Тени в песках

Пустыня обманула их. Пересохшее русло — вади, на которое указывал Тарик, оказалось лишь глубокой раной на ее теле, заполненной раскаленным воздухом и колючим серым кустарником. Ни влаги, ни спасительных пещер — одна потрескавшаяся под слоем песка земля. Они шли молча, сберегая последние силы и капли влаги в пересохших глотках. Тарик двигался впереди, его обычно уверенная походка теперь была скована болью в сломанной руке, а тяжелое, прерывистое дыхание выдавало крайнее истощение. Фарида, едва поспевая, сосредоточила все остатки воли на том, чтобы вытягивать ноги из раскаленного песка. Голова раскалывалась от жары, в ушах стоял непрерывный, высокий звон, предвещающий потерю сознания. Солнце неумолимо приближалось к зениту, превращая мир в пылающую печь. Фарида не заметила, как платок соскользнул с ее головы, подхваченный порывом ветра, обнажив иссиня-черные волосы, собранные в потрепанную косу. Солнечные лучи обрушились на незащищенную кожу лба и шеи мучительным жаром. Она остановилась, пошатнувшись, пытаясь затуманенным сознанием понять причину внезапного, всепоглощающего дискомфорта. — Иди, — бросил Тарик через плечо, не оборачиваясь. Его голос был сух и натянут, как перетянутая тетива. — Остановка — смерть. Фарида кивнула в пустоту и сделала шаг, повинуясь приказу почти бессознательно, затем еще один, оставив платок позади — охристым пятнышком на бескрайнем песке. Ноги налились свинцовой тяжестью, звон в ушах перерос в оглушительный гул, а перед глазами заплясали черные пятна. Силуэт Тарика впереди расплывался и двоился в ослепительной яркости неба. "Еще немного… Скалы… Тень…" — мысль оборвалась. Она споткнулась о невидимый камень и, инстинктивно выставив руки, упала лицом вниз на раскаленный песок. Удар был не болезненным, но оглушающим. Лежа неподвижно, Фарида чувствовала, как горячая поверхность обжигает щеку, а воздух становится густым и неподъемным. Веки налились свинцом, хотелось закрыть их навсегда, уснуть, не сопротивляясь. — Вставай! — Резкий окрик прозвучал совсем рядом, ненадолго разогнав туман. Тарик стоял над ней, его тень на мгновение укрыла ее от палящих лучей. В его прищуренных глазах светилась не злоба, а дикая, животная тревога. — Нельзя лежать! Поднимайся, или сгоришь! Фарида послушно попыталась оттолкнуться, но мышцы отказывались повиноваться; ее руки дрожали и подгибались, как у новорожденного жеребенка. Скалы за спиной Тарика плясали в мареве, словно готовые рухнуть и похоронить их окончательно. — Черт возьми… — выругался Тарик сквозь стиснутые зубы, глядя на ее бледное, покрытое испариной лицо. — Этого еще не хватало. — Сжав челюсти, он опустился на одно колено и, игнорируя адскую боль в сломанной руке, попытался здоровой рукой приподнять ее за плечо. — Фарида! Слышишь меня? Встать! Сейчас же! Ее голова бессильно упала ему на руку. Кожа лба была сухой и горячей, как камень, раскаленный целый день на солнце. Солнечный удар. Без помощи она умрет в течение часа. — Нет… не могу… — прошептала Фарида, вяло отмахиваясь. На ее потрескавшейся губе выступила алая капелька крови. — Дай… отдохнуть… Иди… сам… — Заткнись! — Тарик огрызнулся, и в его голосе не было ненависти, только ярость — на пустыню, на судьбу, на эту немыслимую слабость, которая теперь стала и его собственной проблемой. Бросить ее? Это значило бы предать самого себя, предать свою клятву и свою боль. Она была его врагом, его трофеем, его проклятием. Но оставить ее умирать здесь, на песке, было немыслимо. "Спасти. Потом решить, что с ней делать." Обхватив здоровой рукой ее талию, он с трудом, с глухим стоном от напряжения, приподнял ее обмякшее тело. Вес ее, умноженный на собственную немощь, заставил его пошатнуться. Он сунул ее упавший платок за пояс. Шаг. Еще шаг. Тарик волок ее, почти неся на себе, к спасительным валунам у края вади, где между камнями виднелась узкая, но густая полоска тени — не полноценное укрытие, но шанс на передышку. Добравшись, он с облегчением опустил Фариду на песок в тени, стараясь сделать это как можно осторожнее. Она беззвучно осела, лишь слабое, поверхностное движение груди выдавало жизнь. Тарик рухнул рядом, тяжело дыша; пот заливал глаза, руки тряслись от усталости и боли. Вытерев лицо подолом своей потной рубахи, он достал ее платок, стряхнул с него пыль и накинул ей на голову и плечи, создавая хоть какую-то защиту от солнца. Фарида лежала без движения. Ее бронзовая кожа побледнела до серого, губы отливали синевой. Тарик смотрел на знатную дочь вождя, на свою вчерашнюю жертву, теперь беззащитную и умирающую. Мысль о том, что он должен ее спасти, была горькой, как хармал, но в глубине души он знал: другого пути нет. Это был не выбор, а закон — закон выживания, который выше законов племен. Отодвинувшись и превозмогая головокружение, Тарик сорвал несколько жестких, но сочных на вид стеблей верблюжьей колючки. Сняв с себя поясной платок, он с трудом, одной рукой, порвал его на длинные полосы. Воды, чтобы смочить их, не было — она здесь была дороже золота. Сначала Тарик думал сделать веер. Но, подумав, вместо этого он выбрал самый сочный стебель, счистил с него колючки и сжал в кулаке, пока из него не выступили капли горьковатого сока. Затем, с осторожностью, словно боясь разбудить спящего джинна, он приподнял голову Фариды и капнул несколько капель сока ей на губы и в уголок рта. Это был жалкий глоток, но влага — любая влага — могла вернуть ее к сознанию. Потом он взял сухую полосу ткани и, стараясь не касаться ее кожи, начал аккуратно протирать ей виски, лоб и шею, удаляя пот и песок, чтобы тело могло хоть немного охладиться испарением. Движения были неловкими из-за одной руки, но настойчивыми и точными, как будто он вспоминал, как ухаживал за больными в детстве — за матерью, за сестрой. Фарида застонала. Ее глаза дрогнули, приоткрылись, но взгляд оставался мутным и невидящим. — ...Зачем... — прошептала она, голос хриплый, как шелест сухих листьев. — ...Нельзя... остановите... — Редкие, соленые слезы прокатились по ее пыльным щекам, оставляя чистые дорожки. Она содрогнулась в слабом припадке. — ...Война... все... зря... все напрасно... Тарик замер. Его сердце бешено заколотилось. "О чем она? О чем бредит?" Имя Аиши всплыло в памяти, как острый нож. Но бред мог быть о чем угодно — о ее страхе, ее боли, ее собственном кошмаре. Он не имел права судить. — Тише... — сказал он, и его собственный голос, такой мягкий и незнакомый, удивил его. Он положил здоровую руку ей на горячий лоб, ощущая, как бьется под кожей ее пульс. — Тише, Фарида. Успокойся. Ты в тени. Ты в безопасности. Простые слова подействовали. Она перестала метаться, ее дыхание, хоть и оставалось частым, выровнялось. Тарик продолжал протирать ей лицо сухой тканью, теперь с упорством, которое казалось ему самому странным. Глядя на ее искаженное страданием лицо, на слезы, смешавшиеся с грязью, он постепенно переставал видеть в ней "дочь Курейха". Перед ним была просто девушка, плачущая о какой-то утрате, о бессмысленности, калечащей всех — и ее, и его, и тысячи других. Его собственная боль, его всепоглощающая жажда мести вдруг показались ему тяжким, изматывающим грузом, который он тащил слишком долго. Какой смысл мстить ей? Она не держала поводья того коня, что убил Аишу. Она была лишь еще одной пешкой в вечной, бессмысленной игре племен. Он выпрямился, опершись спиной о горячий камень, и устремил взгляд в бескрайнюю, безжалостную пустыню. Понимание, что он не сможет просто взять и убить ее, рушило тот фундамент, на котором стояла его жизнь последние годы. Его клятва, его смысл — все рассыпалось в прах. И теперь из этих обломков ему предстояло построить что-то новое. Но что? Цель... Он жаждал цели, не мог существовать в пустоте. "Прости меня, Аиша," — прошептал он, обращаясь к образу сестры, хранимому в сердце. "Моя клятва... она не исполнена. Суди меня, если хочешь. Но я не могу пролить кровь того, кто сам едва жив. Твоя сестра... она помнит тебя. Но ее рука не поднимется на невинную." Пока он говорил эти слова, Фарида затихла, погрузившись в тяжелый, но уже не смертельный сон. Дыхание стало ровным. Тарик снова придвинулся к ней, продолжая время от времени прикладывать к ее губам сок колючки и протирать лицо. Его темные, усталые глаза смотрели не на нее, а внутрь себя, туда, где рушились вековые устои и законы крови, писаные предками. Пустыня безмолвствовала вокруг, лишь ветер гнал песок, а маленькая ящерица, затаившись в щели камней, наблюдала за двумя измученными существами, пытающимися выжить под палящим солнцем, где единственным настоящим законом был закон жажды — жажды воды, жажды жизни, жажды чего-то большего, чем месть.