Для хорошего кота и в феврале март

Пандемия застала врасплох всех, кроме Кошкина, который, казалось, давно ждал чего-то подобного. А возможно, он и в самом деле предчувствовал надвигающуюся угрозу, поэтому был готов заранее и, как и раньше, со всем пылом встал на защиту вверенного ему дома. То, что думали жильцы о такой чрезмерной заботе с его стороны, Корнея мало волновало. Его вели вперед долг и им же самим возложенная на собственные плечи высшая миссия. Поэтому большую часть карантина он провел в кошачьей шкуре — а как иначе в сложившихся обстоятельствах совершенно легально бдить за порядком? Днем и ночью можно было наблюдать деловито расхаживающего по двору кота. У жильцов и их нарушающих карантин гостей даже появилась своеобразная примета: если встретишь около дома рыжего кота, то обязательно после нарвешься на управдома и штраф. Вездесущность Кошкина поражала абсолютно всех, но никому и в голову не приходило, что вредный кот и не менее вредный по их мнению управдом одно и то же лицо. Но если днем появление управдома еще можно было объяснить банальной человеческой логикой и дотошностью Кошкинского характера, то ночью не помогли бы никакие оправдания. Поэтому ночью Корней лишь наблюдал, благо кошачье зрение и нюх в этом помогали. И если сначала Кошкин считал, что на нарушениях он будет ловить безалаберное по большей части молодое поколение, то позже он сильно переменил свое мнение. Город засыпал и просыпались резвые для своих лет пенсионеры, в которых на старости лет ожила неуемная тяга к авантюризму. Одной из самых злостных нарушительниц оказалась Алевтина Арсеньевна из 14-ой квартиры. Тихая скромная бабушка, которая в прежние времена еле-еле ходила тяжело опираясь на клюку, теперь, несмотря на всевозможные риски, повадилась весьма подвижно осуществлять ночные променады. Каждую среду в своем животном обличии Кошкин неизменно встречал ее у мусорных контейнеров. Худая как тростинка, в стеганном линялом пуховике и вязаной шапке с помпоном — как всегда без маски и перчаток — Алевтина Арсеньевна бодро вышагивала по узкой тропинке, держа в руках переполненное ведро. Кошкин, едва заметив ее появление, быстро покинул свой наблюдательный пункт и преградил ей дорогу. — Ой! — вздрогнула пенсионерка, но, вглядевшись сквозь толстые линзы очков в знакомый рыжий силуэт, тут же расслабилась, — напугал меня, окаянный. Кошкин фыркнул и демонстративно сел посреди тропинки, не мигая уставившись на старушку. — Ну и чего ты уставился? — Алевтина Арсеньевна попыталась было обойти кота, но он ловко перебежал и вновь рыжим шлагбаумом встал на ее пути. — Да ну тебя! — шикнула старушка и даже воинственно притопнула ногой. «Поздний март, а она в тапочках», — мысленно посетовал Кошкин, разглядывая узор на толстых шерстяных носках поверх хлопковых чулок. Не восприняв угрожающие действия пенсионерки всерьез, Корней восклицательным знаком поднял хвост и издал невольное мяу, вновь буравя нарушительницу зелеными глазищами. — Вот же ж привязался! — ворчливо отозвалась Алевтина Арсеньевна, но, поставив ведро на снег, принялась шарить по карманам и вскоре достала сложенную вчетверо марлевую маску. — Доволен? — толстые стекла очков делали ее сердитые подслеповатые глаза комично большими, что портило весь эффект. Но Кошкин не двинулся с места, лишь сильнее распушился на ночном морозе. — Ой все! — пенсионерка махнула рукой, но все-таки полезла в другой карман за варежками. — Нате, получайте! — она продемонстрировала коту полную экипировку и только тогда Корней позволил ей пройти к контейнерам. Сам же он шел рядом и следил за каждым ее движением, пока она выбрасывала мусор. — Ну что, начальник, теперь доволен? — спросила она на обратном пути. Кошкин в ответ потянулся к ее ноге и потерся теплым боком — тем самым выражая свое одобрение. — Вредный же ты котище, — едва ли не по-девичьи рассмеялась пенсионерка. И Кошкин вспомнил ее молодую, еще вчерашнюю студентку, которая въехала с таким же как она юным мужем в недавно отстроенный дом. Вопреки морщинам, избороздившим ее лицо, она улыбалась по-прежнему ярко. Кошкин позволил ей погладить себя по голове — пушистая варежка ласкающе прошлась по его хребту, как прежде пробегала по рыжей шерсти нежная девичья ладонь. — Жил тут раньше такой же котище, — вдруг поддавшись ностальгии, сердечно пробормотала она, — небось твой прадедушка. Да и я через месяц-другой прабабушкой стану. Дожить бы… — она поглядела невидяще куда-то вверх мимо фонаря, желтый свет которого преломился в линзах ее очков, и Корней заметил как увлажнились старческие глаза. Кот боднул ее лбом в голень, призывая не стоять на морозе. — Иду я, иду, — улыбка снова расцвела на ее тонких губах, — заболтал ты меня! У самого подъезда она вдруг остановилась и обернулась на своего рыжего сопровождающего: — А может, ко мне пойдешь, а, хулиган? — позвала Корнея старушка, но кот, словно не услышав вопроса, уселся на подернутый инеем асфальт. Алевтина Арсеньевна покачала головой, — ну, гуляй тогда. Кошкин убедился, что за пенсионеркой закрылась дверь, и только когда в ее окнах зажегся тусклый свет, засеменил дальше — проверять другие «проблемные точки». Не выпуская из памяти улыбающийся образ юной студентки в ситцевом платье, Корней думал, что днем стоит повторить для жительницы квартиры номер 14 инструктаж и купить ей нормальные СИЗы — варежки да марля одна профанация, а ей еще правнуков нянчить.

***

Март казался бесконечным, апрель пролетел незаметно и вот наконец май разорвал цепи затянувшегося карантина. Кошкин, хоть и полезно занятый все эти месяцы, впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Его жильцы изрядно помотали ему нервы. Чего только стоили раздражающие курьеры и волонтеры! Курьеры раздражали его тем, что, несмотря на карантин, горуправа разрешила им беспрепятственно рассекать по городу. И Кошкин считал это личным оскорблением — именно так, по его мнению, вирус и распространялся. Волонтеры же вызывали противоречивые чувства: с одной стороны, они поступали незаконно и пренебрегали правилами (и Кошкин с чистой совестью сдал парочку безмасочников участковому), с другой — действовали ради благородной цели и от чистого сердца. Повлиять ни на первых, ни на вторых Кошкин не мог и оттого только больше раздражался, что отражалось на его и без того чудаковатом для людей поведении. А когда Корней не мог совладать со своими эмоциями, привычные ему превращения выходили из рук вон плохо. То звериная натура брала верх — и тогда он с азартом гонял по подвалу расплодившихся там крыс, а потом мучился несварением в человеческом облике. То превращение оказывалось неполным. Один раз даже дошло до абсурда: переживая за госпитализированную пенсионерку Собакину, он целую неделю проходил с кошачьими ушами, которые приходилось прятать под старомодной фетровой шляпой. К счастью, все закончилось донельзя благополучно: Лизавета Петровна выздоровела, май принес тепло, а звериные уши наконец исчезли. Но карантин оставил неожиданное наследство — Кошкин всерьез пристрастился к своим кошачьим обходам и теперь с трудом отказывал себе в таком маленьком удовольствии как лишний раз пробежаться по двору на четырех лапах. Малолюдные дворы, отсутствие шумных детей (все сидели на дистанционке) и тот факт, что Лизавета Петровна, прихватив рассаду, уже неделю как уехала на дачу (а значит, встречи с ее внуком тоже можно было не опасаться) — что могло быть лучше для кота, который гуляет сам по себе? Солнце грело спину, ветер шевелил рыжую шерсть, а под лапами предательски скрипела тонкая ветка. Корней и сам не понял, как оказался на дереве: то ли взыграл звериный азарт, то ли захотелось занять более удобную наблюдательную позицию. Увы, удобством тут и не пахло, да и воробей (конечно же, коварно заманивший его на недосягаемые высоты) с ехидным чириканьем упорхнул, едва Кошкин оказался достаточно близко. И если путь наверх показался Корнею довольно легкой задачей, то со спуском возникли некоторые проблемы. «Начерта я вообще сюда полез? — мысленно ворчал он, старательно не глядя вниз, где в метрах трех под ним шелестела трава. — Впрочем, — продолжал рассуждать Кошкин, — если найти более устойчивое положение, то можно дождаться ночи и спуститься по-человечески». План был надежен как швейцарские часы, за тем исключением, что на дворе стоял солнечный майский полдень и ждать придется довольно долго. Был еще несколько постыдный вариант — позвать на помощь. Не желая сидеть до ночи и бояться пошевелиться, Корней с горем пополам переступил через свою гордость. Раздосадованный кошачий вопль смешался с шумом молодой листвы и остался без ответа. «Что ж, — подумал Кошкин, — я попытался». Осторожно перебирая лапами он принялся пятиться назад. Воробей, что недавно ловко ускользнул от кота, издевательски вернулся на свое прежнее место. «Вот же ж вредная мелочь!» — недовольно загудел Корней, лупя хвостом окрестные ветки. Он прищурился и подсобрался. Свалиться с дерева по глупости — это обидно, а вот прыгнуть, чтобы схватить пернатого наглеца — это уже весьма осмысленно и даже звучит героически. Не успел Кошкин достаточно обдумать эту мысль, как внизу вдруг что-то хрустнуло. Спугнутый треском воробей в очередной раз упорхнул, опять оставляя кота в дураках. Корней перевел возмущенный взгляд на источник шума. Прямо под деревом, щурясь на майское солнце, стоял Собакин. И не было сомнений в том, что пришел он заприметив рыжую фигурку, а не ради любования раскрывшимися почками. — Черт возьми! Рыжик! — как-то излишне восторженно крикнул Александр. «Рыжик? Опять?! — от возмущения Кошкин едва не соскользнул с импровизированного насеста, — только тебя тут не хватало!» Но падать было нельзя. Он лишь глубже вонзил когти в ветку и издал сердитое мяу, что должно было означать «Уйди, противный», но прозвучало, скорее, как «Помогите, я идиот». Ободренный реакцией, Александр только шире улыбнулся. — Эх, ты, охотник! Слезть не можешь? — Собакин не преминул напомнить о неудавшейся охоте, и Кошкин скривился, что на кошачьей морде отразилось в виде недовольного оскала. Собакин рассмеялся и примирительно протянул руки. — Давай, прыгай! В ответ Корней снова попятился к стволу. Спасению, избавляющему его от необходимости торчать до ночи на дереве, он был вполне себе рад, но вот фигура спасителя его отнюдь не радовала. — Ну давай же! — повторил свой призыв Александр. К вящему раздражению Кошкина улыбка на его бородатом лице только ширилась. Тоненькая веточка, пришедшаяся аккурат под левую заднюю лапу, хрустнула и надломилась, да так неожиданно, что Кошкин, оступившись, едва не свалился и неуклюже повис, судорожно перебирая в воздухе задними лапами. Выбор был невелик: либо попытаться забраться обратно (и не факт, что попытка эта оказалась бы удачной), либо прыгнуть. Как говорится, из двух зол выбирают меньшее — и Кошкин прыгнул. Извернувшись в полете, он растопырил когти и приземлился прямиком на Собакина. Тот едва удержал равновесие, но все же подхватил свалившегося на него кота. — А ты, дружок, кажется тяжелее стал… — усмехнулся Александр, взвешивая кота в ладонях, как арбуз на базаре. «Тебя не спросил», — возмущенно заворчал Корней и попытался вырваться. Но Собакин держал его крепко и уверенно, словно предвидел каждое движение. — Тише, тише… — Собакин раз-второй провел широкой ладонью по кошачьему загривку и рыжее тельце предательски затрепетало. Кошкин с ужасом поймал себя на том, что льнет к человеческому теплу. Возмутившись собственным поведением, Корней предпринял очередную попытку извернуться в кольце чужих рук, но побег был пресечен на корню — Собакин прижал кота к груди — нежно и надежно. Кошкин слышал, как под его кожей размеренно бьется сильное сердце, и удивился тому, что его, напротив, зашлось как сумасшедшее. — На этот раз ты от меня не сбежишь, — прошептал Александр и прижался губами к рыжей шерсти между ушей. Смутившись этой внезапной нежности Корней затих. — Пойдем домой.

***

В квартире Собакиной пахло душным теплом и недельной пылью. Собакин опустил кота на банкетку, а сам, быстро разувшись, прошел на кухню. Корней засеменил следом. Скрипнула задвижка — Александр открыл форточку — и свежий воздух ворвался внутрь, всколыхнув занавески. Кошкин, учуяв запах свободы, одним прыжком ловко вскочил на стол и только примерился вторым добраться до подоконника, как Собакин подхватил его под живот, вновь прижимая к груди. — Э, нет, мой хороший, — перехватив кота одной рукой, Александр погрозил ему пальцем, — так дело не пойдет. Кошкин недовольно сощурился, завертелся ужом и чебурахнулся на пол. Чем вызвал у Собакина смешок. — Тело кошки — грация картошки, — прокомментировал он, но с таким умилением, что оскорбиться как ни крути не получалось. «Сам ты картошка», — фыркнул Корней и, горделиво задрав хвост, прошествовал в гостиную. В этой комнате время остановилось еще в 80-е. Первой в глаза бросалась, конечно же, югославская стенка. Напротив стоял чуть более современный диван, накрытый жаккардовым покрывалом. Ближе к окну — продавленное кабинетное кресло, а рядом торшер с оранжевым абажуром. На полу лежал обязательный шерстяной ковер, кое-где уже выцветший и потертый, но тем не менее было заметно, что Собакиной он по-своему дорог — Корней не раз видел, как зимой пенсионерка выносила этот памятник ушедшей эпохе во двор и, не без труда развесив тот на турнике, долго охаживала его хлопушкой. Но, видимо, этой зимой ковру удалось избежать чистки — Кошкин громко чихнул, едва ткнулся в него носом. Александр тут же одним движением подхватил кота на руки и перенес на диван. Корней чихнул еще раз, для проформы. — Будь здоров, — улыбнулся Собакин, оставляя Кошкина в некоторой растерянности. Но длилось его замешательство не долго. Пока Александр копошился у окна, Кошкин перебрался на спинку дивана — с новой позиции открывался лучший вид на все пространство комнаты. Корней разглядел и содержимое гостиного гарнитура. Как и положено, в нем громоздились многотомники книг, фотографии в рамках и парадный сервиз, который наверняка уже много лет как не использовался по назначению. В самом сердце югославской стенки стоял огромный плоский телевизор, кричаще современный на фоне ретро-интерьера. Он казался чужеродным, и даже кружевная салфеточка, наброшенная сверху, никак не могла исправить этот диссонанс. «Лизавета Петровна, вы лицемерка», — подумал Кошкин, представляя, как пенсионерка ругает молодежь и современные технологии, а сама тайком смотрит сериалы в Full HD. Корней покосился на Собакина, который отворил еще одну форточку и, на время позабыв о своем пушистом госте, со сложным выражением лица поливал недавно распустившуюся герань. «Ларчик просто открывался», — хмыкнул Корней, решив воспользоваться моментом. Пока Собакин был увлечен цветочными горшками, Кошкин тихо перебрался на соседнее кресло и уже приготовился было сделать рывок к приоткрытой форточке… как вновь оказался на руках у Александра. — И на минуту нельзя оставить! — пожурил кота Собакин, — пойдем-ка, дружок, со мной. Корней вздохнул — видимо, так просто свой февральский побег повторить не удастся. В спальне царил полумрак, пахло лавандой и старостью. На подоконнике, скрытые плотными шторами, ровными рядами стояли фиалки. К ним-то и направился Александр. — Смотри какая красота, — он продемонстрировал коту многочисленное цветочное богатство. Корней не впечатлился и скептически покосился на Собакина, чьи активные попытки завести беседу с котом вызывали сомнения в его душевном здоровье. Взгляд Корнея снова упал на фиалки. «Интересно, если я понадкусаю половину, как долго и в каких красках Лизавета Петровна станет распекать внука?» — не без злорадства подумал Кошкин и даже потянулся лапой к одному из близко стоящих горшочков. Но маневр не удался — Александр усадил кота на кровать и вновь погрозил ему пальцем. «Да не больно-то и хотелось» — фыркнул Корней и деланно стал вылизывать те места, где его касались чужие руки, впрочем, взгляда от Собакина он не отвел, наблюдал исподтишка, как тот, видимо, сверяясь с инструкциями от бабушки, колдует над цветами. Столь бережное и внимательное отношение казалось Кошкину странным и никак не вязалось с тем легкомысленным образом, что Корней составил в своей голове. Когда с поливом было покончено и тяжелые шторы снова отрезали от комнаты дневной свет, Собакин сел рядом с котом. Печально скрипнул матрац, Кошкин насторожился. — Ты, наверное, голодный, — Александр попытался погладить кота, но тот ловко увернулся от чужой ладони. — Экий ты недотрога! Собакин широко улыбнулся и, не позволив коту спрыгнуть с постели, взял того на руки. «У меня вообще-то лапы есть», — возмутился для проформы Корней, но вырываться не стал. В душе он уже лелеял план, как из вредности будет воротить нос от любой предложенной Александром еды, если та вообще найдется в уже неделю как пустующей квартире. Но Александр, казалось, был заранее готов любой ситуации: на кухне нашлись и кошачьи консервы нескольких видов, и пакет сухого корма, и даже специальные мисочки. Кошкин скривился от подобной предусмотрительности — мысль о том, что Собакин за прошедшие месяцы ни на мгновение не терял надежды вновь найти «своего Рыжика» неимоверно его раздражала. Пусть для звериного нюха что консервы, что сублимированное нечто пахли весьма аппетитно, Корней нарочито пренебрежительно отвернулся от мисок — он и думать не хотел, из чего на самом деле состоит весь этот корм. — Привереда, — хмыкнул Собакин, впрочем, ничуть не расстроившись. В морозилке обнаружился кусок курицы — пара минут в микроволновке и перед Корнеем появилось блюдечко с неровно порезанным мясом. «Вот же ж зараза!» — подумал Кошкин. Собакин присел на корточки и выжидающе уставился на кота. Корней под этим пристальным взглядом почувствовал себя весьма неловко. Александр чуть подвинул к нему блюдце, приглашая есть. «Черт с тобой!» — Кошкин сдался. Завтрак был давно, а помирать с голоду не входило в его планы. — Вот и славно, — Собакин похлопал кота по рыжему боку и поднялся на ноги, — лопай давай, а я пока тебе туалет сооружу. К ужасу Корнея тем, что под словом «туалет» подразумевал Александр, оказались пеленки. «Не дождешься!» — мысленно фыркнул Корней, наблюдая, как Александр стелет в коридоре эти унизительные квадратики, а после жестами пытается донести до кота их сакральное значение. Собакин заметив перекошенную, явно не от удовольствия, морду кота вздохнул. — Сегодня только так, — попытался оправдаться он, — завтра куплю тебе нормальный лоток. «Завтра меня здесь не будет», — всем своим видом ответил ему Кошкин, обходя по широкой дуге оскорбительную для него инсталляцию. Остаток дня Корней всеми силами старался улучить момент, когда Александр отвлечется, чтобы добраться до любой открытой форточки. Но каждая попытка улизнуть пресекалась мгновенно — Собакин то след в след ходил за котом, то моментально подхватывал на руки. И если по началу Корней всячески пытался избавиться от чужой хватки, не стесняясь использовать ни зубы, ни когти, то после очередной неудачи осознал всю бесполезность этой затеи и покорно терпел даже почесывания за ухом. И тогда случилось немыслимое. Кошачье тело самым наглым образом предало его. Легкая дрожь от чужих прикосновений сменилась теплыми искрами. Яркие, они разбегались от загривка дальше по хребту, вынуждая то прятать, то выпускать когти. И наконец… Звук, глубокий и вибрирующий, вырвался из груди без спроса. Услышав себя, Кошкин оцепенел, но остановиться уже не мог — мурчание становилось только громче, словно внутри маленького пушистого тельца кто-то завел дизельный мотор. — Ах ты маленький трактор! — с умилением выдал Александр и уже в две руки принялся чухать «Рыжика» за ушами. «Это уже домогательство!» — возмутился Кошкин… но его голова сама подставлялась под теплые ладони. Собакин улыбнулся: — Я знал, что мы подружимся. «Черт возьми!» — чувствительное кошачье тельце млело от прикосновений и с каждым новым поглаживанием Корнею было все сложнее сопротивляться. «Я влип».

***

Темнота в комнате была густой и теплой. Тихо тикали ходики, с ними в такт дышал спящий Собакин. Его рука, тяжелая расслабленная, все еще лежала на рыжей шерсти Кошкина, прижимая того к дивану. Кошкин замер, лишь изредка подергивая кончиком хвоста. Он терпеливо ждал почти час, пока дыхание Александра не стало глубоким, а пальцы наконец разжались. Корней и сам на какое-то время задремал, убаюканный мерным шагом времени и теплом чужой руки. «Пора», — подумал он и осторожно попытался выскользнуть из-под плена этих недообъятий. Но едва Корней пошевелился, как Собакин во сне недовольно нахмурился и притянул кота ближе. Кошкин возмущенно зажмурился — его морда теперь уткнулась в теплую человеческую грудь, а ладонь Александра устроилась у него аккурат на середине спины, будто приклеенная. «Ну нет, так дело не пойдет!», — мысленно зарычал Корней, ощущая странную неловкость происходящего. Он прикрыл глаза, сосредоточившись на превращении. Обычно это занимало секунды, но сейчас, из-за чрезмерного волнения, процесс шел до ужаса медленно. Сначала исчезла шерсть, обнажив кожу. Потом лапы вытянулись, сменяясь человеческими конечностями. Исчез хвост… но уши, черт возьми, снова остались! Кошкин осознал это в тот момент, когда дыхание Собакина коснулось их чувствительной поверхности. И Корней застыл, всем собой ощущая, как его теперь уже человеческое тело прижимается к спящему Александру. Тот во сне что-то пробормотал и обнял его крепче. В горле Кошкина застрял протестующий крик. Корней лежал, широко раскрыв глаза, не смея пошевелиться. Одно дело терпеть непрошеные ласки как кот, и совсем другое — оказаться в таком положении в человеческом облике! Александр, все еще глубоко спящий, бессознательно провел рукой по его спине — теперь уже голой, без шерсти. Как и любой другой обладающий рыжим цветом волос, Корней моментально краснел и теперь ничего не мог поделать со своим стыдливым румянцем. Краска бросилась ему на лицо. «Надо немедленно отсюда выбираться», — едва успел подумать Кошки, как Собакин, словно услышав чужие мысли о побеге, зашевелился. Его веки дрогнули… Две пары глаз — одна золотисто зеленая, другая сонно-синяя — встретились в темноте. Наступившую тишину можно было потрогать руками. Даже ходики и то, казалось, стали звучать тише. — …вы? — хриплый ото сна голос Собакина низкой вибрацией отдался где-то в груди у Корнея, чем вызвал в нем новый приступ смущения. — Ты спишь, — прошептал Кошкин отчаянно, его глаза по-кошачьи сверкнули в темноте, — это просто сон. Собакин все так же молча смотрел на управдома в своих руках и вдруг, разорвав колдовской зрительный контакт, перевел взгляд на напряженно торчащие на его макушке уши. Теплая крепкая ладонь скользнула по спине и коснулась покрытой рыжей шерстью тонкой кожи. По позвоночнику Кошкина тут же разрядом тока побежали мурашки. Лицо у него горело. — Надо же, как вы похожи на моего Рыжика… — выдохнул Александр, вновь встречая золотисто-зеленый взгляд. — Какой странный сон… Корней шумно сглотнул. — Да, сон, — повторил Корней настойчиво, снова вкладывая в эти слова колдовскую силу, — а теперь спи. Собакин послушно закрыл дремотные глаза, его ровное дыхание майским бризом щекотало Кошкину лицо, вызывая новые волны мурашек. «Теперь я действительно влип. Окончательно».