Бер-нуазет

СЕРВЕЛЬ О БЕР-НУАЗЕТ

(МОЗГИ В ЧЕСНОЧНО-ОРЕХОВОМ МАСЛЕ)

Нарежьте мозг тонкими лепестками, уложите на блюдо, приправьте солью и перцем — и вот, деликатес готов.

Растопите две унции сливочного масла в сковороде, дождитесь, пока оно не заиграет золотом и не запоет ореховой песней; полейте им мозг, окропите лимонным нектаром и присыпьте изумрудной крошкой петрушки.

— Огюст Эскофье, «Полное руководство по искусству современной кулинарии» (1907)

В течение трех лет заточения Ганнибал предавался воспоминаниям, как одержимый больным зубом, что не дает покоя. Стоило одному из дерзких психиатров заикнуться о причинах его сдачи ФБР, он бросал рисунок и в тишине удалялся к своей койке. Презрев резкий запах хлорки, которым щедро поливали его обиталище, он погружался в ощущение чистой хлопковой рубашки, надетой в последний визит в Вулф Трэп. Поношенная ткань скользила по обнаженной груди. Маленькие круглые пуговицы впивались в кончики пальцев. Дешевый кондиционер для белья смешивался с неповторимым ароматом Уилла: шерсть собаки и свежеиспеченный хлеб. Если психиатр не унимался, Ганнибал бежал в свой безбрежный Дворец памяти. Он воспарял над фойе, мимо пронзенного стрелой человеческого сердца, что служило алтарным украшением, через главный зал, мимо бюста Плиния, и взлетал по лестнице в Зал рецептов. Там, в ослепительном сиянии, простирался нескончаемый обеденный стол. Тысячи приборов — тончайший фарфор, серебро, хрустальное стекло и белоснежная скатерть — искрились вдали, освещая каждое блюдо. На стенах висели голландские натюрморты, воспевающие бесконечное разнообразие плодов, цветов и дичи (нахальные фламинго, грациозные свиньи). Здесь он трапезничал всякий раз, когда Алана лишала его изысканного ужина, превращая воду в редчайшее вино и прислушиваясь к эху застольных разговоров минувших лет. Его полет обрывался, когда взгляд падал на модифицированную версию «Сервель о бер-нуазет» от Огюста Эскофье. Ломтики мозга, уложенные в мерцающую лужу подрумяненного сливочного масла с луком-шалотом и каперсами, увенчанные долькой лимона. Воздух звенел ароматом карамелизованных орехов, приправленных дерзкой нотой цитруса. На противоположном конце бесконечного стола восседал Уилл, судорожно вцепившись в подлокотники кресла. Лоб его избороздили складки неприязни — хирургические надрезы, и из них сочилась кровь. Его голова дергалась, пытаясь уследить за Ганнибалом остекленевшим взглядом, полным смутного осознания. На буфете, за его спиной, покоилась открытая резная шкатулка из слоновой кости — священный реликварий, где хранились окровавленная пила для вскрытия и дополнительные ампулы с успокоительным. Здесь Ганнибал мог часами наслаждаться состоянием Уилла, его мукой и оцепенением, время от времени похищая кусочек нежнейшего мозга, смакуя жирное масло и лимон, пережевывая застрявшую между зубами волокнистую нервную ткань. Ему никогда не наскучивало слушать ядовитые реплики, извергаемые затуманенным наркотиками языком: — Перестань ныть, Ганнибал. Я тебя не просил сдаваться. — Тебя, что, реально заводит, когда ты дурачишь Чилтона? Никогда не устанешь от этой детской игры? — У меня были годы, чтобы построить свою жизнь заново. Сколько еще ждать, пока я смогу тебя забыть? Как будто Уилл когда-либо смог бы забыть Ганнибала, оставившего на нем незаживающую метку. Месяцы шли, и Ганнибал стал предпочитать эту версию Уилла всем остальным, разбросанным по его Дворцу памяти. Ему доставляло извращенное удовольствие видеть его связанным и бредовым, а их разговоры — избавленными от лжи, что всегда отравляла их общение. Уилл язвил, высмеивал, оскорблял, но никогда не отрицал своего влечения к злу и никогда не прогонял Ганнибала.

***

Пять лет спустя Уилл спал, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом, изможденный после долгого дня колки дров. Джек настиг их в Буэнос-Айресе всего пару дней назад, вынудив бежать в одно из отдаленных убежищ — крошечную хижину, затерянную в лапландской глуши. Годы заброшенности оставили на ней свой след, и она отчаянно нуждалась в починке до первого снегопада на следующей неделе, но, по крайней мере, там была дровяная печь. Не роскошь, но тепло и крыша над головой. Острая боль в животе не давала Ганнибалу уснуть. Швы врезались в грубую ткань льняных простыней, напоминая о себе рубцами при каждом движении. Пару точных ударов от Джека во время побега разбередили старую огнестрельную рану, а промозглая сырость не добавляла уюта. Он ворочался под одеялом, пытаясь унять ноющую боль. Не находя покоя, он ткнулся носом в макушку Уилла. Древесный аромат бергамота от шампуня «Мелограно» вспыхнул солнечным лучом в его обонятельной коре, слегка заглушая боль. Он обвил голову Уилла, устраиваясь в самом душистом местечке, и прижал его обмякшее тело к своей груди. Большой палец нашел путь ко лбу Уилла и скользнул по розовому бугорку, ощущая под ним гладкую кость. Там, где когда-то была впадина, глубиной в пять миллиметров. Еще в Вулф Трэп он измерил ее кривой иглой, прежде чем сшить кожу. В среднем, толщина человеческого черепа всего семь миллиметров. Еще пара секунд без остановки, и он бы пробил кость, выпустив поток спинномозговой жидкости, смешанной с кровью, что ручьем лилась бы по его лицу. Тошнотворный визг костной пилы эхом разнесся по спальне, подхваченный завываниями ветра. Крик протеста от Джека. Лезвие цеплялось за надкостницу. В воздухе клубилась кровавая костная пыль. В тот момент Ганнибал не был уверен, что сможет довести начатое до конца, даже несмотря на напряжение в бицепсах, удерживающих голову Уилла неподвижно и давящих на пилу. Все ближе и ближе к мозговым оболочкам, что окружали мягкую лобную долю… В голове помутилось, он крепче сжал талию Уилла. Уилл раздраженно заворчал и вырвался из объятий Ганнибала. — Что такое? — пробормотал он сонным голосом. — Ничего, — Ганнибал поцеловал его в знак извинения. — Старые раны дают о себе знать.

***

Чтобы избежать грязи, извлечение мозга лучше начинать с лишения его скальпа. Если речь о взрослом скоте, сэкономьте время, сделав разрез лишь на макушке, над скудным, в сущности, мозговым содержимым. Затем, вооружившись топором и молотком, нежно расколите череп надвое, от кончика носа до основания. Разъедините половинки, ломая по пути кости и сухожилия. При должном умении мозг останется целым и невредимым в самом центре этого кровавого теста Роршаха. Если же животное молодое, и сохранение изначальной формы мозга не в приоритете, снимите кожу с головы целиком. Начните либо от основания перерезанной шеи, либо, проскользнув ножом под веко. Сняв кожный покров, рассеките щечные мышцы, образовав «улыбку Глазго», и широко раскройте челюсть. Поместите тесак за носовой полостью, ближе к горлу. Одним решительным ударом разрубите череп пополам. Извлеките половинки мозга с каждой стороны, словно выковыриваете устриц из раковины. У людей надрез делают на макушке, от уха до уха. Оттяните кожу головы назад, обнажая череп, пусть лоскуты закроют глаза и шею. Спинной отдел лучше всего покоряется пиле для вскрытия. Ее вибрирующее лезвие рассекает кость, не травмируя мягкие ткани. Наконец, вставьте черепной ключ в паз и поверните, чтобы снять костяной колпак. Студенты-медики часто воображают, будто мозг по консистенции подобен резиновому мячику. Так их обманывают учебные препараты, пропитанные формалином, что томятся в лабораториях. Нейрохирурги, патологоанатомы и шеф-повара знают истину. Живой мозг мягок и податлив, его часто сравнивают с тофу или теплым сливочным маслом. Освободившись из костяного плена, отдельные доли мозга трепещут и влажно скользят друг о друга, румяные и нежные. Они невероятно чувствительны к прикосновениям. Пальцы медленно скользят по ним, убирая паутинку вен. Ныряют между полушариями, раздвигая их, чтобы заглянуть в сумрак мозолистого тела. Легчайшего прикосновения достаточно, чтобы деформировать алеющую поверхность. Крепко сжав его двумя руками, ощущая, как скользкая плоть проминается между пальцами, вы без труда разорвете его надвое.

***

Это часто случалось во время готовки. «Бер-нуазет» — краеугольный камень множества рецептов. Выпечка, зимние овощи, курица, рыба… Шипящее масло заставляло мурашки плясать по спине Ганнибала. Он научился избегать пирогов и тарталеток, держаться подальше от французской кухни в целом. Уилл уже тосковал по аргентинскому лету, и Ганнибал пытался воссоздать его из тех крох, что смог разыскать в северной глуши. Петрушка и тимьян окрашивали его пальцы в изумруд, напоминая о чахлых травяных настоях. Острое жало шприца легко пронзало кожу Уилла. Тонкий ручеек крови стекал по стене. Нож замер в руке Ганнибала над разделочной доской, пока он не отогнал наваждение. Сегодня вечером на ужин был «Матамбре аррольядо», или «Убийца голода». Ломтики стейка фланка, начиненные чимичурри, морковью, перцем и сваренными вкрутую яйцами, перевязанные мясным шпагатом в плотный рулет. Осталось только обжарить его в дровяной печи, когда вернется Уилл. А пока он возился с теплоизоляцией труб, время от времени подбрасывая дрова в топку. Из-за травмы работа продвигалась мучительно медленно. Ночь опускалась, а Уилла все не было. Световой день в это время года едва дотягивал до пяти часов, но они были не так уж далеко от города, и Уилл поехал всего лишь за герметиком для окон. Ганнибал выглядывал сквозь неплотно задернутые шторы. Пустая подъездная дорога. Черный частокол деревьев. Снега еще не было, но холод пронизывал до костей, и оконные стекла крали последнее тепло из комнаты. В такие моменты он жалел, что отпустил Уилла одного. Не потому, что боялся за его безопасность — он был уверен, Уилл выпутается из любой передряги. Его беспокоило другое — рассеянность Уилла. Подобно измученному ястребу, которого пытались приручить в зрелом возрасте, Уилл так и не был привязан к нему. Какую бы лакомую приманку ни предлагал Ганнибал, Уилл в любой момент мог сорваться с привязи, едва почуяв вкус свободы. В девять часов вечера окна первого этажа осветились фарами. Плотно закутавшись в парку, Ганнибал вышел на крыльцо. Уилл молча открыл заднюю дверь и выволок труп, одетый в камуфляж. Голова мужчины была неестественно вывернута, заломленная шея покоилась на гравийной дорожке. Рядом с ним Уилл бросил арбалет. — Не стоило, — произнес Ганнибал, оценивая комплекцию покойника. Уилл был не в настроении. Кровь запеклась на его волосах и левой половине лица, едва различимая в беззвездной мгле. — Застал его, когда он шнырял в южной части участка. Из него охотник, как из меня балерина, зато ножом орудует неплохо. Ганнибал тут же оказался рядом и ощупал запекшуюся кровь на его голове. Она осыпалась сухими крошками холодного граната, рассыпалась между его пальцами — не просто свернулась, она высохла. — Давно прилетело. — Не паникуй. Все не так плохо, как кажется. Уилл согнулся под тяжестью усталости, но принял на себя большую часть веса охотника с луком, чтобы не давить на заживающую рану Ганнибала, пока они тащили тело обратно к дому. — Местные привыкли думать, что здесь никого нет, — предположил Ганнибал. Как досадно. Он надеялся провести несколько месяцев в спокойном уединении, залечивая раны, прежде чем привлечь ненужное внимание полиции, и мечтал весной вместе с Уиллом полюбоваться цветением арктических полевых цветов. — К тому же, охота с луком здесь запрещена, значит, ему нужно было уединенное место. — Возможно, он никому не говорил, куда направляется. Я утопил его машину в пруду. Это даст нам немного времени, — сказал Уилл, с трудом переваливая тело на стол для разделки дичи и принимаясь срезать с него одежду охотничьим ножом. Его пальцы посинели от холода там, где их не коснулась липкая багряная кровь. — Забирай, что тебе нужно, пока он не окоченел. Закончишь — я спущу его в подвал. Ганнибал не мог отвести глаз от измученного лица Уилла. Подбитый ястреб, как есть. — Иди отдохни, — мягко сказал он, перехватывая его руку с ножом. — Я сам здесь все закончу. Часом позже он застал Уилла по подбородок в горячей воде, сгорбившегося в их видавшей виды фарфоровой ванне. На оконном стекле над его головой мерцали узоры замерзшего конденсата, отражая слабый свет свечей. Воздух наполнился флорентийским цитрусовым благоуханием «Аква делла Реджина» — тем самым ароматом, который Екатерина Медичи преподнесла королю Франции в день их свадьбы в 1533 году. Горький апельсин и пачули переносили Ганнибала в монастырские сады Санта-Мария-Новелла. Пышные заросли лаванды и дикого шалфея, розы, карабкающиеся по потрескавшимся стенам. Он глубоко вдохнул и взбил шампунь на волосах Уилла, осторожно обходя рану, вынимая из спутанных прядей кусочки засохшей крови и отправляя их в пенную волну. Уилл невидящим взглядом смотрел на алые облака, поднимавшиеся над его сжатыми в кулаки руками в воде. Лицо его скривилось. Губы дрогнули в подобии улыбки. — Похоже, этот мужик просто оказался не в том месте, не в то время. Вопрос о том, кто заслуживает смерти, до сих пор терзал Уилла. Он все еще не мог смириться с тем, что смерть может служить чему-то большему, чем жизнь отдельного человека, и что понятие «заслужил» здесь совершенно неуместно. — Посмотри на меня, — мягко попросил Ганнибал, намыливая волосы вокруг его ушей. — Забудь о том, что ты вообще видел его лицо. Уилл встретил его взгляд пустым взором. — Я шел по его следу почти до самой хижины. Он видел дым из трубы. Мог увидеть и тебя. — И это что-нибудь изменило бы? — спросил Ганнибал и увидел короткую вспышку боли в глазах Уилла. Такое исследование — их странный ритуал. С извращенным любопытством они заигрывали с уязвимостью друг друга, оголяя и натягивая самые чуткие струны. Найдя твердую границу, они размывали ее, словно вода точит камень, пока он не превратится в песок. Так они начали, и так, полагал Ганнибал, будут продолжать, пока один из них не найдет способ проникнуть в голову другого и закрепиться там навсегда. Уилл быстро взял себя в руки, но прежде чем заговорить, несколько раз сжал челюсти. — Ты был плох. Надвигался шторм. Я не хотел рисковать. Ганнибал не возражал, сосредоточившись на массаже головы Уилла. Из последнего сгустка сочилась свежая кровь, и он отпал. Ганнибал провел ногтем по неровному порезу. Неглубокий, но у линии роста волос достиг кости. Уилл откинулся назад, ударившись затылком о край ванны. — Я мог его отпустить. Если отбросить нравственность, это было бы благоразумнее. — Мне следовало пойти с тобой. — Нет, — ответил Уилл грубым голосом. — Мне нравится, что ты остаешься здесь. Властный тон Уилла вызвал приятное сжатие в груди Ганнибала. Уилла беспокоила только его рана, но было что-то волнующее в том, чтобы сидеть взаперти и готовить дома, пока Уилл добывал пропитание. Его руки скользнули вниз, разминая напряженные мышцы шеи Уилла. — Пока тебя не было, я приготовил Матамбре. Уилл одобрительно промычал. Взял одну из рук Ганнибала и поцеловал его мыльные пальцы. — Вот почему твои пальцы пахнут тимьяном. Тепло от его губ ощущалось внизу живота. — Твое обоняние становится лучше. — Нет, я просто стал внимательнее. Уилл встретился с его взглядом, и спокойствие Ганнибала влилось в его разум. Напряжение покинуло его плечи, а тревоги отступили в тень, затихнув на время. Они вернутся, чтобы преследовать его позже, в ночных кошмарах, с которыми ему придется столкнуться в одиночестве. Ярко-алая струйка крови стекла по лбу Уилла и собралась в тонкую линию вдоль его шрама. Ганнибал стал текучим, расширяясь во времени и пространстве. В трансе он наклонился, чтобы слизать кровь, очищая Уилла от виска до линии роста волос, и обхватил руками его голову. Все, что составляло Уилла — его причудливое сочетание вины и желания — находилось всего в сантиметре от его языка, под костями черепа, изящно выстроенного, как готические своды собора. При этой мысли его сердце затрепетало. Уилл вздохнул и углубился в его объятия. В порыве неудержимого желания Ганнибал застыл, губами прильнув ко лбу Уилла. Не поцелуй, а нежное покусывание, словно пробуя на вкус самую суть, дразня выступающий гребень зубами, как шов, готовый вот-вот разойтись. В голове уже рождался дерзкий образ: язык, проникающий внутрь, скользящий по кости, как по лезвию, и ласкающий шелковистую плоть мозга. Предвкушение щекотало нервы, когда он вообразил, как его язык танцует в глубокой расселине, разделяющей полушария. Толстые, пульсирующие сосуды, наполненные густой, темной кровью, извивались в нежных бороздках — настолько уязвимых, что их можно было разрезать ложкой. Резко отпрянув, Ганнибал моргнул, смахивая остатки наваждения. Тыльной стороной ладони он вытер губы, будто стирая греховное желание. Уилл, расслабленно полулежа в воде, изучал его пристальным взглядом. В его глазах мелькнули тени, а в мыслях, казалось, с лязгом поворачивались шестеренки сложного механизма. — Ты сегодня особенно голоден, — прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, с оттенком понимания. Он знал. Конечно, знал. Ганнибал ощущал это каждой клеткой тела. Тщательно омывая руки в воде, Ганнибал заметил под ногтем большого пальца запекшуюся кровь Уилла. Подавив неистовое желание соскоблить ее зубами, он сдержанно произнес: — Скажи, когда закончишь, я зашью рану. — Эй, подожди, — Уилл приподнял брови, и шрам, влажно поблескивающий, словно драгоценный камень, исчез в складках на лбу. В его взгляде не было злости, но это ничего не значило. — Все в порядке. Ганнибал замер. — Так ли это? — прозвучало скорее как вопрос к самому себе. Он еще не разобрался в своих чувствах и не был уверен, стоит ли Уиллу вторгаться в его внутренний мир. Легкий плеск воды. Уилл подался вперед, опираясь руками о край ванны. Он взял руку Ганнибала в свою, теплую и надежную. Медленно наклонив голову, встретился с его опущенным взглядом. — Это не самое приятное воспоминание, — тихо начал он. — Тогда я был… не совсем в себе. Твои препараты сделали свое дело, затуманив мое восприятие. Рука Ганнибала безвольно лежала в руке Уилла. — Что ты помнишь? — Свежесрезанные цветы и запах топлёного масла. Этот отвратительный суп, — Уилл на мгновение отвел взгляд, и на губах его мелькнула слабая, почти грустная улыбка. — И дружеская беседа, как в старые добрые времена в Балтиморе. А когда появилась пила… не было ни боли, ни страха, только… странное, почти радостное принятие. Эти слова осколками льда обжигали душу Ганнибала. Они болезненно напоминали им о времени, когда Уилл, измученный чувством вины, позволял ему поглотить себя. Ежедневные дозы бензодиазепинов. Постоянный пересчет ножей в кухонном ящике. Бессонные ночи, проведенные в страже у постели Уилла, прижавшись к нему так, чтобы почувствовать малейшее движение, если тот попытается встать. Уилл взял руку Ганнибала, перевернув ее ладонью вверх. Большие пальцы скользнули по линиям судьбы, очерчивая углубление, прежде чем подняться к бледному, словно выцветшему воспоминанию — шраму на запястье, знаку их давней, общей истории. — Ты бы начал с лобной доли, да? — насмешливо протянул Уилл. — Выключил бы рубильник, и я бы превратился в блаженного идиота, напевающего детские песенки? Дразнит, понял Ганнибал. И его это забавляло — редкая искра кокетства в обычно непроницаемых глазах. — Вероятно, — ответил он, подыгрывая. — Это более гуманно, чем повредить теменную. — Значит, говорить бы я еще смог, — кивнул Уилл, примериваясь к этому сценарию. — Ты надеялся, что, освободившись от оков, я вывалю на Джека все его прегрешения? Боюсь, к тому моменту я его уже простил. Как, впрочем, и тебя. — Мысль приходила, — сдержанно признал Ганнибал, опасаясь, что следующий вопрос откроет слишком многое. — Скажи, если бы осталась лишь первобытная суть, какое поведение стало бы невозможным сдержать? — Сбросил бы маску стыда? — Улыбка Уилла вспыхнула искрой. — Выпустил бы на волю все те нежности, которые ты так ценишь. Взгляд его скользнул по фигуре Ганнибала, задержавшись на груди, талии и руке, которую он все еще держал. — Наверное, отпустил бы пару сальных шуточек. Ничего, что ты хотел бы услышать от Джека. Тебе повезло, что нам помешали. Признание в любви, смешанное с запахом паленого мозга. Ганнибал невольно стиснул колено. — Уилл… — Буквально вкушая то, что ты пережевывал лишь в метафорическом смысле, — продолжал Уилл, с улыбкой человека, заставшего за написанием любовного стихотворения. — Ты бы съел мою переднюю островковую кору. — Центр эмпатии, — прошептал Ганнибал, чувствуя, как его разбирают на части, словно сложную анатомическую модель. — И любви. Она спрятана довольно глубоко, в опасной близости от гиппокампа. К тому времени, как ты добрался бы до нее, я, вероятно, потерял бы кратковременную память — после этого наши беседы стали бы… затруднительными. В голове Ганнибала возник образ Уилла, повторяющего бессмысленные фразы, с немым обожанием в глазах. Картина, рожденная из глубин его самых темных фантазий, противоречила его преданности единственному человеку, за которого он готов был пожертвовать всем, и все же… В животе вспыхнуло предательское пламя. Оно разлилось по венам, заставив губы Ганнибала дрогнуть в неровном вздохе. Уилл заметил, как Ганнибал избегает его взгляда. Легкое движение бедер. — Тебе бы этого хотелось, да? В вопросе звучало неприкрытое предложение, на которое Ганнибал не мог ответить честно. — Нет, — выдавил он хрипло. — Не хотелось бы. Он высвободил руку из хватки Уилла и стремительно удалился за аптечкой.

***

Ночью метель осадила их убежище, запуская ледяные иглы сквозь дрожащие стекла и под одеяла, пытаясь проникнуть в самое нутро. Ганнибал, полусонный, метался в бреду, дыхание сбивалось, пока он блуждал в заснеженном лесу сновидений. В тенях подлеска кралась бесшумная фигура, и лишь натянутая тетива выдала ее присутствие. Стрела, пронзив тишину, вонзилась в его грудь с глухим ударом. Он резко вскочил, вцепившись в грудь, силясь остановить кровотечение сна. В полумраке Уилл, опершись на руку, изучал его взглядом. Лишь спутанные локоны вокруг его лица ловили тусклый свет, исходящий от потрескивающей печи. Напряжение сковывало его, нервы звенели, как натянутые струны. Труп, спрятанный в подвале, не давал ему покоя, эхом отзываясь в половицах под их кроватью. Успокаивать его стало привычным ритуалом после бесчисленных ночей, проведенных в этой тревоге. Ганнибал прильнул к его вспотевшему телу, обвивая руками талию и притягивая к себе. Они лежали неподвижно, кожа к коже, синхронизируя дыхание, пока Уилл, наконец, не расслабился. Он перевернулся на спину, предлагая себя открыто. В полузабытьи Ганнибал действовал инстинктивно, зарывшись лицом в изгиб шеи Уилла, в ямочку между ключицами, в влажные волосы под мышкой. Он терся о него лицом, приоткрывая рот, чтобы ощутить вкус, вдохнуть запах его стресса. Этот запах заполнил его легкие, проник в сердце, затуманил разум, полностью поглотив его. Его бедра прижались к животу Уилла. Уилл нежно потянул его за волосы. — Твои раны. Ганнибалу было все равно, будет ли больно. Ему нужно было почувствовать пульсацию крови под кожей Уилла, его прерывистое дыхание, его живое, горячее тело, извивающееся над ним. Ему нужно было выжечь из сознания все мысли, мучившие его сегодня. Очистить его разум от запаха петрушки и масла, наполнить весенним теплом. Он ласкал твердеющий член Уилла, тихо постанывая в мускулистую подмышку, почти умоляя. Вскоре Уилл сдался, обезоруженный этой безудержной потребностью Ганнибала. Ганнибал спустился к его боксерам и принялся ласкать его член сквозь тонкую ткань, пока она не стала влажной от его слюны. Уиллу нравилось это опьянение, вызванное запахом его промежности, нравилось ощущение губ, обхватывающих мошонку, нравилась податливость горла, принимающего его член. Ему нравилось отстранять Ганнибала, когда тот был на грани, видеть его пьяным от желания, слабо сопротивляющимся хватке Уилла, чтобы снова прильнуть к нему. В конце концов Уиллу это надоело. Он перевернулся и принялся яростно трахать Ганнибала — с той дикой страстью, что давно утихла после их бегства из Аргентины. Он смотрел в глаза Ганнибалу, между прерывистыми, почти безумными поцелуями, полностью погружаясь в ощущения. Резкая боль в спине. Ганнибал попытался принять более удобное положение, но грубые руки, поддавшись инстинктивной ярости, прижали его к матрасу, а зубы впились в его грудь, пока он не замер. Член Ганнибала пульсировал, когда в памяти возникло безвольное тело охотника, свернутое под неестественным углом. Швы Уилла поцарапали его челюсть, и Ганнибал почувствовал привкус крови. Лишь несколько капель просочились сквозь тонкую линию швов на коже головы Уилла, но этого было достаточно, чтобы он тихо простонал. Ганнибал провел языком по этим каплям, смешанным с лейкоцитами, и они потекли по волосам Уилла. Его зубы нащупали узелок на конце шва и принялись играть с ним. Слегка потянули. Уилл сдавленно выдохнул и ускорил темп. — Сука. Ганнибал скользнул резцом по синтетической нити, вдыхая запах пота, пропитавшего их, и натягивая кожу Уилла. На бесконечное мгновение кожа на голове Уилла словно отделилась, костные швы черепа разошлись, и Ганнибал погрузился в ванну спинномозговой жидкости, окруженный розовыми извилинами мозга, потрескивающими от синаптического электричества. Он задрожал от их магнетического притяжения, касаясь и не касаясь, находясь так близко и в то же время так невероятно далеко. От сенсорной перегрузки его член налился тяжестью. Уилл бил точно в цель, и следы зубов на груди жгло восхитительной болью. Ганнибал, запрокинув голову, излился в экстазе. Кровь Уилла терпким привкусом омыла его язык.

***

Три долгих дня Уилл, не щадя себя, пробивался сквозь снежные завалы, чтобы освободить путь к главной дороге. Он даже не позволял Ганнибалу прикоснуться к лопате, с настойчивой нежностью требуя, чтобы тот залечивал раны в тепле. Его забота была чрезмерной, но трогательной, и Ганнибал не мог противиться желанию побаловать его, когда тот возвращался с работы в сумерках, с раскрасневшимися щеками и смертельной усталостью в глазах. Отборные кусочки нежного бедра и ребрышек, ароматная, дымящаяся фокачча и… — Горячий шоколад? — недоверчиво приподнял бровь Уилл, прежде чем жадно прильнуть к кружке, от которой поднимался пар. — Чокколата кальда, — Ганнибал нежно коснулся его лица, стирая каплю сливок с кончика носа. — Загущенный кукурузным крахмалом до консистенции густого крема. Это ближайшее подобие американскому растворимому какао, на которое я был способен. Но оно того стоило, чтобы увидеть твою улыбку. Без рации невозможно было узнать, объявили ли охотника с луком пропавшим без вести, но лес не кишел поисковыми группами, и никто не стучался в их дверь с расспросами. Когда дороги расчистили, они без происшествий покинули страну. Они нашли убежище в укромном кортихо, расположенном неподалеку от небольшого, сонного городка в южной Испании. Андалузская зима, словно мягкий шелк, ласкала их после ледяного холода Швеции. Ганнибал восстанавливал силы, нежась в лучах солнца в саду, с нетерпением ожидая возвращения Уилла, приносящего с собой аромат мастикового дерева и дикого розмарина, собранных во время прогулок по окрестностям. Лимонные деревья, красные черепичные крыши, своеобразный местный диалект испанского языка — все здесь было пропитано воспоминаниями о Гранаде, какой Ганнибал помнил ее в юности. Он был рад, что, наконец, мог разделить эту часть себя с Уиллом. Благодаря восстановленной сотовой связи, поиск занял лишь мгновение, чтобы найти фотографию, которая привела Джека в Аргентину. Уилл показал ее Ганнибалу: знаменитость выходила из лимузина возле театра Колон, великолепного оперного театра Буэнос-Айреса. На заднем плане, махая рукой кому-то за кадром, стоял Ганнибал в элегантном смокинге, и его улыбающееся лицо было невозможно не узнать. Уилл находился в нескольких шагах впереди, направляясь ко входу, опустив голову и почти не замечая камер. Ганнибал отчетливо помнил тот вечер. Годовщина их побега из тюрьмы — единственный раз, когда Уилл согласился надеть белый галстук. Он был великолепен в запонках цвета слоновой кости, с миниатюрной розой, украшавшей лацкан. Изысканная постановка «Тамерлан», и премьера в Театро Колон стоила того, чтобы быть увековеченной — и, конечно же, опубликованной в социальных сетях. Спустя пять дней, подобно раскату грома, в их апартаменты в стиле бозар на Авенида-Альвеар ворвалась группа GEOF из двадцати человек. Джек поджидал их у окна спальни, столкнув Ганнибала с пожарной лестницы и протащив его вниз на несколько мучительных пролётов. Когда Уилл пытался обезоружить Джека, пуля едва не лишила его жизни, просвистев в сантиметрах от горла и лизнув висок. Как только Джек рухнул без сознания, они бросились бежать по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое, пока не спрыгнули на балкон соседнего дома. Быстро переодевшись, они ускользнули на улицу и направились к «Мерседесу», припаркованному в гараже в нескольких кварталах оттуда. На пассажирском сиденье Ганнибал корчился от боли, пока они неслись к границе. Разорванные мышцы живота сводили его нестерпимыми спазмами. Уилл не ослабил бдительность, даже когда они пересекли мост, ведущий в Уругвай. Он нервно поглядывал в зеркало заднего вида, словно Джек и его команда могли появиться из ниоткуда, хотя вокруг простирались лишь бескрайние, пустынные сельскохозяйственные угодья. — В ближайшее время никаких городов, — процедил он сквозь стиснутые зубы, вцепившись в руль побелевшими пальцами. — И с этого момента мы переезжаем каждый год. Вспоминая тот вечер, Ганнибал понимал, что «Тамерлан» стоил полученных травм (идеальное исполнение сопрано затмило лишь то, как Уилл с яростью сорвал с себя смокинг после). Возможно, даже стоило потерять их тщательно созданные аргентинские личности. Но едва не потерять Уилла… Это было недопустимо. Уилл не упрекал его прямо, но красноречивыми взглядами и тонкими намёками давал понять, что предпочел бы, чтобы Ганнибал оставался дома, когда его нет. Здесь, в тихой испанской глуши, вероятность быть сфотографированным была ничтожно мала, но Ганнибал послушно подчинился, хотя бы ради спокойствия Уилла. Недели пролетали в сонном оцепенении. В одиночестве Ганнибал плавал в бассейне, любуясь великолепным видом на горы, открывающимся с заднего двора. Он приобрел у онлайн-дилера антиквариата гравичембало — достойный соперник фортепиано, стоявшему в его доме в Балтиморе, с расширенным верхним регистром для исполнения произведений Баха. Он играл, рисовал, читал и готовил. Его связь с внешним миром ограничивалась редкими визитами садовников и прислуги, а о течении времени он узнавал лишь по нежному цветению миндальных садов в конце зимы. Это была жизнь в добровольном затворничестве, далёкая от светского блеска Буэнос-Айреса, но он стоически переносил ее. Он не имел права жаловаться. Уилл ни разу не упомянул их ночной разговор, но Ганнибал знал, что тот ничего не забыл. Казалось бы, на поверхности их мир оставался прежним. В постели Уилл, как и раньше, искал близости, прижимаясь так, что острые рубцы на его лбу неприятно врезались Ганнибалу в лопатки. За столом, как и всегда, его взгляд цеплялся за губы Ганнибала. «Ризолли» от Эскофье был его давней слабостью, поэтому никто не удивлялся, когда Уилл заказывал это блюдо, даже несмотря на то, что в его ментальном Зале Рецептов оно располагалось опасно близко к «Сервель о бер-нуазет». Он с привычной навязчивостью следил за каждым движением Ганнибала, за каждой его реакцией — изучал, как под микроскопом. Но была одна, едва уловимая перемена — их любовные игры. После той переломной ночи Уилл стал медлительным, почти благоговейным, но настойчивым и не в пример внимательнее. Он обвивался вокруг Ганнибала, словно гипнотизирующий удав, стараясь, чтобы рубцы не зацепились за шероховатую ткань простыней. Украденные поцелуи стали частью рутины. Однажды, обменявшись жарким взглядом во время распаковки новых кухонных принадлежностей, Уилл отбросил коробку с серебром и, подхватив Ганнибала, осторожно опустил его на пол кухни. Ганнибал, задыхаясь, прислонился к холодным шкафчикам, чувствуя, как плитка обжигает его ноги, пока Уилл, методично и неотвратимо, доводил его до исступления одним лишь ртом. Он пытался отдаться наслаждению, но эта сладость, парадоксально, наполняла его тихим, липким ужасом.

***

— Что за аромат у этого энцефалита? — вопрос доктора Сатклиффа прозвучал осторожно, и свет от экрана с рентгеновскими снимками играл на его сведенных бровях. Ганнибал помедлил, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. В памяти возникли терпкие ноты меда и выдержанного коньяка. — Жар. Лихорадочная сладость, — произнес он наконец. Взгляд Сатклиффа скользнул по нему с сомнением. — Если подозревал, почему молчал? Ганнибал перевел взгляд к стеклянной стене, за которой, в кабинете МРТ, Уилл в больничной робе протягивал руку для инъекции контраста. Медсестра, орудуя шприцом, нечаянно задела крошечный, едва заметный след от укола, который Ганнибал сделал ему на последней терапии. Короткая вспышка ревности, профессиональной, разумеется, кольнула его. Уилл был его пациентом. И только его. — Нужно было убедиться, — отрезал он. Четверть часа спустя, на мониторе замерцала яркая картина мозга Уилла, разукрашенная синими и вишневыми мазками. Вот он, источник пленительного аромата Уилла. Складки серого вещества — симметричны. Рога желудочков изящно заострены. Золотое сечение сияло в плавном изгибе мозолистого тела. Внутренний мир Уилла был столь же прекрасен, как и внешность, и созерцать его в этом разрезе, видеть очертания костей носовых пазух и толстых мышц языка, было истинным откровением. Но правая сторона мозга пылала. Воспаление сдавливало желудочек и субарахноидальное пространство. Гиперинтенсивные очаги поражения — в нижней височной доле, угловой извилине, передней островковой коре. С трудом подавляя нахлынувшие чувства, Ганнибал мысленно пронесся по когнитивным процессам, затронутым болезнью: самовосприятие, осознание собственных чувств, трансформация прикосновений в эмоции, эмпатия… любовь. Эти мелкие изъяны, отмеченные рубиновыми и лимонными красками на фоне совершенства, глубоко тронули Ганнибала. Ему показалось, будто он проник в сознание Уилла и нечаянно коснулся его души, задев нервы, словно струны арфы, и нанеся непоправимый вред. В груди сдавило, и на мгновение он потерял дыхание. Причина была неясна. Возможно, именно тогда эта мысль впервые оформилась в его голове. Неудивительно, что, опьяненный ароматом Уилла, он начал представлять его вкус. — Энцефалит, вызванный антителами к NMDA-рецепторам, — констатировал Сатклифф. — Симптомы будут прогрессировать. — Знаю, — ответил Ганнибал, откинувшись на спинку кресла и нависнув над плечом Сатклиффа. Под пальцами он словно ощущал нежную ткань мозга Уилла. — Уиллу не повезло.

***

Наконец, откладывать больше было невозможно. Ганнибал усадил Уилла на кушетку, готовясь к деликатной процедуре — снятию швов. Утро только занималось, но галечный дворик за окном уже томился в предчувствии зноя. На веранде, словно восковые фигурки, таяли под нещадным солнцем гаички, оглашая окрестности звонким щебетом. Слишком жарко для прогулок и игр в падел-теннис, и Уилл, бросая тоскливый взгляд на сосну в окне, явно мечтал о прохладе и свежем воздухе. — Не думаю, что сегодня форель соблазнится наживкой, — задумчиво произнес Ганнибал, распаковывая стерильный набор. В ответ он удостоился лишь легкой, еле заметной улыбки. — Ты бы удивился. Процедура не отличалась от предыдущих. Прижавшись коленом к бедру Уилла, Ганнибал бережно пробирался сквозь лабиринт его темных кудрей, отыскивая каждый стежок. Словно ювелир, он оттягивал нити от нежной кожи и филигранно подрезал их крохотными ножницами. Двадцать пять стежков. Двадцать пять тончайших нитей, освобожденные из плена, упали на стерильный лоток. К тому моменту, когда он добрался до шва на лбу, щеки Уилла украсил нежный румянец. Пульс на виске горячо трепетал под ладонью Ганнибала. Из одного стежка, а затем и из другого, проступила алая капелька крови. Уголок губы Ганнибала непроизвольно дернулся. И вот последняя нить была перерезана. Запах крови перебил все остальные ароматы, заглушив даже вяжущую свежесть дезинфицирующего средства. Близость Уилла обжигала, обостряя чувства до предела. Они не предавались страсти уже несколько дней. Казалось, достаточно легкого прикосновения к талии, чтобы притянуть Уилла на свои колени, обвить его сильное плечо, уткнуться носом в его темные волосы… Но объятий не последовало. Уилл замер, лишь слегка склонив голову, чтобы лучше видеть его плечо. И, возможно, это к лучшему, что Уилл не подозревал, как далеко зашли его мысли. Что-то болезненно сжалось в груди Ганнибала, и он, отвернувшись, принялся разбирать инструменты. — Рана зажила превосходно. Шрама почти не останется. Уилл подался вперед. Ожидая невесомого поцелуя в щеку, Ганнибал застыл, словно пораженный молнией, когда чья-то рука уверенно сжала его плоть сквозь тонкую ткань брюк. Волна желания мгновенно пронзила его, заставив все тело напрячься. Лицо пылало от стыда и волнения. Превозмогая себя, он сдерживался, чтобы не свести бедра. Уилл нежно прикусил мочку его уха и, дразня, провел большим пальцем по головке члена, спускаясь все ниже. От горячего дыхания на шее у Ганнибала перехватило дыхание. В памяти всплыли картины: капельки пота, выступающие на груди Уилла каждый раз, когда тот напрягался от зноя. Недавнее воспоминание: Уилл, обнаженный, в бассейне… Его упругие ягодицы, его большой член. — Мне нужна твоя помощь, — прошептал Уилл, тихим голосом, предвещавшим переход к более откровенным играм. Его рука скользнула ниже, обхватывая его член и нежно сжимая. Ганнибал закрыл глаза, пытаясь сохранить самообладание. — Конечно, — выдохнул он, напрягая каждый мускул, чтобы не выдать дрожь волнения. — Около пяти на почту придет посылка, но я буду занят, — большой палец Уилла нежно скользил вверх и вниз, лишая Ганнибала возможности сосредоточиться. — Заберешь её для меня? Вопрос прозвучал как просьба, но в тоне чувствовался непререкаемый приказ. — Да, Уилл, — прохрипел он, чувствуя, как волна желания готова захлестнуть его. — Спасибо. Уилл отстранился, слегка толкнув его в плечо. Его рука легко соскользнула, оставив Ганнибала в холодном оцепенении. «Наверное, он пойдет в спальню», — подумал Ганнибал, но ошибся. Уилл уже направлялся к выходу. — Я вернусь к ужину, — бросил он через плечо и, словно вспомнив что-то важное, добавил: — И не смей трогать себя, пока меня нет. Ганнибал судорожно вцепился в диван, когда входная дверь с тихим щелчком захлопнулась за Уиллом. В доме воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на каминной полке. За окном без особого энтузиазма щебетала одинокая восковая овсянка. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ганнибал решил провести день в городе. Это был типичный андалузский пуэбло, небольшой городок, примостившийся у подножия горного хребта. По его белоснежным улочкам, украшенным каскадами бугенвиллеи, до сих пор неспешно прогуливались фермеры, восседая на смирных осликах. Главной достопримечательностью для туристов были амаргосы — природные источники с горькой водой, используемые в лечебных целях с XIX века. Термальный курорт пользовался популярностью у пациентов с респираторными заболеваниями. Но сегодня Ганнибала не привлекали целебные воды. Осмотрев скромные руины древней крепости и посетив небольшой художественный музей, он решил выпить кофе в уличном кафе, наслаждаясь ароматом свежего хлеба, доносившимся из пекарни через дорогу. Это была своего рода связь с внешним миром, глоток свежего воздуха после нескольких недель затворничества. Он с интересом наблюдал за местными жителями, привыкая к их неспешному ритму жизни. Включив ВПН, Ганнибал углубился в лабиринты шведских новостных сайтов, в поисках хоть какой-то зацепки, связанной с исчезновением лучника. Ларс Нильссон. Сорок семь лет. Техник на лесопилке, поборник охраны дикой природы в свободное от работы время. На выцветшей фотографии он, окруженный семьей, сидел у костра: лучезарная жена, дочь-подросток и две верные древерские гончие. С аппетитных кусочков косули, подвешенных над пламенем, капал сок, рождая шипящие искры. На снимке Нильссон с отцовской гордостью обнимал дочь за плечи. В его взгляде сквозила нежность. Её первая добыча. Это та жизнь, которую Уилл — или он сам? — отнял у Нильссона. Вопрос терзал Ганнибала: размышлял ли Уилл об этом, прежде чем лишить Ларса жизни? Была ли их встреча случайной, произошедшей в лесной глуши, или же они столкнулись в городе? Это был не первый случай, когда мотивы Уилла оставались непрозрачными, и не первая его ложь. Ганнибал надеялся, что темные времена давно миновали, погребенные под кубинской землей. Возможно, переезд и внезапные перемены в их жизни в Буэнос-Айресе повлияли на психику Уилла сильнее, чем он предполагал. Кроме публикации этой фотографии, расследование топталось на месте. Автомобиль Нильссона, скованный толщей льда на дне пруда, обнаружится лишь весной, когда отступят холода. Его тело, скорее всего, не найдут никогда. Как и было условлено, ровно в пять часов Ганнибал явился на почту, чтобы забрать посылку для Уилла. Она по размеру и форме напоминала небольшой портфель. Отправителем значилась французская компания, специализирующаяся на медицинском оборудовании. Приняв посылку, Ганнибал не смог угадать её содержимое. Желание вскрыть её было почти непреодолимым, но где-то в глубине души он боялся разочаровать Уилла. Он не мог рисковать. Выходя из почтового отделения, он услышал раздраженные голоса американцев. Пара туристов явно придиралась к пожилой испанке, поливающей цветы у своего дома. Ганнибал, делая вид, что изучает меню ближайшего ресторана, прислушался. Мужчина все громче и настойчивее спрашивал дорогу, не понимая, что его английский ей совершенно непонятен. Его юная невеста робко пряталась за его спиной, нервно перебирая обручальное кольцо. Поняв, в чем дело, испанка указала в северо-восточном направлении, но мужчина, неверно истолковав жест, воспринял его как приказ убираться. Он выругался себе под нос, покачал головой и потащил за собой растерянную невесту. Ганнибал, держась на расстоянии, проследовал за ними по городу. Несмотря на небольшую неудачу, они казались счастливыми, держались за руки и нежно улыбались друг другу. На площади с видом на горы они страстно целовались, не обращая внимания на прохожих. Руки мужчины опускались чуть ниже, чем позволяли приличия. Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда кто-то свистнул. Прежде чем влюбленные скрылись в стенах своего отеля, Ганнибал услышал, как они недовольно обсуждали скудный выбор блюд в местном ресторане. Посылка Уилла словно прилипла к груди, сопротивляясь искушению. Погрузиться в старые привычки в этом сонном городке, где местные жители и так с подозрением косятся на таинственных чужаков, поселившихся в кортихо на холме, было бы безумием. Но туристы пропадают здесь постоянно, и пока не найдены тела, никто не поднимает тревогу. Образ распахнутого черепа, словно символ искупления, навязчиво преследовал его. И если Уилл так настойчиво стремится к прошлому, почему бы Ганнибалу не последовать за ним? «Но сейчас не время для этого», — одернул он себя. Сначала нужно донести посылку. Поднимаясь по белоснежным улочкам, он старался не вдыхать тошнотворный запах, неизбежно сопровождающий конец сезона цитрусовых. Горы горьких апельсинов — настолько горьких, что даже назойливые мухи их избегали — гнили под палящим солнцем, а перезрелые плоды осыпались с деревьев. Чтобы избежать этого смрада, он свернул с дороги и направился через миндальную рощу, наслаждаясь нежным цветением и ласковым теплом. «Смена сезонов — символ нового начала», — успокаивал он себя. Цветы будут цвести вечно. Поддавшись вдохновению, он сломал ветвь цветущего миндаля и понес её вверх по горной тропе, с каждым шагом приближаясь к дому. Ближе к Уиллу. Неладное он почувствовал сразу, как переступил порог дома. Прихожую наполнил приторный аромат свежих цветов: гардений и пионов — ничего из того, что росло в их саду, и Ганнибал не мог представить, чтобы Уилл сам пошел в цветочный магазин. Почувствовав тревогу, он прошел в столовую и замер. Ветка миндаля выскользнула из рук, упав на пол. Комната утопала в цветах — в тех самых вычурных композициях, при виде которых Уилл обычно закатывал глаза. Орхидеи, тюльпаны и бесчисленное множество белых пионов — их хватило бы на пышную свадьбу. Открытые дверцы буфета были заставлены цветами, создавая эффект висячих садов. Ганнибал был поражен проницательностью Уилла: слишком много цветов — это, безусловно, чересчур, но это чересчур было именно тем, что нужно. Оставшееся пространство на столе занимала изысканная сервировка: хрусталь и тончайший фарфор. Накрыто было на двоих, но лишь один бокал наполнен янтарным амонтильядо. Он манил Ганнибала, стоя на его месте. Уилл сидел в дальнем конце стола, полускрытый за пышной вазой с голландскими ирисами. На нем была белая рубашка, а волосы зачесаны назад, создавая небрежный, но стильный вид. Словно не замечая Ганнибала, он безуспешно пытался есть суп из фарфоровой тарелки — руки дрожали, и зеленые брызги уже украшали его рубашку. Заметив Ганнибала, Уилл расплылся в лучезарной улыбке. Забытая ложка со звоном упала обратно в супницу. — Боже, ты прекрасен, — заплетающимся языком пробормотал Уилл, растягивая слова. Его поза была нарочито расслабленной, а манера поведения — слишком напускной. Он приглашающе раскинул руки. — Ну же, подойди. Тупая наивность в его взгляде вызвала у Ганнибала предчувствие беды. На хлебной тарелке, воткнутый под углом, словно нож для масла, торчал пустой шприц. Приторный аромат цветов полностью заглушил все остальные запахи, лишив Ганнибала возможности ориентироваться. Он открыл рот, пытаясь определить, каким зельем его опоил Уилл, но в воздухе витал лишь удушающий аромат гардений. Дезориентация нарастала. — Что за повод? — осторожно спросил он, медленно приближаясь. Уилл преувеличенно пожал плечами. — Не знаю, скажи мне сам. По мере того, как Ганнибал приближался, ему открывалась вторая сторона стола. За занавесом цветов притаились медная жаровня, спиртовка и весьма специфический набор ингредиентов: лимон, лук-шалот и кусок сливочного масла. На фоне послеполуденного солнца зловеще поблескивал поднос с хирургическими инструментами, зажатый между двумя вазами с целозией гребенчатой, чьи нежные розовые лепестки извивались, словно поверхность человеческого мозга. Ганнибал взглянул на посылку в своих руках. Затем перевел взгляд на ключ-череп, лежащий на хирургическом подносе. Снова посмотрел на целозию. Обрывки мыслей вспыхивали и лопались в его сознании, как пузырьки шампанского. Осторожно опустив посылку на стол, он провел указательным пальцем по адресу отправителя. — Что ты принял? — стараясь сохранить спокойствие, спросил он. — Шерсть собаки, которая меня укусила, — Уилл прикусил губу, подавляя смех, и откинулся на спинку стула. — Similia similibus curantur. Подобное лечится подобным. Подойдя ближе, чтобы оценить состояние Уилла, Ганнибал слишком отвлекся на веточки петрушки и тимьяна, лениво плавающие в супе, чтобы сразу осознать смысл латинской фразы. Закрыв супницу крышкой, он отодвинул её, прежде чем осмотреть зрачки Уилла. — Что именно — галлюциноген или анестетик? — Сорок миллиграммов метоксетамина. Внутривенно, — Уилл схватил руку, которой Ганнибал поддерживал его голову, и, словно ребенок, ищущий утешения, прижался к ней щекой. — Знаешь, я всегда хотел познакомиться с твоей сестрой. Ты так интересно о ней рассказываешь. — Неужели? Ганнибал, не сопротивляясь, позволил Уиллу делать с собой всё, что угодно, сосредоточившись на прощупывании его пульса. Зрачки Уилла были расширены, но сердцебиение и дыхание оставались стабильными. «Кажется, всё в порядке», — с облегчением подумал Ганнибал. Противоядия от передозировки метоксетамином не существует. Уилл рассеянно покусал пальцы Ганнибала, глядя на него невинным взглядом щенка, у которого режутся зубки. — Потом я понял, что уже встречал её. Она же здесь, с нами, не так ли? Игнорируя этот бред, Ганнибал взял Уилла за руку. — Пойдем, дорогой. В постели тебе будет гораздо удобнее. Желательно — прикованным наручниками к изголовью, чтобы он не причинил себе вреда. Но Уилл не двигался с места. Упрямо обхватив Ганнибала за талию, он прижался к нему всем телом. Под действием диссоциативного анестетика он стал неуклюжим, но оставался сильным, и Ганнибал понимал, что не сможет оторвать его от себя, не применив чрезмерную силу. Растерявшись, он начал гладить Уилла по волосам, пытаясь пригладить растрепанные кудри. Его руки скользили по груди Уилла, разглаживая рубашку, а затем по плечам. Он отчаянно не хотел признавать очевидное. Не хотел об этом даже думать. — Я бы предпочёл сделать это, когда ты будешь в состоянии говорить, — сказал он. — Пожалуйста. Уилл, словно не замечая едва уловимой дрожи, пробежавшей по телу Ганнибала, лишь крепче обвил его талию рукой, притягивая ближе. — Что же ты медлишь? Почему не откроешь свой подарок? — прошептал он, не отпуская загадочной улыбки. Ганнибал не сводил взгляда с оберточной бумаги, укрывающей предмет на столе. — Я знаю, что там внутри. Нужды нет его распаковывать. В голосе Уилла прозвучала насмешка, приподнятая бровь красноречиво дополняла ее. — Но ведь я выбирал его специально для тебя. Неужели тебя совсем не мучает предвкушение? — Я, как уже сказал, знаю его содержимое. Уилл склонил голову, и в его голосе проскользнуло что-то хищное. — Знание не отменяет желания, разве нет? Ты ведь всю жизнь преследовал это… ощущение, — он снова прикоснулся к руке Ганнибала, проводя губами по нежной коже. Сердце Ганнибала на мгновение замерло в груди. — Что же это за ощущение? В голосе Уилла зазвучало темное, завораживающее обещание, словно он делился сокровенным секретом. — Тот экстаз, что ты испытал, сожрав ее. Ганнибал застыл, пораженный невидимой силой. «Это ложь», — твердил он себе, но гнев будто испарился, оставив лишь странную пустоту. Сознание мутилось, мысли отказывались складываться в четкую картину. Виной всему был Уилл, превратившийся в податливую, безвольную марионетку в его руках. Он прижимался к нему, уткнувшись лицом в живот, вознося мольбу через нежный поцелуй ладони. Позволял Уиллу ласкать его пальцы языком, смакуя каждый кончик с неутолимой жаждой. Ганнибал невольно подался вперед, позволяя скользнуть пальцем по бугристой поверхности нёба, ощущая близкое присутствие костей, скрытых у основания носа. Гладкая влажность его рта… пленила, отвлекая от всего на свете. Уилл издал стон, полный наслаждения, будто вкушая изысканный деликатес. В этом состоянии — расслабленном и безмятежном — он был невероятно притягателен. Когда он слегка потерял равновесие, Ганнибал бережно поддержал его за затылок, ощущая тяжесть его черепа в своей ладони. Волна жара опалила пах Ганнибала, поднимаясь к животу и растекаясь по внутренней стороне бедер. Сначала он принял это за возбуждение, но, взглянув вниз, увидел лишь напряжение, лишенное всякого удовольствия. Это был чистый, неутолимый голод, бушующий против его воли, не поддающийся контролю. Когда Уилл отстранился, его пальцы были влажными от слюны. — О, Боже, я просто таю, — пробормотал Уилл, уже работая над ширинкой брюк Ганнибала. — Хочу, чтобы ты оседлал меня, когда закончишь есть. Ганнибал вздрогнул, ощущая грубые, неуклюжие толчки. Это было так непохоже на плавные, отточенные движения Уилла, и от этого становилось только острее, неистовее. Отсутствие всякой техники напоминало о их первых, полных неловкости ночах, когда Уилл еще робел в его присутствии. Но сейчас он был совершенно спокоен, податлив, почти не сопротивлялся, лишь изредка тихо сглатывал. Вскоре он, казалось, погрузился в дрему, глаза широко распахнуты, но пусты, челюсть расслабленно отвисла. Ганнибал содрогнулся. Просунул большой палец между зубами Уилла, не давая его рту сомкнуться. Коренные зубы, словно капкан, впились в костяшку, причиняя острую боль, в то время как он направлял движения Уилла, дразня миндалины, находящиеся всего в нескольких миллиметрах от шейных позвонков, укрытых в глубине горла. Все казалось нереальным, невозможным. Жесткая щетина Уилла царапала кожу, но внутри он был таким мягким, таким податливым, что возникало нестерпимое желание проникнуть глубже, чем позволяли рамки приличия, чем диктовал здравый смысл. Ганнибал прикрыл глаза, давая волю воображению. Всплыла картина: он ловко вскрывал ампулу анестетика из недр аптечки, затем, скрупулезно фиксируя Уилла ремнями в вертикальном положении, достал ключ-череп. Вот он, вставленный в едва заметную, словно кровавая нить, линию, опоясывающую голову Уилла. Резкий, всасывающий звук — и черепная коробка отделилась от мозговых оболочек, обнажая сокровенное. А после… После началось проникновение. Медленное, выверенное движение, разрывающее тончайшие нити нейронных связей, которыми Уилл сплетал свои мысли, пресекая рождение новых идей. Пульсирующая ткань мозга, пронизанная сетью кровеносных сосудов, набухла, влажная и податливая, чувствовала его вторжение, растягиваясь, чтобы вместить. Ликворные пространства Уилла сузились, заполняясь лишь им одним. Уилл бился в невидимых силках, но бегство было невозможно. Слишком сладко. До исступления волнующе. И Уилл этого жаждал. Он был распахнут, уступчив… И вдруг в сознание закрался червь сомнения: а что, если это тщательно расставленная ловушка? Если Уилл всего лишь искусный актер? Но обратного пути уже не было. Он отдался порыву, и извержение произошло с животной первобытностью, когда член глубоко погрузился в податливые розовые складки. Он был грубее, чем хотел. Уилл, задыхаясь, предпринял жалкую попытку отстраниться, но Ганнибал, железной хваткой вцепившись в его голову, удержал, не обращая внимания на вырванные клочья волос. Опьяненный болью и страстью, Уилл лишь слабо протестовал. Одинокий кашель — и горло послушно согнулось, принимая все. Когда Ганнибал наконец отпустил, губы Уилла влажно блестели, алея от пережитого насилия. Взор его затуманился, он едва держался на ногах, не в силах сфокусироваться на лице Ганнибала. И все же… в этом затуманенном взоре светилось нечто похожее на ангельское обожание. Безупречно красивый. В сравнении с ним член Ганнибала казался грубым и уродливым, застывшим под острым углом. Он нежно стер большим пальцем одинокую слезу, скатившуюся по щеке Уилла. Осквернение святыни. Нестерпимо притягательная смесь. Сейчас он мог сделать с Уиллом все, что угодно. Уилл не смог бы сопротивляться. Возможно, даже не осознал бы происходящего. А может, и получил бы извращенное удовольствие. В этом же заключалась суть, не так ли? Это была приманка. — Сделай это, — прошептал Уилл, едва разжимая губы, взгляд прикрыт томной дымкой. — Если собираешься сделать, то сделай прямо сейчас. Обжигающая волна боли пронзила грудь Ганнибала. Неужели Уилл устал? Устал от него, от постоянного бегства, от необходимости надевать маску на оперных представлениях, которые ему чужды? Но глупая, почти блаженная улыбка на лице Уилла… она говорила об обратном. Нет. Уилл хотел преподнести это как дар. Дать Ганнибалу шанс проявить себя во всей своей полноте. Он бережно обхватил лицо Уилла руками и поцеловал его в приоткрытые губы. Он поцеловал Уилла, чтобы скрыть слезы, застилающие глаза. Он поцеловал Уилла, потому что именно этого он желал больше всего на свете. Не греховного причастия, а тихих бесед в саду после обеда. Неспешных путешествий в Арктику, чтобы вместе изучать весенние полевые цветы. Трудно завоеванных моментов скромного, человеческого тепла. Ганнибал оказался сильнее своих самых темных желаний. Он подумал: как забавно, что я испытываю удивление. Он подумал: вот почему Уилл нужен ему всецело. Отдельным, иным, в другом обличии. Он подумал: как же затащить его наверх? Как уложить в постель? Уилл, казалось, начисто забыл обо всем, что существовало на свете, бесцеремонно лаская зад Ганнибала. Взгляд скользнул вниз… и Ганнибал осознал, что сам отчаянно нуждается в облегчении. Он в последний раз коснулся губами лба Уилла. — Благодарю тебя, Уилл. Хватит. Ты можешь встать. Уилл попытался что-то сказать, но в ответ прозвучали лишь нечленораздельные звуки. — Что ты пытаешься сказать? — поинтересовался Ганнибал, но Уилл вновь погрузился в эйфорическое забытье. На этот раз Уилл не стал сопротивляться, когда Ганнибал помог ему подняться на ноги. Он вцепился в него, ища опору, пока не вернулось равновесие. Ганнибал наслаждался этими мимолетными, почти случайными объятиями, довольствуясь лишь их близостью. Через несколько минут, поднимаясь по лестнице, Уилл, хихикая, волочил ноги по ступеням. Он наклонился к уху Ганнибала и прошептал: — Люблю тебя.