Для хорошего кота и в феврале март

День у Корнея не задался с самого утра. Во-первых, он проспал. Чего с ним давно уже не случалось. А тот факт, что была суббота, ничем не исправил положение, как минимум потому, что в выходные Корней по заведенной привычке вставал даже раньше, чем в будни. Во-вторых, пропало молоко или попросту скисло и теперь годилось только на блины или на простоквашу, но никак уж не для кофе. Поэтому кофе Корней пил черный и страдальчески морщился от каждого горького глотка. Даже традиционные утренние бутерброды с колбасой, которую он ел больше по привычке, чем от большой любви, настроения не исправили, скорее, лишь усугубили некоторое внутреннее беспокойство. Колбаса напомнила ему о вчерашних злоключениях, которых на удивление было не мало. Надо же было так глупо попасться этой малолетней шпане! Сколько раз Кошкин убеждал себя, что с детьми надо держать ухо востро: то за хвост дернут, то против шерсти погладят, не говоря уже о том, что порой попадаются среди них и форменные живодеры. Но кошачья его ипостась зачастую вела себя уж слишком доверчиво и порой легко поддавалась инстинктам. Корней нервно повел плечами, вспомнив, как неприятно оттягивала хвост привязанная к нему консервная банка. Колбаса, которая в кошачьем облике его волновала куда больше, резко показалась ему безвкусной, и он в некотором раздражении отложил недоеденный бутерброд. Февральское утро было морозным и солнечным. Кошкин по-кошачьи сощурился на яркие по-весеннему теплые лучи. Вид из окна уже мало напоминал Корнею пейзажи его детства, да и вряд ли тогда он мог себе представить, что будет вот так вот с высоты наблюдать некогда бескрайние поля родного села. Правда, того села как и тех полей давно уже не было, вырубили и многовековой лес, где он собирал землянику, заковали в железные трубы и спрятали под землю мелкую речушку, где Корней с такими же как он мальчишками ловил лягушек. Теперь все вокруг было застроено многочисленными жилыми домами и шумными дорогами. Москва разрослась до неимоверных размеров, проглотив и абсорбировав прошлое, до которого никому кроме Корнея не было дела. Порой он даже задавался вопросом — для чего помнить что-то настолько древнее, но быстро отметал эти суетные мысли — его отрывистые разрозненные воспоминания служили своеобразным якорем, напоминая о давно избранной им цели. Когда помнишь о том, кем ты был, проще оставаться человеком. Но сегодня подобные мысли Кошкина не одолевали, у него были дела поважнее. Во-первых, нужно было проверить, как идут дела с ремонтом в подвале. Вернее, проверил он еще вчера, но это будучи котом, а сегодня как управдом намеревался сделать выговор начальнику ремонтной бригады — его сотрудники мало того что не соблюдали режим тишины, так еще и нарушали правила пожарной безопасности. Во-вторых, следовало провести воспитательную беседу со вчерашней малолетней шпаной, но так как дети с большой долей вероятности не станут к нему прислушиваться, Корней донесет свои мысли насчет воспитания подрастающего поколения до их родителей, благо он прекрасно знал, в какой квартире вверенного ему дома каждый проживает. Еще следовало провести обход территории, вещь не входящая в его обязанности управдома, но необходимая для соблюдения порядка. А в обеденное время Корней намеревался пройтись по квартирам пенсионеров и напомнить им о сроках передачи показаний счетчиков. Лучше лично проконтролировать это дело, чем потом снова ругаться с ЖЭКом. В общем, день, хоть и начавшийся не очень хорошо, намеревался быть длинным, но плодотворным. Кошкин потянулся, чувствуя легкую скованность в мышцах — сказывалась ночь, проведенная в тесной кошачьей шкуре. Что лишний раз ему напомнило о том, что надо так подгадать время, чтобы прийти к пенсионерке Собакиной и не наткнуться на ее внука. Пусть никому в здравом уме и не придет в голову сравнивать кота и человека, но каким-то внутренним чутьем Корней понимал, что лишний раз попадаться на глаза Александру не стоит. Разговор с начальником бригады напоминал разговор с иностранцем, который вежливо заглядывает к вам в рот и кивает в ответ на любое ваше слово. Прораб иностранцем, в отличие от его работников, не являлся, но всячески клятвенно заверял Кошкина, что обязательно сделает всем выговор и лично проследит не только за выполнением работ в строго отведенное для этого время, но и за соблюдением каких «товарищу управдому» будет угодно правил. По частоте вежливых кивков этот грузный мужчина в наспех накинутой на плечи пыльной строительной робе мог соперничать разве что с китайским болванчиком, с коим его роднила и ушлая хитреца в прищуренном взгляде. То есть веры ему не было никакой. Кошкин же старательно делал вид, что верит прорабу на слово, но все же не преминул напомнить о вероятных штрафах, если на бригаду поступит хоть одна жалоба на неурочный шум или табачный дым. Себе Кошкин сделал мысленную пометку через пару дней снова залезть в подвал и лично все проверить, благо его хвостатая ипостась могла учуять то, чего обычный человек уже вряд ли бы распознал. Беседа с родителями юных живодеров была почти такой же содержательной, как и разговор с прорабом. Родители клялись и божились, что их кровиночка никогда бы такого не сотворила, потому что воспитана в доброте и любви ко всему живому. Когда же Кошкин напирал на тот факт, что детским злодействам есть свидетель, у родителей резко падала красная шторка перед глазами и разговор переходил на повышенные тона, если не сказать угрозы. По мнению родителей, злодеем во всей этой истории становился сам управдом, который вместо своих обязанностей решил клеветать на ни в чем неповинных детей. Только в одной из пяти посещенных Кошкиным семей, где его встретила бабушка одного из оболтусов, стрелок переводить не стали. — Коля! — неожиданно звучно крикнула пенсионерка куда-то вглубь квартиры. Когда ответа не последовало, она пробормотала что-то вроде «опять бананы свои в уши надел» и крикнула еще громче, — Николай! — Ну чего еще… — из квартиры на очную ставку с управдомом все-таки вышел малолетний балбес, в котором Корней тут же узнал нахального атамана вчерашней шайки. — Говори давай, гоняли вчера кота? — если бы Кошкин не знал наверняка, что пожилая дама заслуженный учитель на пенсии, он бы предположил, что она работала в милиции, с такой напористостью она приступила к допросу внука. — Да не трогал я никакого кота, — принялся юлить мальчишка, — это все остальные… Коля не успел договорить, как сухонькая старушка отвесила вруну звонкий подзатыльник. — Больно же! — едва возмутился мальчик и словил еще одну оплеуху. — Не ври тут мне! — на глазах у изумленного Кошкина бабуся божий одуванчик превратилась в седовласую фурию, — отец твой вернется, все ему расскажу. Уж он-то церемониться с тобой не будет! — Не надо отцу! — натурально взмолился Коля, разом теряя всю свою показную браваду. — Я больше не буду… — Громче! — скомандовала старушка. — Я больше не буду! — повторил, насупившись, мальчуган, и пусть в его словах искренности было с гулькин нос, Кошкин все же почувствовал себя в какой-то мере отомщенным. — Чтоб глаза мои тебя не видели! — спровадила внука пенсионерка, а едва тот скрылся в недрах квартиры, пожаловалась Кошкину, — не хватает ему отцовского ремня! А что поделать? Зять мой вечно на работе, бывает и ночью могут вызвать. Дочка все с младшенькой возится — болезная она у нас. Вот Колька и растет без пригляду, как сорняк какой… Он, конечно, троечник и балбес, но совершенно не злой мальчик, — старушка печально вздохнула, пряча взгляд усталых глаз, — вы уж простите его, Корней Сергеевич… Прежнее злорадство, возникшее было в душе Кошкина, быстро испарилось. Раньше, еще до того как выросли на месте его родного села жилые массивы, он знал и замечал куда больше. Теперь же люди со своими проблемами, сами собою запертые в бетонные клетки, становились для Корнея практически недосягаемыми. А ведь были домовые, что пеклись о своих семьях. Они бывало приходили к нему за помощью или советом, когда не могли справиться своими силами. Да где они теперь? Забыты, как ненужный хлам, а может, и вовсе сгинули вместе со своими жилищами — ведь кому сейчас придет в голову приглашать в квартиру домового? Хорошо хоть Корней, в отличие от мелкой нечисти, был волен сам выбирать место своего обитания и априори не мог быть кем-то по незнанию оставлен. Все же коты очень самостоятельные существа! Эта мысль вернула Кошкина к теме его беседы с пенсионеркой. — Вы лучше вашего Колю в секцию какую отдайте. Спортивную. И под присмотром будет и глупостями заниматься перестанет. Да и у вас, Таисия Григорьевна, на себя время появится. В нашем районном клубе Долголетия последнее время появилось очень много интересных программ. Загляните как-нибудь на досуге, — Кошкин вежливо улыбнулся в рыжие усы, — и кстати, — Корней вовремя вспомнил о следующем пункте своей программы, — скоро срок передачи показаний, не забудьте, пожалуйста. На последок поблагодарив пенсионерку за весомый, если не сказать увесистый, вклад в воспитание подрастающего поколения, Корней с ней попрощался, на ходу вспоминая, в каких еще квартирах проживают пенсионеры. Закончив с обходом в первом подъезде, Кошкин с чувством почти что выполненного долга вышел на залитый солнцем двор. Ветер тут же расцеловал его в щеки, растрепал рыжие, отливающие на свету медью, волосы и нагло попытался забраться под распахнутое пальто. Корней зябко повел плечами и намеревался было легкой трусцой пробежаться до следующего подъезда, как его взгляд зацепился за листовку, неровно наклеенную на доску объявлений. Глаза его по-кошачьи сузились, а сам Кошкин скривился — с черно-белого листа на него недовольно смотрела его же кошачья морда с повисшими на шерсти каплями кефира. Вид на фотографии у него был дурацкий. Прежний заголовок «Найден» был жирно перечеркнут, вместо него теперь значилось «Потерялся». Но это было еще полбеды — далее следовала краткая характеристика блудного кота, из которой значилось, что откликается он на имя Рыжик. «Рыжик?! — Кошкин едва не задохнулся от возмущения. — Меня люди боялись и почитали, а он меня Рыжиком обозвал?!» Будь Корней сейчас в кошачьем обличии непременно бы выгнул дугой спину и негодующе бы зашипел на своего черно-белого двойника. Но вместо этого лишь покрылся в раздражении некрасивыми красными пятнами, как и любой другой обладатель рыжих волос. Рука уже сама собой потянулась сорвать так возмутившую его листовку, но замерла, едва коснувшись непроклеенного уголка. Кошкина окликнули, а он так надеялся сегодня, — а желательно вообще никогда, — не пересекаться с обладателем этого голоса. Но попытка прикинуться глухим не возымела успеха. — Простите! — громче повторил Собакин, вынуждая Корнея обернуться. Растрепанный, запыхавшийся Александр мало чем напоминал свое вчерашнее героическое я. Впору было его пожалеть, таким взволнованным, практически несчастным, он выглядел. Особенный трагизм его лицу придавал след от кошачьих когтей на переносице. — Вы тут кота не видели? — Сбежал? — вопросом на вопрос флегматично ответил Кошкин. Плечи Собакина опустились, и он сделался еще печальнее, чем был до этого. — Как сквозь стену прошел… «Ну, положим не через стену, а через форточку», — мысленно поправил его Корней, а вслух добавил: — Рыжий такой? С темным пятном под носом? Услышав знакомые описания, Собакин было воспрял духом, усталые глаза его даже загорелись надеждой. — Нет, не видел, — как отрезал Корней, воочию наблюдая крушение чаяний Собакина. Глаза того вновь потухли, хрупкая надежда сменилась горьким разочарованием. Почувствовав себя достаточно отомщенным за вчерашние водные процедуры и дурную фотографию в объявлении, Кошкин собрался было быстро ретироваться, но Собакин ухватил его за рукав пальто. Корней недоуменно вскинул бровь. — Извините, — моментально сконфузился Александр, выпуская ткань из пальцев. — Вот, возьмите, пожалуйста, листовку. Если кот на глаза вам попадется, вы тут же мне наберите — внизу мой телефон. Кошкин вгляделся в стройный ряд цифр, впрочем, не утруждая себя запоминанием. Собственная кошачья перепачканная кефиром морда вдруг поглядела на Корнея с укоризной. — Особенный этот кот, что ли… — пробормотал себе в усы Кошкин, а Собакин словно и ждал за что бы зацепиться. — Очень! — воодушевился он, — очень особенный! Вы бы видели его глаза. Никогда таких умных глаз у кошек не видал, да разве что… — Собакин вдруг осекся, до пристали вглядываясь в лицо Корнея. — …на ваши вот похожи, — окончил он и тут же смутился собственных слов, — дурость сказал, извините. Корней оторопело заморгал, не до конца понимая, как реагировать на сравнение по сути с самим же собой. Воцарилось неловкое молчание. Собаки, не зная как завершить зашедший в тупик разговор, казалось, конфузился все больше. Кошкин вздохнул и снисходительно указал ему выход из сложившейся ситуации. — Обязательно сообщу, если увижу «вашего», — выделил он с некоторой долей издевки, — кота. А теперь прошу меня извинить, мне нужно идти. — Да… да, конечно… — засуетился Собакин и стал перекладывать стопку листовок из одной руки в другую, явно намереваясь протянуть ладонь для прощания. При этом, судя по растерянному выражению его лица, он не обладал достаточной уверенностью в том, будет ли этот его жест уместен. Корней не стал дожидаться момента, когда на его горе-спасителя снизойдет очередное откровение, и, развернувшись, попросту отправился по намеченному ранее маршруту. «Рыжик! — мысленно фыркнул он, пытаясь нащупать внутри себя прежнее раздражение и не находя его, — никакой фантазии…» У Собакиной пришлось задержаться. Вернее, Корнея настойчиво удерживали. Лизавета Петровна не могла отпустить гостя без положенного по ее мнению обеда или хотя бы чая. — Корней Сергеевич, голубчик, да проходите же, — пенсионерка всплеснула руками и, подхватив Кошкина под локоть, с удивительной для ее хрупкой комплекции силой потянула в сумрачную прихожую, где жарком воздухе витал запах свежей выпечки. Тонкий кошачий нюх Корнея безошибочно определил начинку недавно вынутых из духовки пирогов — один был рыбный, второй с яблоками. — Ну, если только на минутку, — сдался без боя управдом и, поглощенный мыслями о будущем угощении, споткнулся обо что-то, пребольно ударившись голенью. — Сильно ушиблись? — Собакина усадила Корнея на банкетку и поспешила включить свет. При должном освещении коварное препятствие оказалось ничем иным, как громоздкой пластиковой переноской. — Сказала ж ему: не бросай где попало, неровен час кто-нибудь ноги себе переломает, — запричитала старушка, не зная куда деть проклятый ящик, — нет же! Бросил и убежал! — Вы, я вижу, питомца решили завести? — растирая ушиб, для проформы поинтересовался Кошкин. — Да нет же, — отмахнулась Собакина, пристраивая переноску на банкетку аккурат рядом с Корнеем. От столь близкого соседства Корнею стало несколько не по себе. Тем более подразумевалось, что это пластиковая тюрьма одиночного заключения приготовлена была по его кошачью душу. — На кой мне этот питомец! Я если не в Долголетии, то на даче. Это Сашка, внук мой, притащил вчера кота с улицы. Сегодня собирался к себе увезти, а кот возьми да сбеги. Теперь вот носится по всему району, объявления расклеивает… Сдался ему этот кот! — тут Собакина опомнилась, — ой, а чего это мы все в прихожей. Давайте-ка проходите на кухню, а то пироги стынут. Выдав управдому дурацкие потертые тапочки, пенсионерка, больше не принимая возражений, увлекла Кошкина на кухню, где усадила гостя за стол. Она даже не подозревала, что еще вчера под этим самым столом ее внук потчевал Корнея кефиром. Сегодня же кефира ему не предложили, взамен налили полную чашку чая со смородиновым листом. — Какой вам больше нравится? — Лизавета Петровна приподняла края полотенец, под которыми скрывались румяные пироги. Побрезговав до поры до времени яблочным, Кошкин безошибочно указал на рыбный. Пенсионерка оживилась: — Сашка мой страсть как любит рыбные пироги. А вот в детстве его от сладкого было не оторвать, — она отрезала от пирога солидный исходящий паром ломоть и положила на тарелку перед Кошкиным. Рыбный запах щекотал ноздри, Корней в предвкушении, будто кот на солнцепеке, сощурил глаза, — бывало только достанешь из духовки, а половину уже как корова языком слизала… Сегодня, думаю, дай внука порадую, а то из-за этого кота с утра ходит словно в воду опущенный. Даже парой слов не перекинулись — ускакал со своими объявлениями, — Собакина со вздохом села за стол и принялась звонко размешивать сахар в своей чашке, — но ничего, набегается, потом поест и, авось, успокоится. Понадеявшись, что тема сама себя исчерпала, Корней принялся выковыривать рыбу из теста. Все же пирог занимал его куда больше, чем обсуждение его кошачьих неурядиц и вовлеченность в них Александра. Честно говоря, он предпочел бы и вовсе, чтобы эта тема не поднималась, но о своем непосредственном участи во вчерашних событиях знал только он один, поэтому приходилось изображать мало-мальский интерес. Образовавшуюся паузу тут же заполнил тихий звон бьющейся о стенки чашки ложки. В приоткрытую форточку в квартиру заглядывала приближающаяся весна. Солнечный луч, прорвавшись между всколыхнувшихся занавесок, янтарной полосой лег на накрытую клеенкой столешницу. Кошкин молча пил чай и несомненно радовался наступившему молчанию. — Корней Сергеевич! — от внезапного этого восклицания управдом поперхнулся, — вы же наверняка знаете, у кого у нас в доме собачки там, кошечки… Может, потерял кто кота? — Если и потерял, то мне не докладывались, — уклончиво ответил Кошкин. На самом деле он был в курсе не только всех проживающих в доме людей, но и осведомлен об их питомцах. В особенности о собаках. Собаки волновали Корнея больше всего. Наиболее раздражающим был шпиц с третьего этажа второго подъезда. Вроде, маленькая собака, но в своем кошачьем обличии Корней уже знатно от нее натерпелся. Да и в человеческом тоже. Этот белый тявкающий шарик с писклявым лаем вечно бросался ему в ноги, стоило случайно пересечься на улице. Хозяйка его, Екатерина, утверждала, мол, уж очень Кошкин собаке понравился и вообще она так играет. Кошкин же был убежден в обратном и старался не попадаться «игривой» шавке на глаза. Собакина громко вздохнула, возвращая Корнея из его пространных размышлений. — Вот был бы этот кот чейный, все проще бы было… — А может, он свой собственный, — фыркнул Кошкин несколько обиженно и добавил, — кот в смысле. — Так вот этого я и боюсь! — всплеснула руками пенсионерка, — Саша ж тогда не успокоится, пока не найдет и домой не притащит. Вчера вон час того кота намывал, половину моего шампуня на него извел, весь исцарапанный вышел — живого места нету, зато, говорит, глаза человеческие, умные! Знаем мы таких умных, рассаду опрокидывают и гадят потом везде! Кошкин промолчал, но внутренне оскорбился. Рассаду он не трогал да и гадить даже в отместку за водные процедуры не собирался, не настолько уж он мелочный. Громко хлопнувшая в прихожей дверь застала Кошкина врасплох и он замер, так и не донеся вилку до рта. Собакина же весьма резво для ее возраста подскочила, засуетилась. — Это, наверное, Сашенька! — радостно воскликнула она, поднимаясь навстречу звукам чужого присутствия. И в самом деле, звон ключей, шуршание куртки быстро обернулись Александром. Он усталой обреченной походкой брел не глядя по короткому тесному коридорчику, увлеченный содержимым продуктового пакета, чей заманчивый шорох будил в Кошкине дурные кошачьи наклонности. — Ба, твоего кефира не было, я взя… — Александр замолк на полуслове. Заметив наконец-то гостя и узнав в нем недавнего знакомого, он вдруг расплылся в глупой улыбке. — Здравствуйте! Несмотря на желание прикинуться ветошью, Кошкину пришлось делать хорошую мину при плохой игре. Он встал из-за стола, отряхнул с брюк возможные крошки и пожал протянутую Александром руку. — Сашенька! — вклинилась в молчаливое противостояние пенсионерка Собакина, — это Корней Сергеевич, наш Управдом! — Кошкин, — представился Кошкин, пожимая сухую ладонь. — Собакин, — излишне восторженно отозвался Александр, сильно встряхивая их сомкнутые руки, — очень! Очень рад! — Взаимно, — выдавил из себя Корней, хоть радости от этой внезапной очной ставки и не испытывал. Тем временем Собакин, не выпуская мягкой Кошкинской ладони, продолжал: — Мне бы очень пригодилась помощь управдома, — подчеркивая значимость своей просьбы, Александр опустил вторую ладонь на их сомкнутые руки, тем самым заключая Кошкина в своеобразный капкан. И глаза у Александра сделались до того по-собачьи просительные, что Кошкин на мгновение подумал, что перед ним такой же как он перевертыш. Но едва потянув носом воздух, он от этой идеи отказался — псиной не пахло, — понимаете, у меня кот… Договорить ему не дала бойкая пенсионерка: — Да отстань ты от человека! — подперев руками бока, воскликнула Собакина, — дай хоть поесть ему спокойно! Корней Сергеевич, голубчик, не слушайте вы его. Давайте я вам ещё пирожка положу? Но Корнея уже не особо увлекали ни душистый чай, не расковырянный им самим пирог. Главным его желанием теперь было как можно скорее покинуть излишние гостеприимную квартиру. — Спасибо за угощение, но я, пожалуй, пойду, — вежливо отозвался он. — Мне ещё несколько квартир надо обойти. — Давайте я вам хоть с собой пирогов заверну! А то знаю я вас, холостяков, одними бутербродами небось питаетесь, — с этими словами Собакина покосилась на внука, и под ее укоряющим взглядом Александр потупился. — Саша, достань мне судочек… — Вы очень добры, но не надо… — Кошкин попытался было остановить чужой альтруизм, но Лизавета Петровна уже виделась сама себе как несокрушимая продовольственная машина, на пути которой встал одинокий и явно голодный управдом. С необычайной резвостью пенсионерка принялась нарезать пироги. В итоге судочков вышло не один и не два. — Я вам ещё котлеток положила, — улыбалась Собакина, вручая Корнею увесистый пакет. — Ну куда мне столько… — тихо и даже как-то смущённо пробормотал Кошкин в усы. — Всё своё, домашнее, свежее… вот вернетесь — чаю попьете. А вечером, глядишь, и котлетку себе погреете… — Собакина с такой материнской нежностью посмотрела Корнею в глаза, что тот не нашел в себе сил отказаться и смиренно принял пакет со съестным. — Саша! — едва ситуация разрешилась в ее пользу, пенсионерка мгновенно переключила внимание на своего внука, — и чего ты встал столбом? Проводи гостя. Уже в прихожей, Александр вежливо держал выданный бабушкой пакет и терпеливо наблюдал за тем, как Кошкин зашнуровывает кроссовки. Когда же тот надел пальто, Александр будто бы замялся и, по-отечески прижимая к груди теплый сверток, не спешил открывать дверь. — Все же насчет кота… — снова вперив в Кошкина щенячий взгляд, пробасил он, — нет ли в подвале или на чердаке лазов, куда он мог бы забраться? Кошкин прищурился. Были лазы: и на чердаке, и в подвале, и он действительно с помощью них забирался в помещения, но другим знать об этом не стоило. — Все технические помещения закрыты, — безапелляционно отрезал Корней. И протянул руку, молчаливо требуя выданный ему провиант. Собакин на автомате пожал чужую ладонь. — Пакет, — не меняясь в лице, уточнил Кошкин. Собакин смутился, выпустил ладонь и водрузил на нее сверток. — Извините, — пробормотал он излишне робко, что никак не вязалось с тем образом, который уже составил в своей голове управдом. — Вам следовало согласовать размещение объявлений, — Корней не удержался от того, чтобы ввинтить шпильку. И снова ему на мгновение показалось, что будь Александр перевертышем подстать своей фамилии, то он бы непременно виновато заскулил и накрыл морду лапами. Кажется, он снова извинился, куда тише, чем в прошлый раз, но все же. Удовлетворенный, Кошкин сжалился, — на первый раз я вас прощаю и листовки ваши не сниму. Но чтобы больше никакого самоуправства. Ободренный прощением, Собакин поднял полный восторженной благодарности взгляд на Корнея. — Спасибо, — он улыбнулся. Кошкин ответил легким кивком и так же молча указал глазами на запертую дверь. Собакин спохватился, — ах, да! Заскрежетал дверной замок, в прихожую ворвалась сырая февральская прохлада, разбавляя собой теплый домашний дух. — Приятного аппетита, — вместо прощания сказал Собакин. Кошкин ничего не ответил и, как казалось ему, неспешно принялся подниматься на следующий этаж — что-то ему подсказывало, что если он останется ждать лифт, то Александр так и будет сверлить его этими своими синими дружелюбными глазами. Едва сменился лестничный пролет, Кошкин смог расслабить плечи и разжать слишком крепко сжавшиеся на пакете с едой пальцы.