Тени в песках

Солнце ещё не коснулось вершин Джабаль аль-Рахма, но уже дышало жаром. Но жар этот уже был не столь беспощадным, как в пустыне, а осторожным, почти ласковым. Два дня утомительного, невыносимого пути остались позади. Фарида проснулась первой. Не от холода или жажды, которые уже стали постоянными спутниками, а от странного ощущения покоя. Она лежала на боку, свернувшись калачиком на сухой траве, покрытой тонким слоем песка. Рядом, уже привычно прижавшись спиной к ней, спал Тарик. Его ровное дыхание выдавало крепкий сон: не воина, не стража, всего лишь уставшего человека. Осторожно, чтобы не разбудить, Фарида села и огляделась, вспоминая вечер. День за днём сливались в один, наполненный одинаковыми делами, скупыми разговорами и редкими взглядами глаза в глаза. Место, где они остались ночевать, отдалённо напомнило Фариде тропу, на которой произошёл обвал. Скалы здесь сомкнулись так, будто сознательно решили стать укрытием для случайных странников. Сверху, сквозь узкую щель между двумя гигантскими утесами, сочился свет, а у дальней стены, под навесом из обломков песчаника, струилась вода. Тихая, почти скромная струйка, вытекающая из трещины в камне, стекающая по мшистой поверхности и исчезающая в такой же трещине, уходящей вниз, за обрыв. С трудом поднявшись на не успевшие отдохнуть за ночь ноги, Фарида медленно подошла к ней. Опустила ладонь под струю и ощутила, как по коже пробежали мурашки. "Так мало нужно... За тебя готовы убивать. А ты просто течешь. Куда, далеко ли?.." Она зачерпнула немного и поднесла к губам, а затем выпила, медленно, почти благоговейно. Смертельная жажда исчезла как сон, давая возможность насладиться водой как целебным чаем. По глотку, по капле. — Не упади туда. — раздался хриплый сонный голос за спиной. Фарида вздрогнула, разжала ладони, уронив капли на землю. Тарик стоял у входа в укрытие, прислонившись к скале. Его рубаха была мокрой от росы, тюрбан размотан, на лице все та же упертая настороженность. — Я то не упаду, — ответила она, отметив прядь коротких волос, прилипших к его вспотевшему лбу. — А вот ты... Тихо, без злобы хмыкнув, Тарик подошёл и опустился на корточки рядом. Его движения были скованными, осторожными, выдающими такую же, как и у Фариды, крайнюю усталость. — Рука болит? — спросила она, глядя на его лицо, а не на рану. Спохватилась, смутилась от понимания, что такие повреждения за несколько дней не проходят. — Болит, — спокойно ответил он. — Просто иногда забываешь. Отстраняешься... Отец учил. Много чему учил. Поколебавшись, Фарида зачерпнула воду и протянула ему сложенные чашей ладони. Тарик скептично посмотрел на неё, потом на свои пальцы — грязные, ободранные, местами в засохшей крови. Помедлил, ощущая странную преграду. Потом, не говоря ни слова, решительно наклонился и выпил. Вода стекла по его подбородку, оставляя следы на пыльной коже. Фарида не убрала руку. Она смотрела, как он глотает, как его горло двигается, как во взгляде, направленном вдаль, за её спину, на миг вспыхивает что-то мягкое, почти детское. — Это не просто вода, — сказал Тарик вдруг. — Это... дар. — От кого? — От тех, кто здесь был до нас. От тех, кто умел слушать камни. Он встал, подошёл к кустам у стены. Там, в тени, росли странные растения, словно не принадлежавшие миру пустыни. Что-то нежное, с серебристыми листьями и мелкими, едва заметными цветами. Тарик сорвал один лист, растер в пальцах, понюхал, и удовлетворенно кивнул сам себе. — Мать учила, что такие листья снимают жар и боль. Растут вот только редко где. Что ж, видимо духи гор нам благоволят. – ответил он на безмолвный вопрос Фариды. — Твоя мать... Она была знахаркой? — Нет, – он начал собирать самые сочные листья, избегая вялых и сухих, – Она просто знала как выжить и спасти детей. Так же как и её мать, и мать её матери, — сказал Тарик тихо. — Как многие в нашем племени. И в вашем. Фарида подошла ближе. Не спрашивая разрешения, она коснулась повязки и аккуратно размотала потрепанную ткань. Кожа под ней была воспалённой, но выглядела лучше, чем могло быть. Рана не гноилась, заживала, хоть и медленно. Она взяла у Тарика листья, аккуратно размяла, пока не почувствовала пахнущий терпким и кислым скользкий сок, и нанесла на припухшую кожу. — Держи так, — сказала Фарида и начала перевязывать заново, используя чистую полосу ткани, которую выстирала вчера в роднике. Она видела, что его пальцы дрожат, но не понимала, от чего именно. От голода ли, от того ли, что её действия причинили еще больше боли, или... От чего дрожали и её руки. Слишком близко, слишком запретные касания, пусть и облеченные в заботу. — Почему ты это делаешь? — спросил Тарик, когда она закончила. — Потому что ты не враг мне больше, — ответила она, не глядя на него. — И потому что я в жизни не хотела бы смотреть на чьи-то страдания и радоваться им. Тарик не ответил. Они просто устало сели у воды, стараясь насладиться минутами покоя перед тем, как идти дальше. Солнце поднялось выше, и тени начали сжиматься. В укрытии стало ощутимо жарче, но не душно — ветер, скользя сквозь щели в скалах, приносил свежесть с гор. — Что будет, когда мы доберёмся до Бану Касиф? — спросила Фарида вдруг. — Это же... Уже скоро. — Ты... заключишь договор. Твоё племя получит союзника. — Тарик пожал плечами, — Выйдешь замуж за того, кого одобрит твой отец, родишь детей. Впрочем, ты сама знаешь, ведь так? — А ты? Он посмотрел на неё задумчиво. — Не знаю. Уйду. Хочу туда, где нет имён. Где я не Тарик и не дочь Хариса. Где я просто... человек. — А если я попрошу тебя остаться? — Ты не можешь этого сделать, — сказал он мягко, качнув головой. — Наши народы слишком чтут традиции. Вдвоём же вот так, среди камней и песка, мы не выживем. Сдохнем, на радость шакалам. Она кивнула. Не спорила. Просто кивнула. Тарик коснулся её щеки. Без цели, ради самого касания, ради желания ощутить единение. Где-то там впереди их снова разделит пропасть устоев и неписаных законов, кровная месть, разные пути. И тем ценнее сейчас им обоим казалось безвозвратно утекающее время. *** Они сидели так до самого вечера, до того, как жара начала спадать. Иногда Фарида вспоминала о матери, о том, как та пела песни под луной, рассказывала о злых джиннах и добрых духах, как учила читать и писать. Тарик слушал молча, вспоминая и своих родных. У него тоже это было, и песни и сказки... У него и Аиши. — Аиша мечтала увидеть море. Один из стариков рассказывал, что в нем много-много воды. И бесконечно много синевы, как в утреннем небе, куда ни кинь взгляд. — вздохнул он. — Я тоже хочу, — Фарида перебирала край платка в пальцах, пытаясь представить осознать, что такое "бесконечно". — Пусть нас услышат духи воды, — Тарик опустил руки в ручей, ощущая течение, — Сжалятся и донесут хотя бы твои мечты. Она посмотрела на него. В его голосе не было горечи. И голос был не привычно хриплым и надтреснутым, а тихим, даже мелодичным. *** Когда солнце окрасило все вокруг в тусклый рыжий цвет, они выбрались из укрытия. Там, внизу, в долине, виднелись признаки жизни: дым от костров, блеск воды в каналах, едва различимые фигурки людей. Бану Касиф. Крошечный город, освещенный последними лучами, остывал от дневного зноя. — Дошли, — с внезапной грустью и тревогой заметила Фарида. Тарик молчал. Он смотрел то на долину, то на неё. На её лицо в свете заката, в глаза, полные тёмной глубины. Здесь, среди скал, заканчивался их общий путь. "Если бы у меня были силы дать тебе иную жизнь. Чтобы ты жила не как дочь вождя, не как пленница в золоте, не как трофей. А как Фарида. Как вольный зверь, рождённый и вскормленный пустыней. Неужели тебе хочется идти на бетил жертвой чужой воли?" — Да, — ответил он наконец, не выдав свои мысли ни единым намёком, и лишь плотнее надвинул на лоб край тюрбана. — Мы дошли. Стоило бы воздать духам за это, но, думаю, они уже сыты нашими страданиями. Они спустились обратно в укрытие. Вечерний воздух начал неумолимо остывать, и Фарида поежилась. Тарик поглядел вокруг, выискивая топливо для костра, но ничего не нашёл. – Я сейчас. Соберу. – бросил он, исчезая за уступами. Спустя некоторое время они сидели у маленького костра, доедая скудный ужин из оставшихся запасов высушенных ящериц и мелкой зажаренной живности. После Тарик достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек и извлек из него серебряную подвеску в форме новорожденного серпа луны. — Это всё, что осталось от Аиши, — нарочито, без эмоций, пояснил он. — Единственное, что я не потерял. Хочу, чтобы ты знала. Видела. Фарида взглянула на подвеску, склонившись ближе к Тарику. Она вздрогнула от озноба, резко пробравшего её, словно в маленьком кусочке металла таилась какая-то сила. — Она была красивой? — спросила Фарида, поймав себя на желании остаться так же близко и в который раз разозлившись на это. — Она была доброй, — ответил Тарик, спрятав подвеску обратно под одежду. — Добрее меня. Они сидели молча, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, а небо не наполнилось звёздами, видневшимися. Вода в ручье мерно журчала, где-то снаружи кричали ночные птицы, и казалось, что весь мир состоит только из этой воды, и этих птиц, и этого молчания.