Тени в песках

Молчание, повисшее между ними, было густым и тягучим, плотнее самого знойного воздуха ущелья. Тарик одевался, отвернувшись, и каждое его движение было отточенным, резким, будто он выковывал из себя прежнего — того, кто был до этого мгновения. Каждый жест, каждый замотанный лоскут ткани служил кирпичом в стене, что он возводил на руинах своей тайны. Только легкая дрожь в пальцах, натягивающих рубаху, и слишком частое, прерывистое дыхание выдавали внутреннюю бурю. Фарида стояла, прислонившись к шершавой, теплой скале, пытаясь унять бешеный стук сердца. Перед глазами стояло то видение: не тело закаленного воина, а гораздо более хрупкое, с высокой, небольшой грудью, испещренной багровыми бороздами. И его глаза — в них был не просто гнев, а первобытный, леденящий кровь ужас загнаного зверя. “Это обман? Проклятие?..” — мелькало в голове. Она боялась. Боялась не столько его, сколько того, что теперь знает. Боялась, что он, почувствовав ее страх, решит, что молчание не гарантия, а лишь отсрочка. Она отрешенно наблюдала, как Тарик протирает кинжал. Его движения были точны, но рука, сжимавшая эфес, побелела от напряжения. Он ждал. Ждал ее крика, ее удара, ее бегства. Готов был ко всему. Слова застревали комом в горле. Мысли путались: страх, любопытство, и странное, непонятное чувство... не жалости, но уважения к тому, кто выжил, став кем-то другим, кто носил чужое имя как броню и шел по краю пропасти каждый день. Тарик закончил с одеждой и, наконец, обернулся. Его взгляд скользнул по Фариде — быстрый, оценивающий — и вновь стал непроницаемым, как отполированный базальт. — Отдохнули. Напились. Идем дальше, — его голос прозвучал глухо, безжизненно. Не приказ, а констатация неумолимого факта. Он сделал шаг, чтобы обойти ее, но Фарида, сама не ожидая этого, резко выдохнула: — Подожди. Тарик замер, плечи напряглись. Он не обернулся, но Фарида поклялась бы, что почувствовала, как сжалась его челюсть. — Что еще? Фарида искала слова, ощупывая их, будто слепая, боясь наткнуться на острый край. — Ты… — она начала и снова запнулась, взгляд упал на его руки, сжимавшие ремень. — Ты... как те, о ком Халима у колодца шептала. О духах Айн-аль-Джинн. Тарик медленно повернулся. В его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное непонимание, смешанное с настороженностью. — О чем ты? — Духи... — Фарида заговорила быстрее, цепляясь за эту нить, как за соломинку. — Говорят, они не имеют своего облика. Могут являться в любом виде. Воином с лицом женщины. Девушкой с голосом мужчины. Они... они вне наших законов. Вне племен. Им нет дела до нашей крови. Они — сама пустыня. Испытание. — Она посмотрела на него прямо, уже не отводя взгляда. — Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты не мой враг сейчас. Ты тот, кто спас мне жизнь. И я... я не могу притворяться, что ничего не видела. Принять смогу. Забыть — нет. Тарик отвернулся. Он долго смотрел на струящуюся воду родника, будто выискивая в ее бликах какой-то скрытый ответ. Плечи его чуть опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть. — Глупости старух, — пробормотал он, но уже без прежней агрессии, почти задумчиво. — Я не дух. Я плоть и кровь. И могу сдохнуть здесь, в этой проклятой яме, если ты решишь, что я слишком опасен. — Он обернулся, его взгляд был тверд. — Но пока я — Тарик. И этого... должно быть достаточно. Чтобы идти дальше. Фариде осталось лишь кивнуть. Слова были сказаны. Договор, молчаливый и хрупкий, заключен. *** Пустынная ночь наступила стремительно и безжалостно, принеся с собой колючий, пронизывающий до костей холод. Они нашли укрытие под огромным обломком, отколовшимся от скалы, который образовал неглубокий, но спасительный грот. Песок здесь был сухим и сыпучим. Развели скудный, чахлый костер из сухого саксаула. Ели молча, деля запечённые тушки мелких ящериц и жесткие побеги колючки. Жажда уже не глодала, но слабость и всепроникающая усталость сковали мышцы. Холод усиливался, пробираясь сквозь ткань одежды. Фарида сидела, обхватив колени, и безуспешно пыталась остановить мелкую дрожь. Она видела, как от холода страдает и Тарик. Их взгляды встретились над костром. В его глазах отражалась только усталая, безрадостная необходимость выживать. — Холодно, — сказал он тихо, хрипло. — Я знаю, — вздохнула Фарида. Она медленно, будто все еще давая ему время передумать, переместилась к нему. Разделявшие их сантиметры песка исчезли. Она пристроилась рядом, осторожно прижалась спиной к его здоровому боку. Его тело на мгновение стало жестким и напряженным, а затем все же расслабилось. Так они сидели несколько минут, но тепла угасающего костра и этого робкого касания было недостаточно. Ветер находил щели. — Ложись, — почти шепотом сказал Тарик. — Иначе не согреемся. Он сам лег на песок, повернувшись к ней спиной, оставляя последний и главный выбор за ней. Фарида, не раздумывая, легла рядом, прижалась спиной к его спине. Тарик был не просто теплым, он горел, как раскаленный камень, отдавая ей тепло. Фарида непроизвольно вздохнула с облегчением. И тогда он перевернулся. Он сделал это резко, и Фарида на мгновение застыла, испуганно затаив дыхание. Но он лишь притянул ее к себе здоровой рукой так, что теперь она оказалась полностью в его объятиях. Это был не жест нежности, а жест выжившего, знающего, что так эффективнее. Плотно, чтобы не осталось зазоров для ледяного воздуха. Фарида замерла, сердце бешено заколотилось, но уже не от страха, а от странного, нового чувства абсолютной, немыслимой безопасности. Его рука на ее талии была тяжелой, реальной, и в ней не было угрозы, только сила, удерживающая смерть на расстоянии. — Тихо, — прошептал он ей в волосы. Голос был хриплым от усталости. — Греемся. И спим. Сил мало, беречь нужно. Фарида кивнула, прижалась головой к его груди и закрыла глаза. Впервые за последние дни ее сон был глубоким и спокойным, похожим не на забытье от изнеможения, а на настоящее, исцеляющее погружение в покой. Пустыня молчала, охраняя своих детей: одного, рожденного в ее песках, и другого, избранного ею для испытания.