Тени в песках

Холод второй ночи в пустыне въедался в кости иначе, чем дневной зной. Тот палил, этот точил изнутри. Прибежище между валунами, спасшее путников днем, теперь грозило стать их общей могилой. "Везде могила, везде..." — Фарида сжалась в комок. Мелкая, прерывистая дрожь никак не унималась. Хотя бы мысли прояснились после забытья, осталась лишь свинцовая слабость и жажда – жгучая, высушившая голос до хрипа. Она открыла глаза, сил хватило лишь поднять взгляд. Над безжизненным простором раскинулось бездонное черное небо, исколотое белыми точками. Где-то там, над гребнем, они сбились в мутную, дрожащую полосу. "Молочная... река..." – обрывок материнского голоса, как песчинка на ветру. "Вода..." – слюна, густая и горькая, наполнила пересохший рот. "Бред. Жажда сводит с ума." Фарида перевела взгляд на Тарика. Он тоже не спал. Сидел рядом, оперевшись о камень. Голова запрокинута, глаза открыты, смотрели сквозь ночь. Её враг. Тот, кто вместо выполнения долга мести тащил ее по раскаленным дюнам, рыл лаз в каменной могиле и приводил в чувство. Теперь, в свете луны, Фарида практически не стесняясь разглядывала его. Тело казалось довольно миниатюрным, как у юноши, а длинные пальцы не были покалечены тяжелым трудом и битвами. Тарик совсем не походил на приземистых мужчин ее племени. Чужой. Как шакал среди волков. Пока она цеплялась за обрывки мыслей, Тарик вдруг всмотрелся в тень у подножия дальнего валуна. Он замер, будто даже прекратил дышать, прищурился. Потом, с тихим стоном, по забывчивости резко двинув поврежденной рукой, поднялся и двинулся туда. Фарида видела, как Тарик остановился и вытащил кинжал. Он склонился над чем-то, и она различила чахлый серо-зелёный кустик, жесткие ветки, утыканные шипами. Верблюжья колючка. Тарик срезал несколько молодых побегов – самых светлых и упругих. — Зачем? — хрипло выдавила она, не понимая, зачем им стебли. — Тише, — бросил Тарик, возвращаясь с охапкой колючих прутьев. — Благодари духов пустыни за удачу. Тебя отец вообще чем-нибудь учил? — Он хмыкнул, обозначив свое превосходство над Фаридой. Усевшись рядом, Тарик отобрал самые сочные на вид побеги и счистил грубую кожицу острием кинжала, обнажив бледно-зеленую сердцевину. Разрезал на короткие палочки. Протянул Фариде несколько штук. — Медленно жуй. Высасывай сок, жмых не глотай, живот заболит. Фарида взяла побеги дрожащими пальцами и сразу же сунула один в рот. Горечь заставила скривиться, но она упорно сжала зубами волокнистую мякоть. Терпкий, насыщенный сок выступил на языке. Совсем немного, но это была влага, хотя бы такая. — Я что-то слышала про растения, но отец... Он учил меня другому. — Фарида замялась, замолчала. — Неважно. — Да, о тебе же караван должен был заботиться, — язвительно заметил Тарик, жуя свою часть колючки. Фарида не ответила. Можно было показать, что её оскорбляет такое обращение, однако это было бы ложью. На данный момент ей было все равно, она слишком устала, чтобы придираться к словам. Тарик ещё пару раз сходил за побегами и, в конце концов, тяжело опустился рядом, спиной к камню. Глаза сами собой закрывались, ноги и руки ныли от напряжения. — Спасибо, — выдохнула Фарида. — На что оно мне? — Тарик скользнул взглядом по её лицу. Он видел дрожь, тени под глазами, одежду в пыли, растрепанные волосы, выбивавшиеся из-под платка. Жалкое зрелище. Не дождавшись ответа, Тарик подполз ближе и осторожно прислонился к ней спиной. Фарида не отодвинулась, прижалась сильнее, вбирая в себя человеческое тепло. Воспоминания о чести и позоре все ещё пытались возникать, напоминая, что она поступает неприемлемо, но стыд уже не обжигал лицо, отступив на задний план. Навалилась тяжелая дремота, уводя в забытье. — Стебли нас не спасут. Жажда добьет раньше жары или холода, — Тарик нарушил тишину, вырвав Фариду из полусна. — Нужно найти родник. Где твои стоят, в каком оазисе? Фарида зевнула, с трудом собралась с мыслями: — Аль-Хадир… — начала она осторожно. — …наш оазис. Два дня на юго-восток. Но… — Сделала паузу. — …Там же твоя смерть. Он фыркнул. Коротко, беззвучно, как насмешка. — Ты же еще вчера хотела моей смерти, — Тарик поправил тряпку на поврежденной руке, закрепив размотанный конец. — Дальше? Куда шли? — Таиф. К Бану Касиф. Через Джабаль Рахма, — ответ вырвался сам. — Три, а то и четыре дня на юго-запад. По пути много родников. Но дойти пешком, без каравана... Тарик задумался. — Аль-Хадир ближе, — медленно произнёс он. — Вода есть. Твои… — натужно усмехнулся, — …обрадуются живой дочери вождя. Даже с… попутчиком. Может, хоть воды дадут перед казнью. Фарида вновь зевнула, челюсть свело судорогой. Слова Тарика о казни прозвучали где-то далеко, сквозь вату усталости. — Воды... дадут... — пробормотала она, веки налились свинцом. Мысль о родном оазисе, о прохладной воде колодца, о тени пальм вызвала острую, почти болезненную тоску. Но образ отца, его каменное лицо, перечеркивал все. — ...Отец... спросит... о караване... о воинах... — Каждое слово давалось с усилием. — ...Скажи... что спас меня? Поверит? — Горькая усмешка исказила ее губы. — ...Позор... или... измена... — Голос оборвался. Голова бессильно упала на колени. Тарик молчал. Слишком долго. Фарида уже думала, что он уснул или просто игнорирует. Потом он резко, с раздражением, дернул плечом, отчего она чуть не потеряла точку опоры. — Черт с ними, с твоими! — Его голос, хриплый и сорванный, прозвучал тихо, но с такой силой, что Фарида вздрогнула. — Бану Касиф... — Он замялся, будто взвешивая каждое слово. — ...Юг... запад... Горы... Родники... — Он с силой сжал кулак здоровой руки, суставы побелели. — ...Там вода. Надо туда. Уверенности не было. Была тупая, злая решимость уставшего зверя. — Четыре... дня... пешком... — Фарида повернула голову, пытаясь вглядеться в его силуэт. — ...Без еды... воды... Ты... с трещиной... Я... — Она махнула рукой, не в силах объяснить очевидное. Усталость превращала страх в апатию. — ...Умрем... в пути... как те... там... — Кивок в сторону завала, где лежали мертвецы, был красноречивее слов. Тарик не ответил криком. Он резко обернулся к ней. Его дыхание стало частым, неровным. Глаза, широко раскрытые в полумраке, блестели лихорадочно. Он не ударил по колену — не было сил. Вместо этого, он сжал челюсти так, что мышцы на скулах заходили ходуном, и прошипел, едва сдерживая хрип: — Все равно! Сидишь... дрожишь... ноешь... Аль-Хадир... Бану Касиф... Вода! Нужна вода! Завтра! Искать! Идти! Куда угодно! Но не сидеть! Последние слова он выдавил сквозь стиснутые зубы, и его тело сотряс сухой, мучительный кашель, от которого он согнулся пополам, прижимая здоровую руку к груди. Наступила тягостная тишина. Эхо его шепота, казалось, растворилось в безбрежной пустыне. Фарида смотрела на него, не испытывая даже страха. Только глухое раздражение и всепоглощающая усталость. Его вспышка казалась жалкой и бесполезной, как трепыхание рыбы на песке. Тарик тяжело дышал, опустив голову. Плечи снова ссутулились. Вся его ярость испарилась так же внезапно, как и возникла, оставив пустоту и стыд. Он потер здоровой рукой лицо, смахивая несуществующую пыль, будто пытаясь стереть и этот срыв. — Завтра... — проскрежетал он наконец, голос снова глухой, безжизненный. — ...Завтра решим. Куда идти. Сейчас... — Он махнул рукой, отмахиваясь от всего: от споров, от будущего, от самой необходимости мыслить. — ...Спать. Пока не сдохли от холода или... болтовни. — Он замолчал, упёрся боком в камень и натянул тряпку, служившую ему чем-то вроде плаща, повыше на плечи. Жест был окончательным, как захлопнутая дверь. Фарида не стала ничего отвечать. Слова кончились. Силы кончились. Даже страх и гнев притупились. Она лишь заметила, что даже сейчас Тарик не отодвинулся, а потому глубже вжалась в его спину, ища последние крохи тепла, и закрыла глаза. Мысли расплылись, превратившись в хаотичные образы воды, теней и далеких, незнакомых гор.