Для хорошего кота и в феврале март

Кошкина разбудил запах раскаленного масла и жаренной курицы. На диване Корней был один — свернулся калачиком в изголовье на смятом одеяле. Кошкин потянулся и ткнулся носом в подушку. Та пахла кондиционером для белья и Собакиным. Человеческий запах пробудил в Корнее воспоминания о ночном инциденте: о кошачьих ушах, о дыхании Александра на своем лице, о тепле его крепких объятий… Смутившись, Кошкин подскочил как ужаленный. Зацепившись когтями за пододеяльник, он завертелся, напрасно пытаясь избавиться от приставшей к нему ткани, и с грохотом свалился на пол. На шум прибежал Собакин. В руках, словно готовый обороняться, он держал кухонную лопатку. Вид у него был хоть и лохматый, но воинственный. Но выражение его лица тут же смягчилось, когда он увидел застрявшего в одеяле кота. — Ну ты и соня! — усмехнулся Александр. Корней вновь принялся сучить лапами в бесполезной попытке избавиться от тесного кокона. Попытка эта не увенчалась успехом — кот хмуро посмотрел на Собакина и издал раздосадованное мяу. — Ну-ну… не ругайся… — с этими словами Александр прошел в гостиную и выпутал Кошкина из плена пододеяльника. Вырываться Корней не стал, памятуя о своих прошлых неудачах, лишь недовольно уставился на своего спасителя, — я там тебе курицы оставил, — проворковал Александр, прижимая кота к груди. Кошкин, так и не отошедший от ночных событий, тут же смутился и отвел взгляд, предпочитая смотреть куда угодно, лишь бы не на Собакина, — у нас сегодня долгий день. Под фразой «долгий день» Корней был готов представить все что угодно, только не путешествие в переноске. Клетку, о которой Кошкин уже благополучно забыл, Александр достал откуда-то с антресолей и едва ли не утрамбовал туда кота, приговаривая, что это для его же блага. Кошкин бился внутри, царапал пластик когтями и даже попытался просунуть лапу, чтобы отодвинуть задвижку. Но все это в итоге не имело смысла: ни кошачье буйство, ни громкие протесты не производили на Собакина ни малейшего впечатления. — Потерпи… — успокаивающе постучал он пальцем по решетке. — Это ненадолго. «Садист! Тюремщик! Котокрад!» — мысленно костерил Собакина и всю его родню Корней, но выражалось все это лишь в глухом урчании и яростном взгляде. На скамейке у подъезда грелись на майском солнышке пенсионерки. Сквозь прорези в переноске Кошкин разглядел Алевтину Арсеньевну. Она сидела вытянув ноги и, казалось, даже дремала, пока ее соседки обсуждали наболевшее: цены на продукты и нечеловеческие тарифы ЖКХ. Кошкин взвыл что есть мочи и принялся биться о пластиковые стены. Пенсионерки тут же смолкли, во все глаза уставившись на Собакина. — Это что у вам там за зверь такой? — прищурившись спросила Тамара Львовна, по своему молодая еще женщина. Три года назад квартиру в этом доме ей купили дети. Сами они жили на соседней улице и Корней часто видел, как пенсионерка гуляет с внучкой — белесой девчушкой около двух лет. — Кот это, — добродушно отозвался Собакин, — Рыжик. — А рычит как всамделишный тигр, — восхитилась вторая пенсионерка, строгая дама с пучком седых волос на затылке. Любовь Ефремовна, несмотря на солидный возраст, совсем недавно с почестями ушла на заслуженный отдых — насколько помнил Кошкин, она преподавала английский и была завучем в районной школе. — Постойте-ка… Она поправила сползшие на нос очки тонкой оправы и пригляделась к Александру. — Саша Собакин! — спустя мгновение выдала она, — 10В! — Он самый, Любовь Ефремовна, — осклабился Собакин. — И вправду — Сашенька, — очнулась от своего дремотного сна Алевтина Арсеньевна, — ой, вырос-то как, я ж тебя совсем малюткой помню… Собакин засмущался. Переноска пришла в движение — Александр нервно переложил ее в другую руку. Кошкин снова взвыл, привлекая к себе внимание. Алевтина Арсеньевна подтянула к себе клюку и, опершись, наклонилась вперед, чтобы лучше разглядеть того, кто находился в клетке. «Ну же! Родная моя! — взмолился Корней, — выручай!» Золотисто-зеленые глаза встретились с бледно голубыми. В последних мелькнуло узнавание… — Так это твой котик! — выдала старушка, и Кошкин со вкусом выругался. — Он меня весь карантин на прогулках встречал. — Мой, — не без гордости отозвался Собакин, — вот к ветеринару идем. «Я свой собственный! — возмутился Корней, запоздало осознавая полный смысл фразы, — куда? В смысле к ветеринару?!» — А я смотрю, — продолжала пенсионерка, — холеный он, ласковый. Знать домашний. Чего ж ты, Сашенька, его на мороз-то выпускал? — Так сбежал, теть Аль, — на голубом глазу ответил Александр, — еще перед карантином. Только вчера вот нашелся. Теперь уж точно от меня никуда не денется! «Это мы еще посмотрим», — фыркнул Кошкин и негодующе загудел. Перспектива встречи с кошачьим врачом Корнея совершенно не радовала. За свои долгие лета ему не то что к ветеринару, к обычному врачу обращаться не приходилось. И если принцип работы человеческого знахаря Кошкин себе еще представлял, то звериные доктора для него были terra incognita и первопроходцем он становиться не собирался. Нужно было бежать, причем срочно. Всю недолгую поездку на автобусе Корней вынашивал планы побега. Все они сводились к тому, что необходимо было улучить момент для превращения и тогда дело в шляпе. Главное, чтобы при нем не осталось никаких кошачьих рудиментов, скрыть которые стало бы отдельной проблемой. Автобус тряхнуло, переноску на коленях Собакина подбросило. — Спокойно, спокойно, — опережая возможное возмущение зашептал Александр и успокаивающе постучал пальцем по решетке, — все будет хорошо. «Хорошо?! Да ты вообще представляешь, что там со мной могут сделать?!» — мысленно завопил Кошкин, упираясь лапами в стенки клетки. Ему становилось не по себе от одной только мысли, что кто-то осмелится его осматривать. Его! — вечного стража и хранителя! Это ж какой позор! Да над ним потом все потешаться будут! Но Собакин этого, конечно же, не знал. Автобус резко затормозил, и переноска съехала с колен. Корней воспользовался моментом — он с силой толкнулся в дверцу, надеясь, что защелка не выдержит. Не выдержала. Дверца распахнулась и рыжий комок вылетел наружу — прямиком на сидящую рядом с Собакиным женщину. — Ой, мать честная! — вскрикнула она от неожиданности. — Рыжик! — Собакин, ограниченный в движениях переноской, потянулся было к коту, но Кошкин уже прыгнул на пол и рванул к дверям, ловко лавируя между пассажирами. «Свобода!» Но у судьбы вечно дурные шутки. В этот момент автобус вновь дернулся, двери захлопнулись, и Кошкин по инерции врезался мордой в стекло. — Все, побегал и хватит, — Александр подхватил беглеца под живот и посадил обратно в переноску, на этот раз придерживая дверцу рукой. — За тобой глаз да глаз нужен. Кошкин плюхнулся на дно клетки, униженный и раздосадованный. «Мы еще посмотрим — кто кого!» — Корней нервно облизнулся, стараясь не думать, что его ждет. — А вот и наша остановка, — объявил Александр. Кошкин потянул носом, пытаясь хотя бы по запаху определить в какой части района они оказались — обзор из переноски был весьма ограниченный. Пахло нагретым асфальтом, липкими тополиными почками и полнейшей неизвестностью. И чем ближе становилось здание ветеринарной клиники, тем сильнее в груди у Корнея стучало странное, давно забытое им чувство… Страх. Дверь клиники звякнула, когда Собакин, крепко прижимая к себе переноску, переступил порог. Из клетки доносилось глухое рычание. — Нам бы на общий осмотр, — обратился Александр к администратору. Та умильно улыбнулась, услышав яростный скрежет когтей по пластику. — Да у вас там целый маленький тигр! — прокомментировала она, вглядываясь сквозь прутья решетки в перекошенную от бессилия и страха кошачью морду. — Это он просто волнуется, — Собакин смущенно почесал затылок. Кошкин завыл низко, утробно, словно его как минимум собирались принести в жертву. — Вы у нас первый раз? — уточнила администратор. — Первый, — отозвался Собакин. — Вам во второй кабинет. Подождите в общей очереди. Доктор, как освободится, вас примет. Александр сдержанно поблагодарил девушку и, пройдя в узкий коридор, умостил переноску на скамейку, а сам сел рядом. В больничном коридоре едко пахло антисептиком — будто кто-то разлил ведро хлорки. Кошкин принюхался, различая под резким запахом что-то сладковато-медицинское, от чего сводило скулы и тут же захотелось чихнуть. Но хуже всего были фоновые ноты — застоявшийся собачий пот, смесь кошачьих секретов и главное — этот жуткий, липкий запах страха, который сочился из каждой щели. Он был тут повсюду: на скамейках, в стенах — весь воздух был пропитан животным ужасом. Словно сама Смерть нарядилась медсестрой и щеголяет теперь по коридорам в белом халате. Кошкин закричал — громко протяжно, будто пытался дозваться своих собратьев по несчастью. Увы, ни шумно дышащей овчарке под соседней лавкой, ни кошке в шлейке, мирно сидящей на коленях у своей хозяйки, никакого дела до чужих душевных метаний не было. Собака не шевельнула даже ухом, а кошка, приоткрыв один глаз, покосилась на Корнея как на умалишенного. — Ну и чего ты орешь? — поинтересовался Собакин у забившегося в дальний угол кота. — Ничего же страшного не случилось. «Тебя б тесную коробку посадить под замок и унести хрен знает куда. Я б посмотрел как не страшно будет», — Корней зло сверкнул глазами и развернулся всем телом, демонстрируя Собакину свой меховой тыл. Лучше уж смотреть в стену, чем в эти участливые синие глаза. — Избушка, избушка! — усмехнулся Александр и, просунув пальцы сквозь решетку, игриво поймал нервно бьющийся хвост, — повернись к лесу задом, ко мне передом… Кошкин собрался было выпустить когти и ударить наглеца, но не успел. Из кабинета вышел предыдущий клиент — такса с конусом на шее, всем своим видом выражающая радость от окончания экзекуций. Вслед за таксой и ее хозяином из кабинета выглянул крупный мужчина в синей медицинской униформе. Его бритая голова задорно блестела в свете коридорных ламп. — Вы ко мне? — обратился он к Собакину, — заносите. Рассказывайте, что там у вас. — Мы на осмотр, — на ходу ответил Александр, подхватывая переноску. Когда клетка с тихим стуком приземлилась на медицинский стол, Корней было прижался мордой к прорезям переноски, чтобы заранее разглядеть возможные пути побега, но тут же зажмурился. Белый холодный свет кабинета неприятно резал глаза. — Паспорт, — скомандовал врач и Собакин, чуть замявшись, полез в карман за документами. — Да не ваш. Кота вашего паспорт. — У нас его нет… — растерянно отозвался Александр. — Понимаете, я его с улицы забрал… — Бродячий, значит, — цыкнул зубом ветеринар, — кровь надо будет сдать на анализы. Доставайте, давайте, вашего бродяжку. «Не бродячий я! У меня квартира имеется!» — возмутился Кошкин и старательно забился в самую глубь переноски, готовый, если что, врезать лапой по любой протянутой к нему конечности. Щелкнул замок, дверца открылась. Корней зашипел. — Как скажете, доктор. Только он у меня немного нервный… — к расстройству Кошкина, Собакин не рискнул совать внутрь руку. — Все они у нас нервные, — засмеялся врач, заглядывая в недра переноски, где сидел готовый биться до последнего кот. — Вы крышечку-то снимите… «Какую крышечку?» — не успел подумать Кошкин, как щелкнуло еще четыре задвижки и ставший уже родным потолок вдруг стал отдаляться. — Выходи, красавчик, не бойся… Понимая всю опасность своего положения, кот рыжей кометой метнулся прочь из клетки, вдоль по хромированному блеску стола, но моментально был остановлен тяжелой ладонью ветеринара. — Какой шустрый! Корней зарычал, выгнулся дугой, выплевывая все известные ему ругательства. — Ну-ну, спокойно, — басовитый голос врача даже с натяжкой невозможно было назвать успокаивающим, — давайте, папаша, вот тут за холку придержите… «Какой он мне папаша? — возмутился Кошкин, — да прадеда его прадеда еще на свете не было, когда я в кота обращаться стал…» Собакин, несмотря на издаваемые котом угрожающие звуки, молча повиновался и, ухватив того за загривок одной рукой, второй принялся похлопывать рыжий бок. Маленькое кошачье сердечко бешено стучало под шкурой, вздыбленная шерсть лезла клочьями и осыпала собой все вокруг. Кошкин попытался было вывернуться, но надежно зафиксированный он мог только безуспешно скрести лапами по столу. — Так-с, посмотрим, что тут у нас… То, что происходило дальше Корней бы предпочел забыть как страшный сон. Толстые пальцы затянутые в синий нитрил то лезли ему в уши, то в глаза, то в рот… — Внешне вполне здоровый кот. Я бы сказал ему года три-четыре, не больше, — резюмировал ветеринар и одобрительно провел ладонью по напряженной рыжей спине, собирая лезущую от страха шерсть, — ну а то что линяет, так это нормально. Пойдемте взвесимся. В конце коридора стояли огромные напольные весы. Корней, крепко прижатый Собакиным к груди, углядел в этом свой шанс на побег. Хоть бы на секундочку оказаться вне чужих рук, и тогда ищи его свищи. Но и тут он был вынужден разочароваться. Врач достал из соседнего шкафчика непонятный мешок, назначение которого Кошкин ощутил на себе уже через мгновение, когда тот ошейником застегнулся на его тонкой шее. Кот тут же засучил лапами, когти через раз застревали в материале, но никак не могли его порвать. — Для особо шустрых, — пояснил ветеринар и положил спеленутого кота на весы, — кстати, рекомендую, в таком мешке их даже мыть можно. Кошкин зло посмотрел на Собакина, мысленно обещая ему все кары небесные, но тот проигнорировал жгучий кошачий взгляд. — Шесть двести, — усмехнулся врач, — для бродяжки он у вас весьма упитанный кабанчик. «Сам ты кабанчик!» — негодующе загудел Корней, когда Александр снял его с весов и понес обратно в кабинет. — Ну что, анализы будем делать? — тут же поинтересовался врач, помогая расстегнуть ремешок на кошачьей шее. Кошкин, почуяв запах долгожданной свободы, быстро вылез из тесного мешка, но едва он стряхнул коварный кокон с лап, как вновь был перехвачен Собакиным. — А это необходимо? — с некоторым волнением в голосе поинтересовался Александр. — Это, конечно, вам решать, — отозвался ветеринар, — но вы же сами сказали, что подобрали его на улице, значит, мы должны исключить всяческие заболевания сопутствующие бродячему образу жизни животного. Это на вид котеночек ваш здоровый, а на деле все может оказаться совершенно иначе. Да и в целом, с точки зрения профилактики, биохимия лишней не будет… — Это очень больно? — спросил Собакин, и Кошкин тут же ощутил, как напряглись его ладони. «Переживает, — не без удивления отметил Корней, — а не притащил бы меня сюда и волноваться бы не пришлось». — Ну как «больно»… — пожал плечами врач, синяя униформа забавно натянулась на его широких плечах, — как всем, наверное. Но вы не бойтесь, это дело быстрое, главное держать крепко. Но для начала давайте закончим с наружным осмотром… Ветеринар отошел к стоящей у стены высокой тумбе, шумно задвигались ящички, и в руках у врача оказался термометр. Глаза Кошкина стали круглыми, он попытался дернуться, но Александр крепче перехватил его за загривок. Растопыренные лапы не могли ни за что зацепиться и разъезжались на металле стола. — Под живот его слегка приподнимите, — подсказал врач, когда Корней, осознав безнадежность активного сопротивления, попросту сел. Но ладонь Собакина ловко подлезла ему под живот, открывая незащищенный филей для экзекуции. «Извращенцы! Фашисты! Живодеры!» — мысленно завопил Кошкин, когда ветеринар придержал его мечущийся хвост и холодный наконечник термометра коснулся… Истерический кошачий вопль слышно было даже в дальней подсобке. — Тридцать девять и четыре, — удовлетворенно изрек врач, — температура чуть повышенная, но это от стресса. Теперь под передние лапы его возьмите… Кошкин уже не сопротивлялся. Он — древнее существо, видевшее войны, эпидемии, влеты и крах империй — только и мог, что молча переживать свое унижение, стыдливо прижимая хвост к пострадавшему месту. Он стерпел и бритье лапы, и весьма болезненный укол толстой иглы. Ни в человеческом, ни в зверином, ни в каком другом языке не было достойных слов, чтобы описать случившийся с ним позор. И ведь самое страшное — эти люди даже не понимали, что они совершили. Собакин осторожно гладил вздымающийся рыжий бок и ободряюще улыбался, будто это не он только что был соучастником самого чудовищного акта насилия над личностью. Когда все издевательства закончились, Корней без сторонней помощи забрался в переноску и тихо свернулся калачиком, желая стать как можно меньше и незаметнее. Всю обратную дорогу до дома он не издал ни звука, лишь прятал глаза и обиженно сопел в цветной матрасик на дне клетки. И ни примирительное воркование Собакина, ни ласковые поглаживания, ни взятка курицей не смогли выманить Кошкина из пластиковой конуры. Кот просидел там до ночи, а едва часы в гостиной пробили третий час, он исчез, оставив от себя надкусанные фиалки, рассыпанную по подоконнику рыжую шерсть и открытую форточку.