызгами, отчего девочка вздрогнула, перестала плакать и уставилась на свои мокрые ручки. Капли скатывались по пальцам, сверкая сотнями крошечных звезд, а потом исчезали, впитались в кожу. Прощальный поцелуй от отца. Маленькое чудо, которое должно было сказать «я помню и всегда буду рядом, даже если ты не увидишь меня». Джисон коснулся губ Минхо своими и отстранился. Глаза на мгновение задержались на человеке, а потом он развернулся и шагнул в глубину. Минхо рванулся следом, но вода уже сомкнулась над темной головой. Жемчужный силуэт мелькнул под поверхностью, уходя в самую черноту, и исчез. Только круги расходились, медленно угасая в лучах распускающегося бутона солнца, да пузырьки воздуха поднимались со дна. Лопались на поверхности и в издевке пропадали. — Джисон! — в полный голос позвал Минхо, но пустоту. — Джисон! Океан молчал. И лишь волны лизали его ноги, то ли извиняясь за то, что забрали, то ли утешая. Минхо стоял по пояс в воде, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Холод наконец добрался до него, пробрался под кожу и поселился в костях. Он смотрел туда, где исчез Джисон, и не мог заставить себя уйти. Взгляд цеплялся за рябь на воде в надежде увидеть хоть намек на возвращение. — Папа, — позвала испуганная Наыль, и Минхо обернулся. Вся в слезах и песке она сидела на берегу с прилипшими к пухлым ножкам ракушками и водорослями. Перепончатые пальчики были сжаты в крошечные кулачки, а зеленые глазенки смотрели на него с такой надеждой, что у Минхо защемило сердце. Он вышел из воды на непослушных ногах, что превратились в желейных медуз. С усилием дошел до малышки и подхватил дочку на руки, прижал к груди. Наыль тут же вцепилась в его рубашку маленькими когтистыми пальчиками, оставляя на той дырочки, и зарылась лицом в его шею, всхлипывала. Жабры трепетали, втягивая воздух мелкими судорожными глотками, а перепонки на пальцах чуть светились розовым. Медленно ступая Минхо понес Наыль к дому. Песок скрипел под ногами, холодный ветер теребил мокрые волосы, но Минхо почти не замечал этого. Совсем ничего не замечал, ведь мыслями был с сиреной, которую вели инстинкты. На крыльце он остановился и развернулся. Снова посмотрел на океан. Солнце светило во всю, и вода стала золотой, но все еще оставалась пугающей. Волны накатывали на берег с глухим рокотом, и в глубокой черноте терялся его Сон‑а. Минхо сглотнул комок в горле. В груди что‑то сжималось так сильно, что мешало дышать. Он крепче прижал к себе Наыль, чувствуя, как ее дрожь постепенно утихает. — Ты обещал, — надломлено прошептал Минхо в раннее утро. — Ты, блять, обещал вернуться. Наыль всхлипнула, и Минхо наконец заставил себя зайти в дом, за мгновение ставший пустым и чужим. Океан за его спиной молчал, а первая ночь без холодной рыбины тянулась бесконечно. Минхо не ложился. Весь день он жил, точно робот. Мало обращал внимания на дочь и не сводил уставших глаз с поверхности воды. Всю ночь сидел на продавленном диване, прижимал к себе спящую Наыль и смотрел в окно на черный океан. Луна почти не светила, будто тоже не хотела видеть пустоту того места, откуда ушел он, который был частью уже их мира. Наыль ворочалась во сне. Маленькое тело сильно потело и в то же время покрывалось холодной дрожью. Жабры на шее подрагивали, издавали тихие щелчки. Она звала отца короткой трелью, и каждый звук отзывался в груди Минхо острой болью. Он гладил ее по спутанным волосам, мокрым от слез и морской соли. — Тише, маленькая. Он обязательно вернется, — нес бред, в который не верил, но должен был его произнести ради нее и себя, чтобы не разорваться от тишины в голове. Шумел за окном прибой, но хотелось, чтобы океан заткнулся и отдал то, что забрал. В незапертом сарае возились гуси. Минхо слышал шорох их перьев и глухие удары клювов о деревянные стены. Птицы метались, не находя себе места. А после пришло серое и безрадостное утро. Минхо задремал только с наступлением рассвета, сидя в том же положении, и проснулся от того, что Наыль дергала его за рубашку и требовательно щелкала. — Папа? — спросила она, глядя на него зелеными глазищами. — Папа? — Пока нет, — хрипло ответил Минхо. Горло саднило. — Он скоро будет. В свои два года малышка умела хмуриться точно как Джисон. Сводила бровки к переносице, выпячивала нижнюю губку и смотрела исподлобья. Надувала щечки. Сейчас она смотрела именно так. — Папа там, — она ткнула пальчиком в окно, в сторону океана. — Там. — Знаю, детка. Минхо поднялся, чувствуя, как затекло все тело, а Наыль повисла на нем, не желая слезать, и Минхо понес ее на кухню. На ходу размышлял, чем кормить ребенка, когда внутри все перевернуто вверх дном. Джисон всегда решал проблему еды для Наыль. Приносил свежую и самую лучшую рыбу, отбирал для нее самые нежные куски. Конечно, Минхо умел кормить ее, но без Джисона все казалось неправильным. Он достал из холодильника вчерашнюю ставриду, начал чистить. Девочка сидела на полу, обняв коленки, и молча смотрела, как он это делает. Обычно она тянула руки к чешуе, требовала дать ей кусочек, смешно чмокала губками. — Будешь? — Минхо протянул ей полоску сырого филе. Наыль взяла. Пожевала и выплюнула. — Папа так не дает, — сказала она обиженно. — Папа кусочки режет. Красивые. У Минхо сжалось сердце. Джисон резал ей рыбу мелкими полосками, выкладывал узорами на тарелке, иногда складывал свои орнаменты из водорослей. Он не умел говорить, но умел доносил свои мысли и чувства слишком ярко. — Я порезал, — он глядел на кривые куски. — Просто они не очень красивые. Наыль вздохнула точь-в-точь как Джисон, когда был чем-то недоволен, и полезла к нему на руки. — Папа там, — уткнулась пальцем в окно. — Там страшно. — Что? — замер Минхо. — Что ты сказала? — Там страшно, — нахмурилась сильнее и перепончатыми пальчиками потерла переносицу. — Папа там кусается? Минхо почувствовал, как холодок пробегает по спине. Наыль никогда не говорила так много. И никогда не говорила о том, что происходит там, в глубине. — Не кусается, малышка. Минхо прижал ее к себе крепче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Джисон ушел в опасность. И Наыль каким-то образом это чувствовала. — Он сильный, — сказал Минхо, сам не зная, кого пытается убедить — дочку или себя. — Справится. Малышка уткнулась носом в отцовскую шею и закрыла глаза. Через минуту Минхо понял, что она заснула — устала от разговора. Он сидел с ней на руках и смотрел в окно на неприветливый океан. Думал о том, сколько у акул зубов, кто еще живет в этих глубинах, о ком он не знает. О том, что Джисон, каким бы сильным хищником он ни был, сейчас там один. День тянулся бесконечно. Минхо пытался заниматься делами, покормил гусей и сходил к лодке. Проверил сети, но все делал доведенными до автоматизма действиями, не чувствуя рук. Гуси ходили за ним хвостом, тревожно гогоча, смотрели на воду и снова на него. — Чего вы хотите? — спросил он у них. — Чтобы я нырнул за ним? Я не умею, придурки. Те обиженно замолчали. Капризная и бледная, Наыль проснулась ближе к обеду. Жабры были раскрыты шире обычного, отчего она дышала тяжело. — Заболела? — он присел перед ней на корточки. — Где болит? Наыль помотала головой, потом ткнула себя в грудь. — Папы нет, тут болит. Минхо закрыл глаза. Этому его не учили. Лечить простуду, порезы и даже сломанные пальцы он мог, но лечить тоску по отцу, которая разъедает ребенка изнутри, не умел. — Пойдем к воде, — решил он. — Посидим. Сидели на берегу почти до вечера. Наыль не хотела заходить в воду, ковырялась в песке, обнимала коленки и смотрела на горизонт. Время от времени она издавала тихие звуки, которыми Джисон звал ее из воды, когда она была совсем крошкой. Короткая трель, пауза, еще одна. Навострив ушки-звездочки, слушала, но никто не отвечал. К вечеру у Наыль поднялась температура. Настоящая, человеческая, от которой у Минхо похолодели руки, ведь сама малышка всегда была холодной, что рыбинка. Он намочил полотенце и приложил к ее лбу, заставил выпить воды, отчего крошка морщилась, жмурилась и снова смотрела в окно. — Спи, — просил Минхо. — Поспи, маленькая, — оставлял созвездия-поцелуи на вспотевшем лбу. — Папа мне поет, — просвистела она, срываясь на китовью трель. — Хочешь, я спою? — Ты не умеешь, — Наыль посмотрела на него с сомнением. — Научусь. Глухо и фальшиво Минхо запел старую-старую колыбельную, которой утешал младшего братишку, а Наыль слушала, нахмурившись, но не перебивала. А под конец, когда Минхо совсем сбился и замолчал, она вздохнула и сказала: — Папа лучше поет. — Я знаю, — Минхо снова поцеловал ее в горячий лоб. — Я знаю, рыбонька. Папа все делает лучше. Ночью Наыль кипятилась, отчего Минхо снова не спал. Угрюмо сидел рядом, заботливо менял полотенца, поил водой и нежно гладил по голове, перебирая тонкие пряди черных волос, что однажды стекут по плечам водорослями. Иногда она тоненько звала отца, по-рыбьи щелкала. Иногда плакала без слез или просто смотрела в потолок широко раскрытыми глазками. Под утро жар спал, и Наыль провалилась в глубокий сон, а Минхо наконец позволил себе выдохнуть. Вышел на крыльцо и сел на ступени, опустив между колен голову. После долго смотрел на воду и считал часы, ведь прошло больше суток, а Джисон никогда не уплывал так надолго. Даже когда просто резвился вдалеке, то всегда возвращался к вечеру. Он приносил самую вонючую рыбу, совал ее Минхо в лоб и довольно урчал. Ждал похвалы. — Чертова рыбина, — взбесился наконец. Схватил притащенную дочуркой ракушку и запустил к берегу, но та упала у границы травы, распугав вечно голодных гусей. — Наыль без тебя сохнет, — в конце концов едва ли не сорвался на плач, всхлипнул. — И я тоже сохну. Волна шкодливо лизнула песок и откатила назад. Утро второго дня Минхо встретил на крыльце с тяжелой головой и затекшим телом, ведь спал на деревянных досках, подложив ладонь под щеку. Шея затекла и спина ныла, а в висках стучало так, будто кто-то маленький и злобный колотил изнутри молоточком. Сел, растирая лицо руками. Забытые гуси топтались рядом, выщипывали что-то из песка и поглядывали на него с укором. Наверняка в мисках нет воды, а рассыпанное по земле зерно давно съедено. — Что? — пробурчал Минхо хрипло. Казалось, будто эти два дня он вливал в себя литры макколи без продыху. — Вернулся? Птицы переглянулись и синхронно покачали головами, отчего Минхо потер песчаные глаза сухими ладонями. Но уже через минуту перестал удивляться их понятливости, ведь за столько лет он привык к тому, что пернатые дурни понимают больше, чем положено обычным гусям. — Иди траву щипай, — бережно оттолкнул от себя клюв и пошел в дом проверять Наыль. Румяные щечки украшали спящее личико, жар будто отступил, но дышала маленькая сирена все еще с присвистом. Минхо приложил ладонь к ее теплому, но уже не обжигающему лбу. На цыпочках вышел из комнаты и прикрыл дверь. Лишь тогда позволил себе остановиться посреди гостиной и просто постоять, глядя в одну точку. Везде пахло Джисоном. Рыбно-цветочный аромат въелся в диван, на котором они сидели по вечерам, в подушки и одеяла. В старую футболку, брошенную и притоптанную небольшими ножками у двери. Минхо был счастлив, что этот запах въелся и в него самого, но сейчас он раздирал изнутри. Неспешно подошел к футболке, взял в руки и поднес к лицу. Вдохнул так глубоко, что зажмурился, и даже не почувствовал, как жемчужная чешуйка поцарапала нос. — Где тебя носит? — шепот утонул в рыхлой ткани. Выцветшая на солнце, с дырой на подоле, которую Джисон проделал когтем, когда пытался содрать ее с себя, надоевшую, футболка молчала. Минхо так и не заштопал эту дыру. — Дурак, — вновь прошептал футболке. — Зачем ты поперся туда? Но Минхо знал дикую сущность, которая не позволяла звать опасность к семье. Джисон скорее сдохнет в глубине, чем приведет к берегу того, кто может навредить Наыль. Им владели его инстинкты. Он заставил себя оторваться от футболки, аккуратно сложил ее и положил на стул. Потом пошел на кухню, где заварил себе черный кофе и сел за стол, глядя в окно на серый океан. В этот раз кофе был безвкусным, точно вода. Наыль проснулась ближе к полудню. Минхо услышал ее возню и тут же сорвался с места. Растрепанная крошка сидела на кровати с сонными глазками и сосредоточенно терла кулачком нос. Отросшие полупрозрачные чешуйки, которые она еще не успела отковырять, царапали кнопку, отчего белоснежная кожа становилась красной. На плечике алело пятно от солнечного ожога. — Папа? — спросила она, увидев его. — Я здесь, малышка. Она оглядела комнату. Вытянув тонкую шейку, заглянула за дверь, потом снова посмотрела на него. — Папа? — Пока нет, — взяв ее за руку, Минхо присел рядом. — Но он вернется совсем скоро. Наыль нахмурилась, но спорить не стала. Только вздохнула тяжело и протянула к нему руки, сжимала и разжимала пальчики в очевидном жесте — возьми. Минхо прижал к себе доченьку. Почти растаял от того, как ее маленькое тело льнет к нему в поисках тепла и защиты. — Хочешь кушать? — Не знаю. — Рыбку будешь? Наыль подумала, потом кивнула. И Минхо отнес ее на кухню, бережно усадил за стол на мягкую подушечку и достал из холодильника остатки ставриды. Нарезал мелкими полосками, стараясь делать их красивыми, только в дрожащих руках все получилось криво. Малышка долго смотрела на тарелку, после взяла одну полоску и пожевала. Сморщив носик, отложила. — Не хочешь? — Хочу. Но невкусно. — Почему? — Папа поет, когда режет, — она посмотрела на него серьезно, точно маленький старичок. — Рыба слышит и вкуснее становится. Минхо закрыл глаза, потер переносицу. Ну конечно. Джисон всегда что-то напевал, когда готовил для дочки, а Минхо думал, что это просто привычка. Оказалось, что самая настоящая сиренья магия, которая нихрена не делала чертову рыбу вкуснее. — Я не умею петь, — признался честно. — Как папа не умею. — Знаю, — вздохнула Наыль. — Ладно, буду так. Доела почти все, но через силу. А Минхо погладил ее по голове и пообещал себе, что если Джисон не вернется, он научится стрекотать хоть как-нибудь, лишь бы его девочка ела. После обеда, когда солнце перестало жечь, вновь пошли на берег. Минхо нес крошку на руках, и гуси шлепали за ними. Тоже хотели есть, но будто не наглели. Закутанная в плед Наыль сидела на песке и смотрела на воду. Нежилась в объятиях отца и белоснежной пене, которой океан опутывал пухлые чешуйчатые ножки, точно вуалью. — Папа глубоко, — сказала вдруг Наыль. — Ты слышишь его? — Что? Нет. — А я слышу. Глубоко, — повторила она, нахмурившись. — Там темно и холодно. Минхо почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую, — она прижала руку к кругленькому животику, с которого почти сошли зеленые отпечатки пальцев Джисона. — Он с кем-то. Я слышу! — возмутилась, будто Минхо пожурил ее за вранье. — С кем? — Не знаю, — Наыль помотала головой. — Как папа. Такое же, только не папа. И оно не двигается. — Мертвое? — Минхо перестал дышать. Наыль подумала, потом кивнула. — Да. Совсем не двигается. Папа его держит и поет. Так красиво поет. Минхо прижал ее крепче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Джисон нашел ту, что звала. И она была мертва. А теперь он в темноте с мертвой сиреной, которой наверняка поет ту самую песню, какой их род провожает своих в последний путь. — Все будет хорошо, — сказал уверенно. — Ага, —Наыль кивнула. Перебралась к нему на коленки и прижалась головой к груди. Тут же запахло водорослями и солью. Вечером Наыль снова захотела к воде. Они пришли на берег, когда солнце уже почти село, окропив небо кроваво-багровыми тонами. Малышка сбросила тапочки и зашла в воду по щиколотку, держала за руку Минхо и тихо стрекотала. Минхо узнавал эти звуки. С переливами трели, которыми звал его Джисон. Так он звал доченьку, когда она была совсем крохой и училась плавать. — Ты его зовешь? — догадался Минхо. Малышка прострекотала в ответ, но через секунды осознав, что папа не понимает, кивнула. — Ага, — она щелкнула еще раз. — Папа всегда меня слышит. — А если он глубоко? — Глубоко тоже слышно, — она подняла на него серьезные глаза. Снова уставилась на воду и продолжала звать, пока Минхо стоял рядом, держа ее за руку, и тоже ждал. Волны накатывали на берег, шаловливо лизали их ноги и убегали шкодливо. Наыль звала долго, пока не охрипла и не начала кашлять. Тогда Минхо подхватил ее на руки и понес в дом, чувствуя, как маленькое тело дрожит. — Ничего, — шептала она ему в плечо. — Он просто не слышит, потому что далеко. Потом услышит и приплывет. — Конечно, крошка, — отвечал Минхо, сам не веря своим словам. — Обязательно, приплывет. Он уложил ее спать, укрыл одеялом и долго сидел рядом, перебирал спутанные темные пряди, гладил чешуйки на щечке и умилялся с причмокивающих губок. После вышел на крыльцо, сел на ступени и уставился в темноту, принимаясь вспоминать, как Джисон впервые остался у него. Первую ночь и холодное тело, свернувшееся кошечкой и урчащее во сне. Как воровал зеленку и размазывал по телу, довольно щурясь. Как научился надевать через силу штаны, потому что Минхо просил. Как смотрел на Наыль впервые, когда она родилась. Джисон касался его лица холодными пальцами и смотрел желтыми глазами с благодарностью за то, что его приняли таким, какой есть. — Дурацкий и невыносимый карась, — плакал Минхо в темноту, подобно маленькому мальчику. — И если ты не вернешься, я… Замолчал, потому что не знал, что тогда будет. Не представлял своей жизни без холодного тела рядом по ночам и щелчков по утрам. Жизнь без запаха рыбы и соли в доме невыносима. Минхо сидел на крыльце до глубокой ночи, вглядываясь в темноту, пока Луна не принялась убаюкивать светом, а после пошел в дом, лег рядом с доченькой и обнял ее, прижал маленькое тельце к груди и наконец уснул под мысли о том, что завтра будет третий день. Но проснулся от того, что Наыль не дышала. Это длилось бесконечно-мерзкую секунду, ведь Минхо подскочил на кровати, схватил ее за плечи и только тогда услышал тонкий, свистящий вдох. — Наыль! — тряхнул ее, вероятно, слишком сильно, но не мог остановиться. — Наыль, проснись! Мутные глазки с лопнувшими сосудами распахнулись. Жабры на шее работали точно заведенные. Открывались и закрывались с ужасающей частотой, хватали воздух, но воздуха, кажется, не хватало. — Папа, — выдохнула она. Минхо приложил ладонь к ее лбу и отдернул руку, будто обжегся, ведь жар был нечеловеческий. От такого у обычного ребенка уже начались бы судороги. — Тише, маленькая, — подхватил ее на руки, прижимая к груди, и понес в ванную. — Сейчас. В панической спешке набрал полную ванну холодной воды и опустил Наыль прямо в маечке, из ковшика начал лить на голову, шею и жабры. А девочка не сопротивлялась, лишь смотрела на него мутными глазами и пыталась дышать. — Позови папу, — шептала она. Круглые щечки вмиг претворились острыми, что лезвия, скулами. Малиновые губки посинели, удлинились перепонки и ушки, когда по воде наконец плеснул жемчужно-розовый хвост. — Я каждую секунду его зову, детка, — у Минхо тряслись руки, в воду капали соленые слезы. На мгновение, за которое он себя возненавидел, Минхо забыл о Джисоне. Наыль моргнула. И вдруг в ее глазах мелькнула дурашливость, с которой Джисон смотрел на него, когда хотел его поддразнить. — Я не умираю, — сказала она, обняв папу ладошками за шею. — Я просто болею, потому что папы нет. Когда он вернется, я поправлюсь. Наконец Минхо закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд, как не плакал никогда. Сидел на полу ванной перед маленьким ребенком в холодной воде, и ревел, размазывая слезы по лицу вместе с водой. — Ты маленькая еще, — выдавил он сквозь рыдания. Собственная одежда промокла и неприятно облепляла тело, кончики пальцев замерзли. — Ты сама болеешь, а хочешь за мной присматривать. — Люблю тебя, папа, — погладила его по голове мокрой перепончатой рукой. Минхо не помнил, как они выбрались из ванной. Закутал Наыль в сухое полотенце и уложил в кровать, дал ей воды. Девочка пила послушно, но почти ничего не ела. Жар то спадал, то поднимался снова, и Минхо метался между кухней, ванной и кроватью, не зная, за что хвататься. Гуси весь день топтались у крыльца. Не заходили в дом, ведь Джисон не разрешал, и они слушались даже в его отсутствие. — Знаю, — бросил он им, выбегая на крыльцо, чтобы выплеснуть воду после очередного обтирания. Быстро зачерпнул горлышком отрезанной бутылки из мешка зерно и сыпанул на траву. — Не вытрепывайтесь, голуби. Один из них тут же набросился на еду, а другой, самый нахальный, подошел ближе и ткнулся клювом в его колено. — Совсем охренел? — взвизгнул Минхо. Гусь гоготнул и ткнул еще раз. — Я тебя завтра ощипаю и сварю суп, бешеный! — он подтолкнул грузную пернатую тушку ногой. Гусь развернулся и пошел к воде, игнорируя вечно голодного товарища. Остановился у кромки и гоготнул требовательно. — Там ничего нет, — вдруг сжалился Минхо, подошел к пернатому и ткнул пальцем в недовольную макушку, отчего гусь взболтнул головешкой. И вдруг тот захлопал крыльями, взлетая низко над водой, и закричал так отчаянно, что у уставшего Минхо заложило уши. — Да что с тобой?! Далеко на горизонте что-то мелькнуло. Лишь темная точка на поверхности воды. Она исчезла и появилась снова, а Минхо замер, боясь дышать. Точка росла, превращалась в силуэт. — Джисон, — пискнул Минхо, схватив белую шею беснующегося гуся. — Джисон, блять, если это не ты, я… — не договорил, ведь вмиг сорвался с места. Бежал в воду прямо в одежде. Холод не ощущался вовсе, лишь бешеный стук сердца во рту на языке. Минхо не доставал до дна, когда наконец встретил его. Страшного и бледного до синевы, с черными кругами под глазами. Со рваными царапинами на руках и груди. Чешуя на висках вздыбилась, а ушки-звездочки трепетали. Он еле двигался, и Минхо понял, что еще немного, и он бы просто утонул. — Сон-а, — Минхо подхватил его, прижимая к себе. — Сон-а, родной. Джисон поднял на него почти безжизненные желтые глаза. Вздернул руку и коснулся его лица. Холодные пальцы скользнули по мокрым от слез и воды щекам. До невозможности прекрасен в изнеможении. — Джисон-а, — Минхо зарылся лицом в его мокрые волосы, ведь невозможно надышаться солью. — Наыль болеет, она тебя звала. — Наыль? — Джисон дернулся, и в глазах мелькнул ужас. — Болеет, — повторил Минхо. — Ее кипятит жар, и жабры не работают. Джисон забился в его руках, хвостом хлестал по обессиленным и промерзшим ногам, и Минхо потащил его к берегу, чувствуя, как силы уходят с каждой секундой. — Держись, родной. Мы почти доплыли. На берегу Джисон попытался встать, но упал. Тогда он пополз по песку к дому, оставляя за собой мокрый след отчаяния. — Наыль, — щелкал-хрипел он. — Наыль. Минхо подхватил его ставшее человеческим тело и обнял за талию, не дал упасть. Кубарем ввалились в комнату, где на кровати лежала маленькая девочка с закрытыми глазами и тяжело дышала. И Джисон рухнул рядом с ней. Почти безжизненные руки легли на небольшие грудки. Перепонки засветились умирающим голубым светом. Он закрыл глаза и запел дыханием океана, отчего Наыль вздохнула глубже и ровнее. Жар начал спадать прямо на глазах. Минхо видел, как бледнеют ее пунцовые щечки и расслабляется исхудавшее тельце. Джисон пел по-китовьи и гладил ее по голове дрожащими пальцами, но когда иссякли силы, то руки упали, и он потерял сознание. Замер, лежа поперек кровати в ногах у Наыль. Мокрый, бледный и будто бы бездыханный. Минхо растерянно переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как внутри все дрожит мелкой противной дрожью. — Так, — сказал он вслух, чтобы хоть что-то сказать. — Так. Разберемся. Он наконец смог рассмотреть измученное тело любимой сирены. Опешил от страшных вещей, на мгновение перестал дышать. Кто-то или что-то грызло его. Рваные следы от зубов алели на плечах, руках и боках. Некоторые уже затягивались, ведь регенерация сирены работала даже в бессознательном состоянии, но другие еще кровоточили, смешивая алую кровь с морской водой, что впитывалась в светлые простыни. — Боже блядский, — выдохнул Минхо. Джисон не шевелился. Лишь грудь медленно поднималась и опускалась, и жабры на шее едва заметно трепетали. Минхо решил, что нет времени для промедления, притащил тазик чистой воды и свежие полотенца, которыми промывал раны и стирал кровь. Повязки решил не накладывать, ведь почти видел, как ткани вновь срастаются друг с другом. И впервые за трое суток Минхо слышал, как дочка дышит без хрипов и свиста. Когда все раны были обработаны, Минхо просто сел на пол рядом с кроватью и уронил голову на руки. Сидел и слушал, как дышат его любимые, а очнулся от того, что кто-то гладил его по голове. Джисон смотрел на него сверху вниз, свесившись с кровати, желтыми и почти ясными глазами. Холодные пальцы водили по его волосам так осторожно, будто сирена боялась, что тот исчезнет. Минхо перехватил его руку, прижался губами к ледяным костяшкам и закрыл глаза. Раздалась тихая трель и россыпь щелчков. Джисон заурчал кошечкой. — Молчи, — поднялся Минхо, взял стакан воды с тумбы и поднес к его губам. — Молчи, родной. Пил Джисон жадно, захлебывался и проливал на грудь, которую Минхо рассматривал плотоядно. Придерживал голову сирены и ворчал на него все сильнее, отчего в рыбьих глазах дребезжала такая мука, что у Минхо сердце сжалось. — С Наыль все хорошо, — сказал тихо. На секунду Джисон прикрыл глаза, а его явное облегчение опустилось на скулы Минхо. Сирена коснулась его лица и щеки, подбородка, губ. И Минхо поймал его ладонь, прижал к своей щеке и замер так, чувствуя холодное прикосновение. — Три дня, — прошептал он. —Я думал, что все. Джисон слабо сжал его пальцы и выдавил из горла виноватый звук. — Я знаю, что ты должен был, — Минхо провел большим пальцем по его скуле. — Не важно. Ты здесь. Это главное. Джисон прикрыл глаза, и из-под ресниц выкатилась слеза. Перламутровая, как жидкий лунный свет. — Эй, — Минхо слизал ее, с привкусом океана, с холодной щеки. — Ты чего? Все ведь хорошо. Джисон открыл глаза, посмотрел на него долгим взглядом. Превозмогая боль, приподнялся и ткнулся носом в его шею. Просто ткнулся и замер, вдыхая запах, обмяк, когда Минхо обнял его и прижал к себе. Он мелко и часто вздрагивал в его руках. То ли от холода, то ли от того, что отпускало напряжение этих дней. Завозилась во сне Наыль. Протянула руку, нащупала отцовские волосы, в которые вцепилась, и подтянула к себе. Даже не просыпаясь прижалась к папе, ткнулась носом в его грудь и довольно вздохнула. Минхо смотрел на сирену с бледной кожей и дочку, похожую на него как две капли воды. Засыпал под разливающееся в груди тепло. А утром его разбудил смех. Минхо открыл глаза и не сразу понял, где находится. А потом услышал хохот Наыль рядом и приподнялся на локте. Девочка сидела на кровати совершенно здоровая, с бледными щеками и сияющими зелеными глазками. Рядом с ней сидел Джисон, и только свежие розовые шрамы на плечах напоминали о том, что было. В руках он держал гусиное перо, которым щекотал крошку за ухом. Наыль хохотала и пыталась увернуться, но Джисон ловко двигал пером, находя самые чувствительные места. Его уши-звездочки подрагивали от удовольствия, а на лице застыло то самое дурашливое выражение, которое Минхо обожал больше всего на свете. — Папа, — закричала малышка, заметив, что он проснулся. — Папа, смотри! Папа вернулся! Он меня щекочет! — Вижу, — улыбнулся Минхо. Джисон поднял на него глаза. В желтой глубине для Минхо говорилось столько всего. Очевидно, усталость еще не отпустила сирену, но рядом с ним тот был теплым, насколько может быть таковым рыбье тело, нежным и всецело благодарным. Он протянул руку и погладил Минхо по щеке, и тот снова поймал его пальцы в поцелуй. — Завтракать будем? — спросил он. Джисон кивнул и сполз с кровати. На нем была только старая зеленая футболка, которую он нашел на стуле. Больше ничего. Босиком прошлепал к кухне, на ходу поправил волосы. Дразнился, черт. Повиливал сладко бедрами. Наыль спрыгнула следом и тоже скинула штаны, оставшись в одной длинной футболке. — Я как папа! — объявила она и побежала на кухню. Улыбаясь, Минхо тяжело вздохнул и поплелся за ними. Джисон уже стоял у стола, ловко разделывая крупную рыбину под мурчание. Перепончатые пальцы двигались быстро, резали тонкие полоски филе, отчего Минхо поражался. Ведь с такой скоростью лишь куски безобразные получались. Пристроившаяся рядом Наыль тянула ручки, и Джисон отдавал ей полосочки, которые она тут же запихивала в рот. Минхо облокотился о косяк и принялся наблюдать за ними. Солнце заливало кухню, пахло солью и свежей рыбой, за окном шумел океан. Самое обычное утро после трех дней ада. Точно почувствовав его взгляд, Джисон обернулся. Встретился глазами и вдруг отложил рыбу, по-варварски вытер руки о футболку и подошел к Минхо. Остановился в шаге, глядя снизу вверх своими желтыми глазищами. А потом шагнул вперед и прижался всем телом крепко. Минхо обнял его в ответ, зарываясь лицом в пахнущие солью волосы-водоросли. — Я тоже, — прошептал он. — Я тебя тоже люблю. Джисон вздрогнул, будто понял. — Папа! — Наыль дернула Джисона за футболку. — Рыба! Ты рыбу резал! Доедать надо. Джисон отстранился, посмотрел на нее, потом снова на Минхо. Остро улыбнулся по-рыбьи и кивнул в сторону стола. Они сидели за столом втроем, ели рыбу, и Наыль без умолку щебетала о том, как гуси волновались, сама она болела, и папа вернулся. Теперь все будет хорошо. Иногда Джисон протягивал руку и касался Минхо. — Ешь давай, — ворчал он, когда Джисон слишком уж засматривался. — Отощал весь. Кожа да кости. Джисон фырчал, но послушно брал следующий кусок. А за окном шумел спокойный океан. Волны лизали песок, и где-то вдалеке кричали чайки. Но дом снова был полным и уютным.