Тени в песках

Первым после пробуждения Фарида почувствовала густое, живое, прилипшее к спине тепло. Чужая рука лежала на ее боку тяжело и неподвижно. Она не шевелилась, притворяясь спящей, пытаясь понять, одна ли она проснулась. Тарик дышал ровно и глубоко, однако это ничего не значило, сон воина, слишком чуткий, мог прерваться от малейшего дуновения ветра. — Ты либо спишь, либо нет, — голос Тарика внезапно прозвучал прямо у ее уха, низкий, с утренней хрипотцой. — Дрожишь, я же чувствую. Фарида вздрогнула, извернулась и посмотрела на него. Тарик не пошевелился, словно не он только что напугал её. — Я не дрожу, — выдохнула она. — Врешь, — он открыл глаза. Взгляд, несколько мгновений бывший тёплым и расфокусированным, быстро стал острым и непроницаемым, как обычно. Стена вновь воздвиглась между ними. Но руку Тарик убирать не спешил, будто это был просто забытый там предмет, не имеющий к нему отношения. — Холодно? Фарида молча отрицательно покачала головой. Холода не было. Была жуткая, парализующая неловкость от странной близости, которая за ночь из необходимости превратилась в нечто необъяснимое. — Воды осталось на день, если пить по чуть-чуть. Идем на юго-запад. К горам. —Тарик, наконец, поднялся, с тихим стоном поправляя повязку на сломанной руке. Фарида заметила, как он чуть скривился от боли, но тут же выпрямился, поймав ее взгляд, и его лицо снова стало отстранённой маской. Тарик потянулся к почти пустому бурдюку, потряс его, прикидывая на вес, и мрачно хмыкнул. — Почему не к Аль-Хадиру? Ближе. Мои люди… — Кто знает, там ли они все ещё, и живы ли. — холодно оборвал Тарик. — Песок всё поглощает быстро. И стоянки и следы, — он бросил взгляд на бескрайнюю пустыню, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, знакомое. — А если и живы, то вряд ли будут гостеприимны ко мне. А тебя… приведут к отцу и будут спрашивать. Долго. Как ты выжила и с кем была. Он был прав. Мысль о возвращении одна, без каравана, без охраны, вдруг обернулась не надеждой, а ледяным ужасом. Это был бы не триумф, а дурная загадка, ответ на которую тут же попытались бы найти под горячим железом или холодным лезвием ножа. Фарида представила себе глаза отца — не радостные, а подозрительные, выискивающие пятно на её чести, и содрогнулась. — А у Бану Касиф ты посланница своего отца. Я… допустим, твой пленник. Или спаситель. Смотря как преподнести. У них есть вода. Еда. — Почему тебе не все равно на то, что будет со мной? — в отчаянии спросила Фарида. — Вчера ты мог бы убить меня. Или бросить. Что тебе с этого? Тарик замер, отведя взгляд за горизонт. Его спина напряглась, пока он обдумывал ответ. Наступила неловкая пауза, заполненная лишь настойчивым жужжанием мухи, настойчиво вьющейся вокруг них. — Вчера... Тогда я дал слово. Перед лицом богини. Не наносить удара, пока камни над нами. — Он кивнул на белесое небо, и в его голосе прозвучала почти отчаянная попытка ухватиться за эту формальность. — Камней больше нет. Так что... формально... я свободен. — Он замолчал, и в этой паузе Фарида почувствовала, как он сам не верит своим словам. — Не знаю. — Хоть что-то ты знаешь? Ты, кто мстил за сестру… — Фарида сразу не заметила, насколько укоряюще прозвучала её фраза. Упоминание Аиши повисло в воздухе, как удар хлыста. Тарик побледнел и сжал в пальцах кусок щебня, который до этого задумчиво крутил. Фарида даже подумала, что он швырнет этот камень в нее. — Не говори о ней. Никогда. Ты не имеешь права. — Почему? Потому что я из другого рода? Дочь твоего врага? Что изменилось? — Все изменилось! — он рявкнул, и эхо отозвалось в скалах. — Ты… видела. И я… не могу убить тебя сейчас. Понял? Не могу. Это было бы… неправильно. Он выдохнул это слово с отвращением. Неправильно. Не закон крови, не долг мести. Просто… неправильно для него самого. — Почему? — устало и тихо спросила Фарида, не отрывая взгляда от его лица. — Потому что ты плакала во сне. Звала кого-то. Мать, наверное. — Тарик махнул рукой, кинув камень в мелкого грызуна, тут же нырнувшего в куст сухостоя. — А еще потому, что если я тебя убью, то придется тащить твое тело через пол пустыни. Или голову... Слишком много хлопот. Он солгал. Солгал грубо и неумело, отводя взгляд и резко отворачиваясь, будто ему было стыдно за свою же отговорку. И Фарида это поняла. *** Они вышли из укрытия. Солнце едва поднялось над гребнем скал, но уже слепило глаза, обещая новые мучения. Они шли молча, и только их шаги, да редкие проклятья Тарика, когда он неловко задевал больную руку, нарушали тишину. — Сколько? — не вытерпев, спросила Фарида, подбирая полы абаи. — Сколько еще идти? Тарик, всматривавшийся в дрожащее марево горизонта, не обернулся. — До подножия Джабаль Аль-Рахма? Два дня. Может три. Если ноги не отвалятся и если шакалы не сожрут. — Он бросил взгляд на ее стоптанные сандалии. — Твои ноги выдержат, дочь вождя? В его голосе снова зазвучала знакомая колкость, но теперь она была лишена прежней, почти что… привычной ядовитости. В ней скорее читалась усталая бравада, способ не думать о том, что впереди. — Выдержат, сын Хаттана, — огрызнулась она. — Выдерживали же до сих пор. Пейзаж менялся. Ровные моря песка сменились каменистыми плато, усыпанными щебнем, где каждый шаг отдавался болью сквозь тонкие подошвы. Солнце пекло немилосердно. Вода в бурдюке убывала с пугающей скоростью, несмотря на их тщательную экономию. Они пили по очереди, маленькими глотками, и каждый раз Фарида чувствовала, как влага мгновенно испаряется, сожженная раскаленным изнутри телом. Она смотрела на спину Тарика, на его перевязанную руку, и думала, что его сила, должно быть, выкована из того же железа, что и клинок у него за поясом. Иначе как он еще держится? *** Ночь, холодная и тихая, накрыла путников своим ковром. Бледная, пыльная река звезд раскинулась над головой. Фарида лежала, кутаясь в абаю, и смотрела вверх. Не на звезды, а в черноту между ними. Где-то там, за этим бесчисленным сонмом огней, боги взирали с высот небес на песчинки, копошащиеся внизу. Видели ли они ее? Видели ли ее спутника? И если видели, что они думали об этом немыслимом союзе? Проклинали ли их обоих, суля несчастья? — О чем ты молишься? — неожиданно для себя спросила Фарида. — Когда просишь у духов пустыни… к кому ты взываешь? Тарик помолчал, и она уже подумала, что он проигнорирует вопрос. — К ветру, — наконец произнес он, и голос его в темноте звучал приглушенно. — К солнцу. К воде, если найду ее. К тени сестры. — Тарик перевернулся на спину, уставившись в небо. — Боги… они далеко. А ветер — вот он. Он слышит, он может принести дождь. Или песчаную бурю. С ним есть о чем договориться. Солнце светит и праведнику, и грешнику, а вода утоляет жажду любого, кто до нее доберется. Их закон прост и честен. В отличие от законов людей. В его словах не было ни цинизма, ни безверия. Лишь простая, жесткая прагматика выживания. Он верил не в лики, отлитые в золоте, а в силы, что можно было ощутить кожей. — Мой отец говорит, что боги любят порядок, — тихо сказала Фарида. — Закон кровной мести по своей сути жестокий, но тоже порядок. Ты… нарушаешь его. Он фыркнул — короткий, сухой звук в ночной тишине. — А твои боги любят невинную кровь? Например, ту, что пролил тот воин у колодца? Это порядок? — Он не ждал ответа. — Может, они просто любят зрелища. А что может быть зрелищнее, чем агония? Или им всё равно. А порядок лишь просто выдумка жрецов и вождей, чтобы проще было управлять. — Он помолчал, а затем добавил тише. — Может, для них сильный тот, кто выживает. И кто сам решает, какой закон ему писать на песке своего сердца. Вот и весь их закон. Тарик говорил кощунственные вещи. Вещи, за которые жрец в Аль-Хадире велел бы вырвать ему язык. Но здесь, под открытым небом, среди безмолвных скал, его слова звучали пугающе убедительно. — А если они просто испытывают нас? — предположила Фарида. — Бросают в печь страданий, чтобы посмотреть, переплавимся ли мы в нечто новое. Или сгорим. — Тогда они слишком жестокие мастера, — пробормотал Тарик. — И я не хочу быть их изделием. Он замолчал. Тишина снова сгустилась, но теперь она была наполнена их немым диалогом с небом. Фарида поймала себя на том, что мысленно обращается к Аллат. Не с молитвой, а с вопросом. Что ты от нас хочешь? Небо молчало, лишь где-то далеко, на краю света, мерцала одинокая зарница — беззвучный ответ богов. — Спи давай, — нарушил молчание Тарик, поворачиваясь на бок спиной к ней. — Я уже не курейхитка, — тихо сказала Фарида, глядя на его спину. — А ты уже не хаттанец. — Спи, — повторил он, и Фарида закрыла глаза, всё ещё чувствуя на себе тяжесть его слов и безмолвный взгляд бесчисленных звёзд.