Для хорошего кота и в феврале март

Как Кошкин ни старался, а забыть приключившийся с ним позор не мог. И дело было даже не во вновь развешанных по району листовках с его измазанной кефиром кошачьей физиономией, и не в проплешине на руке — последствия сдачи крови в ветеринарной клинике. Все внутри Корнея бушевало после пережитого им унижения. В первую очередь досталось рабочим, заканчивающим капитальный ремонт подвала. — Вы что, совсем без мозгов работаете?! — голос Кошкина, обычно сдержанный и ровный, теперь напоминал рык разъяренного зверя. — Кто додумался оставлять мусор в вентиляции? Рабочие переглянулись, не решаясь ответить. Они привыкли к чудаковатому, но спокойному управдому, а не к этому безумцу с горящими глазами. — Немедленно убрать! — Корней пнул ближайший мешок со строительным хламом, и тот с грохотом опрокинулся, подымая в воздух пыль. — Корней Сергеевич, мы же вчера только закончили… — попытался возразить начальник бригады. — Меня не волнует, что вы «только закончили»! — Кошкин резко обернулся к нему. Зрачки его негодующе сузились, вытягиваясь в тонкие щели. Прораб отшатнулся. — Уберем… — вполголоса пробормотал он, едва не осеняя себя крестным знамением, — все уберем, Корней Сергеевич. К вечеру уже все чисто будет. Кошкин смерил бригадира презрительным взглядом и, не удостоив того ответом, развернулся и вышел. Дверь за ним при этом хлопнула так, что с потолка посыпалась едва просохшая побелка. На лестничной площадке Корней поджидал еще один сюрприз. А именно Тамара Львовна, нарезающая круги под дверью его квартиры. — Корней Сергеевич, а я к вам, — с ходу начала она. Кошкин устало вздохнул. Ни минуты покоя. — Что у вас случилось? — как можно вежливей поинтересовался он. — Вот, — она протянула Корнею квитанцию. Тот пробежался по ней глазами. — Май. Отопление, — ровным тоном отозвался Кошкин, возвращая пенсионерке бланк. В его крови еще горел недавний конфликт с рабочей бригадой. От подвальной пыли разболелась голова. И все, чего ему хотелось, это полежать часик другой на диване, возможно, даже в кошачьем обличии. — Его отключили полторы недели назад, а квиток как за полный месяц! — не унималась Тамара Львовна. Кошкин сжал кулаки. Его пальцы непроизвольно выпустили когти, раня ладони. — В июне будет перерасчет. — Но это же грабеж! — пришла в негодование пенсионерка, тыча в Корнея злополучной бумажкой. — Все претензии в ЖЭК — Кошкин резко шагнул вперед, вынуждая женщину отпрянуть. — Или вы думаете, я сам все эти бумажки выписываю?! Тамара Львовна побледнела, прижимая помятую квитанцию к сердцу. — Да вы… — задыхалась она от возмущения, — вы совсем озверели! Корней замер. Озверел. Это слово пронзило его куда сильнее, чем его же собственные когти впившиеся в ладонь. Он резко отвернулся и, демонстративно игнорируя присутствие пенсионерки, принялся искать в карманах ключи. Оказавшись в своей квартире, Кошкин устало привалился к двери. К нему пришло запоздалое чувство стыда. Он не должен был срываться на старушку. Но дело уже было сделано. Оцарапанные ладони саднили, но куда сильнее саднило нечто глубоко внутри. Ближе к вечеру когда бушующие в нем страсти улеглись, Корней сидел на кухне. Стены красило алым и золотым закатное солнце. Длинные тени, предвещающие скорое наступление темноты, крались за ним следом. Чай давно остыл, а Кошкин все сжимал в ладонях чашку, словно та еще могла согреть, вытравить своим теплом тот холод, что застрял внутри, и от которого Корней все никак не мог избавиться. Как и от воспоминаний. И ведь бывали с ним вещи и похуже. Взять хоть самое первое что приходило на ум — как его восьмилетнего мальца отлучил от мамки Лесной Хозяин, увел в чащу, а вместо него, родного сына, вернул подменыша. И сколько бы маленький Корней ни плакал, ни молил хозяина леса его отпустить, все было напрасно — старый Леший был глух к человеческой мольбе. Ночами ему снилась мать — она пахла молоком и свежим хлебом. Она снилась ему часто. Ее рыжеватые волосы, теплые в веснушках руки. Но чем чаще она ему снилась, тем спутаннее становился ее образ. Сначала пропали звуки — во сне ее губы складывались в слова, но голос, такой родной голос, не звучал. Позже стерлись и черты. Забылись ее глаза, ее улыбка… на звериной подкорке остался только запах. Да и тот со временем истлел, оставляя Корнею лишь пустоту. Лес забрал у него память. Лес забрал у него человечность. Лесной Хозяин не был злым, но он и не был добрым. Эти человеческие категории были неприменимы к существу, сотканному из шума елей и пения птиц. Он был выше всего человеческого. Он учил Корнея новой жизни. — Слушай деревья, — шептал Леший, крепко прижимая ухо мальчика к коре. — Они говорят правду. Люди — лгут. И мальчик слушал. Деревья действительно шептали. О заплутавших в лесу. О зверях, что гибли от руки охотника. О том, как болит земля под ногами дровосека. И этот шепот сливался в единый крик. От этого крика, от этого воя рвалась душа. Корней отшатнулся от березы и зажал уши. Леший смеялся, и смех его походил на скрип вековых сосен. — Теперь покажи, как понимаешь. Корней протягивал руку к дереву — и береза гнулась к нему, ластилась словно живая. — Хорошо, — хрипел старик. — Но это не колдовство. Это — мольба. Настоящее колдовство приходило с болью. — Чтобы стать сильным надо сломаться, — часто говаривал хозяин леса и ломал, как ломает лед бурный поток. И была кровь, и была боль. Корней кричал и плакал. Но кровь, чернея, уходила в землю, а боль превращалась в холодное бешенство. На смену отданному приходила колдовская сила. Но к чему она, если все естество рвется прочь из зачарованной чащи. Обратно к людям. К материнским рукам, к отцовским наставлениям, к малолетним братьям и сестричкам. Туда, где о нем настоящем уже и не помнят. Туда, где его жизнь живет деревянная чурка! — Хочешь бежать? — на морщинистом словно кора дуба лице черной щелью расползлась улыбка. Корнею в тот день исполнилось десять лет. — Ну попробуй. Мальчик побежал. Ветви хлестали по лицу, корни вылезали из-под земли, спутывая ноги. Весь лес гудел ему в след: и деревья, и трава, и птицы… Этот яростный гомон лишь подгонял его. Быстрее, еще быстрее! И он упал на четвереньки. Шерсть, медно-рыжая как его волосы, полезла по коже, из горла вырвался то ли крик, то ли вой… Когда Леший нашел его, Корней был рыжим котенком, плачущим под папоротником. — Вот и хорошо, — старик поднял его за шкирку. — Теперь ты понял, что такое настоящее ведовство. Это когда тебя больше нет. От своих воспоминаний Кошкин очнулся, когда за окном окончательно стемнело. Давно уже не было того леса, как и не было его хозяина — выжгли, выкорчевали все до последней березки. А сила осталась. Как и осталось желание быть до последнего человеком. Корней вылил недопитый чай. Зачесалось под повязкой, Кошкин рванул ее прочь — бритый участок был горячим. Но сильнее жгло другое — не память об унижении, а предательство. Он поверил Собакину, повелся на ласковые слова и внимание. Прав был Леший — люди лгут.

***

Жалобами Тамары Львовны дело не ограничилось — на неделе к Кошкину пришло еще несколько жильцов с жалобами на завышенные квитанции за отопление. Отговорки про перерасчет в следующем месяце перестали работать. Дошло даже до того, что Екатерина, за чьим романом с курьером наблюдал весь дом, спустила своего шпица с поводка и ультимативно заявила, что не пристегнет его обратно, пока Кошкин лично не разберется с ЖЭКом. Собака, визжа и восторженно лая, носилась вокруг Корнея, не давая ему проходу. Кошкин едва сдержался, чтобы не зашипеть на нее по-кошачьи, но все же с ультиматумом Екатерины пришлось согласиться. В ЖЭК Корней не хотел идти сразу по многим причинам. Во-первых, с него начнут спрашивать за ремонт в подвале, который, казалось бы, был закончен, но только на словах. Во-вторых, его непременно попытается затащить в своей кабинет главбух — дородная дама бальзаковского возраста, чрезмерно увлекающаяся макияжем. Изольда Германовна уже давно положила на Кошкина глаз и всеми правдами и неправдами старалась произвести на него впечатление. Эффект это имело совершенно противоположный — ее попытки флиртовать вызывали у Корнея желание провалиться сквозь землю. А в-третьих, начальницей ЖЭКа была Велиса Ателоповна, с которой у Кошкина были давние счеты. Он помнил ее еще совсем юной — вернее, в те дни она являлась любому маленькой нестареющей девочкой с копной темных путаных волос. Но несмотря на свой облик, человеком она никогда не была, как и не была она зверем. Она больше походила на рептилию — желтые немигающие глаза, холодная чешуйчатая кожа — сразу видно Болотницы дочь. Она не любила людей, более того, она их презирала. И эту ненависть и презрение ко всему человеческому она распространяла и на Корнея. Она считала его неправильным, дефективным. В ее глазах он был извращением, издевательством над самой сутью природы — и Кошкин платил ей той же монетой. Не счесть сколько раз их детские драки разнимал Леший. Не счесть сколько когтей он обломал об ее змеиную чешую многие лета спустя. Вместо крови у нее была болотная жижа — тухлая и ядовитая. Речь ее сбивалась на шипение, — ни дать ни взять самая настоящая гадюка. Но в отличие от Кошкина, чья человеческая природа позволяла ему не быть привязанным к одному месту, Велиса была повенчана со своим болотом и даже по прошествии стольких нет не могла покинуть родных мест, навечно прикованная к одному району. И это обстоятельство ничуть не улучшало их с Корнеем отношения. Особенно теперь, когда Велиса в пику Кошкину словно корнями вросла в кресло начальницы ЖЭКа. Но так или иначе, а разбираться с претензиями жильцов было надо, и Кошкин скрепя сердце отправился в ЖЭК. Напустив на себя суровый вид, он быстро отмахнулся от главного инженера. «Потом, все потом, Николай Ефремович». Ловко прокрался мимо бухгалтерии, о присутствии в котором Изольды Германовны возвещал длинный шлейф тяжелых приторных духов. И не утруждая себя себя какими бы то ни было правилами приличия, без стука зашел в кабинет Велисы Ателоповны. В кабинете было душно и влажно — на всю мощь работали увлажнители воздуха. Несмотря на жаркий конец мая, окна были закрыты и плотно зашторены, погружая и без того не самое светлое помещение в вязкий сумрак. Кошкин сразу взмок — рубашка тут же прилипла к спине, а узел галстука стал неприятно тесным. Казалось, только многочисленные растения в горшках да ленивая толстая ящерица в террариуме в дальнем углу радовались подобному климату. Велиса, восседающая среди этих искусственных тропиков за массивным столом, перебирала длинными окрашенными в болотно-зеленый цвет ногтями бумаги. — То-то чую мокрой кошкой запахло, — она подняла желтые глаза на приблизившегося Корнея и усмехнулась, — а это, оказывается, ты приперся. Стучаться не учили? Хотя чего это я, чему тебя, человеческого детеныша, вообще можно научить. Кошкин фыркнул, пропуская эту шпильку мимо ушей. — Отопление отключили еще в начале мая, — начал он с места в карьер, — а в квитанции счет за полный месяц. Да и откуда взялись эти цифры? Вы уголь золотом, что ли, мерите?! — Инфляция, Корней Сергеевич, — прошипела Велиса, растягивая слова, — все дорожает. Даже… тепло. — Не надо мне сказки рассказывать! — Кошкин ударил ладонью по столу, и где-то в глубине комнаты что-то зашуршало — будто террариумная сонная ящерица вдруг встрепенулась. — Видел я ваши «расчеты»! Глаза у Велисы опасно сузились. Она медленно встала, опираясь на стол. Ее движения были плавными, неестественными — как будто костей в ней не было вовсе. — Видел, говоришь? — ее голос стал тише, шипящие стали протяжнее. — Обвиняешь меня в мошенничестве? Кошкин почувствовал, как шерсть на его загривке встает дыбом. Его зрачки сузились в тонкие щели. — Я обвиняю тебя в том, что ты — жаба жадная! В кабинете стало тихо. Лишь низко гудели увлажнители воздуха. Велиса замерла, как змея перед броском. Потом ее губы растянулись в улыбке — слишком широкой, со слишком большим для человека количеством зубов. — Расчеты верны все до копейки. Может, попросту твои жильцы регуляторы на максимум выкрутили? Оттуда и цифры, — болотница облизнула рот, между губ мелькнул раздвоенный язык. Кошкин непроизвольно сжал кулаки, выпуская когти. — Ты меня за дурака-то не держи! — рявкнул он, срываясь на рык. Велиса рассмеялась и резкий смех ее был криком выпи. — А за кого ж мне еще тебя держать, недоделок? Кровь у Корнея вскипела. Волосы на голове зашевелились, вздымаясь. — Не нарывайся, змея, — прорычал Кошкин, впиваясь когтями в поверхность стола, оставляя глубокие царапины. — Ты уж определись: жаба или змея, — Велиса наклонилась вперед, ее шея противоестественно вытянулась, кожа на ней зашевелилась, будто там что-то двигалось. Она зашипела, — здесь нет твоей власти, колдун. Люди больше не верят в духов леса. Они верят в бумажки с цифрами. А это теперь моя вотчина. Мое болото! Запахло тиной. Воздух загустел. На стенах выступили капли. Голые руки болотницы пошли черной чешуей, ногти заострились, превращаясь в когти. Кошкин оскалился, в ярости своей не замечая, как лезет из-под воротника и манжет рыжая шерсть. Слова звериным воплем застряли в горле. Корней был уже готов вцепиться в наглую жабью морду, как в дверь постучали. — Велиса Ателоповна, можно? Этот голос! Кошкин бы его не спутал ни с чем на свете. Дверь, чуть скрипнув, отворилась. На пороге стоял Собакин. Велиса мгновенно переменилась — чешуя слезла, из позы пропала неестественность, из голоса пропало шипение. — Конечно-конечно, — она сладко заулыбалась, — проходите, голубчик, садитесь! Кошкин, опомнившись, резко одернул рукава и выпрямился, стараясь придать лицу спокойное выражение. Его сердце бешено колотилось — от злости и от неясного волнения, вызванного присутствием Александра. — Вы по какому вопросу? Собакин помахал в воздухе какой-то бумажкой: — Меня к вам из бухгалтерии направили. Завизировать перерасчет по коммуналке, — Александр протянул документ Велисе. Та быстро пробежалась по нему глазами и что-то хмыкнула себе под нос, прежде чем ответить. — Лизавета Петровна? — в ее взгляде направленном на Собакина читалась насмешка. — Ее внук, — нисколько не растерявшись ответил Александр, — у меня и доверенность есть. С этими словами он полез во внутренний карман куртки. И теперь перед Велисой лежали нотариальный бланк в целлофановом файлике и паспорт. Собакин тем временем продолжил: — Бабушка сейчас на даче. Я за нее квитанции собираю. И тут смотрю — в общей льготы не посчитали. Там еще скан удостоверения ветерана труда, — между делом подсказал Собакин, кивая на файлик. Велиса поджала губы и вновь вгляделась в предложенные ей бумаги. Пока болотница разбиралась в документах, Александр все косил глазами на Кошкина, видимо, считая, что тот не заметит. Зря. Даже стой Корней спиной, он бы все равно почувствовал этот сверлящий взгляд. Невольно на память приходили события раннего мая. И злополучное дерево с нахальным воробьем, и тяжелая ладонь лежащая промеж лопаток, и теснота переноски, и тлетворный запах ветеринарной клиники, и горький вкус фиалок… Кошкин уставился на носки своих ботинок, старательно делая вид, что никакого Собакина в кабинете нет. И глупо было полагать, что эту немую сцену не заметила Велиса. — Ну что ж, — сказала она с плохо скрываемым разочарованием в голосе, — мне все ясно. Действительно, с нашей стороны произошла ошибка, — болотица быстро подписала заявление на перерасчет и вернула Александру бумаги. Тот принял их с благодарной улыбкой. — Кстати, — продолжила она, глумливо стрельнув в Кошкина глазами, — как ваши поиски? Кота, кажется, Рыжик зовут? Корней напрягся. Собакин же напротив словно бы посветлел лицом. — Да, Рыжик! — с воодушевлением отозвался он, — опять сбежал в начале месяца… — Опять? — Велиса поцокала языком. — Какой нехороший кот! — Ну что вы! — воскликнул Собакин, — он очень, очень хороший! Понимаете, мне кажется, он на меня обиделся… — Обиделся, говорите? С чего бы коту обижаться, он же нечеловек, — специально для Кошкина болотица выделила последнее слово. — Он очень умный! — с жаром продолжал Александр. А в насмешливых глазах Велисы легко читалось, что она думает по этому поводу и об умственных способностях Корнея в частности. — Мы ходили с ним к ветеринару. И по началу он вел себя довольно бойко… — с каждым новым словом Александра выражение лице Велисы становилось все более ехидным. Кошкин же под ее пристальным взглядом стал неудержимо краснеть. — Знаете, — перебила болотница, — говорят кошки пропадают, когда уходят умирать. На слове «умирать» ее глаза недобро блеснули, и Корней в ответ ощерился, топорща усы. — Что вы… что вы! — затараторил Александр, — судя по анализам он абсолютно здоровый кот! — И даже температура в норме? — издевательски спросила Велиса. Кошкин закипел. Влажная духота кабинета, насмешливые ремарки болотницы, бездумные слова Собакина — все это вместе окончательно вывело его из себя. — Велиса Ателоповна! — резче чем стоило бы рявкнул Корней, — мне бы хотелось закончить наш разговор. Болотница фыркнула. — А по мне так мы уже его закончили, Корней Сергеевич. Но так уж и быть — я сегодня добрая — можете сообщить жильцам, что мы в начале месяца проведем перерасчет отопления. — Какое великодушие, — язвительно отозвался Кошкин себе под нос. И только он собрался уходить, как Велиса в дверях его окликнула. Корней нехотя обернулся. Хотелось быстрее покинуть душный кабинет и выйти на свежий воздух. — И будьте добры, помогите Александру с его поисками. Вы же как-никак управдом. Чаяния жильцов это ваши заботы. — Он не проживает в нашем доме, — угрюмо отозвался Корней, избегая полного надежды взгляда Собакина. — Зато Рыжик по всей видимости проживает, — усмехнулась болотница, и снова Кошкину пахнуло болотной тиной. Он поморщился. — У вас же есть ключи от чердака и подвала. Вот и проверьте вместе. Александр, как вам идея? Собакин просиял. — Замечательная идея, Велиса Ателоповна! Готов хоть сейчас! — Вот и прекрасно, — осклабилась болотница, — в таком случае я вас больше не задерживаю. После душного и чрезмерно влажного кабинета майское дневное пекло казалось спасением. Кошкин подставил по-прежнему горящее возмущением лицо под легкий ветерок и благостно зажмурился. Если не считать последнего пожелания Велисы (будь она неладна!), то беседа прошла даже мирно — взаимные оскорбления можно было списать как достаточную плату за необходимый Корнею результат. В отличие от прошлых стычек, на этот раз хотя бы обошлось без лишней крови. Взаимодействовать каким-либо образом с Александром Собакиным Корнею не хотелось. Еще свежи были воспоминания о прошлом чрезмерно близком знакомстве. Кошкину хватало и того, что ему до сих пор порой снился этот злополучный ветеринарный осмотр. — Корней Сергеевич! Вспомнишь солнышко — вот и лучик. Собакин с горящими от неприкрытого энтузиазма глазами надвигался на управдома с неотвратимостью айсберга на «Титаник». Кошкин скривился. — Значит, чердак и подвал? — Александр потер руки. Весь его восторженный вид напоминал Корнею о прилипчивых щенках, которые услышали слово «гулять». — Я так рад, что вы согласились помочь! Кошкин стиснул зубы и чуть не взвыл от бессилия. Мало того, что он должен помогать Собакину, так по сути он вынужден искать самого себя. Это уже не просто абсурд, а какой-то дьявольский фарс. — Чердак, — бросил Корней. — Быстро, без разговором. У меня и другие дела имеются. Он рванул вперед, не дожидаясь ответа, но Александр тут же подстроился под его шаг, легкий, почти неслышный — кошачий. — Вы знаете, он у меня очень необычный, — заговорил Собакин, откровенно не замечая мрачности спутника, — неуклюжий немного, но очень сообразительный! С одной стороны, слышать дифирамбы в своей адрес было по-своему приятно, но Корнею уже порядком надоело. — И шерсть… — Собакин замедлил шаг и Кошкин невольно тоже, — вы не замечали, что у кошек иногда бывает… ну… человеческий взгляд? Корней внутренне напрягся. — Нет, — он отвел глаза, резко заинтересовавшись ровностью окрашивания стен на лестничных пролетах. — Жаль, — вздохнул Александр. — Я бы хотел, чтобы вы его увидели. Вы бы точно поняли. «О, я прекрасно понимаю», — яростно подумал Корней. Зачесалась бритая лапа и Кошкин, прежде чем втопить кнопку вызова лифта, нервно одернул рукав. Осталось только добраться до чердака. Без происшествий. Без вопросов. Без… — Кстати, а вы кошек любите? — невинно спросил Собакин. Кошкин закрыл глаза. Скорее бы приехал этот чертов лифт! Чердачный люк скрипнул, нехотя поддаваясь напору. В нос тут же ударил запах нагретого керамзита, пыли, голубиного помета и всего того, что обычно сопутствует редко используемому помещению. Первым в люк забрался Кошкин и огляделся. Сквозь слуховые окна желтыми дорожками струился свет, неровно освещая хлам, который на время ремонта перетащили сюда из подвала, где-то в глубине ворковал одинокий голубь. Корней сделал себе мысленную заметку провести ревизию и санобработку чердака — не хватало ему в дополнение к обычным крысам этих этих пернатых. Мгновение спустя, шурша подошвами по гравию, на чердак забрался и Александр, чей подъем сопровождался бесконечным разглагольствованием о пропавшем коте. — Он же наверняка любит высокие места! И вполне мог сюда залезть! — оживленно пояснял Собакин, — вы только представьте — такой пушистый комочек, сидит где-то там в темноте… Кошкин закатил глаза — благо чердачный полумрак позволял сделать этот жест не особо заметным. Пушистый комочек. На чердаке. Вход на который всего один и тот закрыт на навесной замок. Вернее, это человеческий ход был один, а кошачий лаз вполне себе имелся, но знал о нем лишь Кошкин. Одержимость Собакина котом видимо сказалась на его способности логически мыслить. — Рыжик? — крикнул Александр, поравнявшись с Корнеем. Его голос раскатился под сводами, спугнув тишину. Где-то в углу зашуршало. Кошкин, не ожидавший ответа, вздрогнул. — Слышите?! — тут же перешел на шепот Собакин, — это наверняка он! Александр направился в сторону звука, подсвечивая себе дорогу мобильным телефоном. Кошкин не отставал, отчаянно вглядываясь в бледные тени. Наверняка это крыса по вентиляции забралась или очередной голубь. Что еще, черт подери, может завестись на запертом чердаке? Не домовой же? Хотя, чести ради, Корней был бы рад подобному исходу. Главное — что не очередной разносчик заразы. — Рыжик, иди сюда, малыш! — Александр присел на корточки и извлек из кармана какую-то непонятную палочку. — У меня для тебя вкусняшка! Вот оно что. Вкусняшка. Вот именно этого сейчас и не хватало. Собакин надорвал узкую упаковку и до Кошкина донесся запах куриного паштета, усиленный химией. — Нет здесь никого, — пробормотал Корней, старательно игнорируя неприятно волнующий аромат, — вам показалось. — Но вы же сами слышали! — возмутился Александр. И в подтверждение его слов снова раздался шорох, а затем глухой писк. И тут Кошкин вспомнил. Во время своего кошачьего дозора Корней приметил тощую полосатую кошку. Не понятно как она оказалась в его дворе, но она неизменно побиралась около мусорных баков и пару раз даже схарчевала рубленые сосиски, что оставляла ему Алевтина Арсеньевна. Следовало бы прогнать наглую бродяжку, но конец апреля выдался на редкость холодным и дождливым, поэтому Кошкин нехотя сжалился. В подвал, где намертво из-за карантина встрял ремонт, вести ее было нельзя, оставался только чердак — хоть и продуваемый всеми ветрами, но все же неплохая альтернатива улице. Провести известной тропкой он ее провел и забыл. Начисто. — О боже… — прошептал Собакин, замерев у бетонной глыбы вентканала. Кошкин, пригибаясь между балок, медленно приблизился. От волнения шерсть, не до конца слезшая после инцидента в ЖЭКе, пришла в движение. «Не уж то померла?» — мелькнула жалостливая мысль. Но поравнявшись с Александром, Корней наконец-то разглядел то, что вызвало чужие вздохи. На тряпке, явно притащенной из хранящегося на чердаке хлама, лежала на боку кошка. Вполне живая. Желтыми глазищами она не мигая уставилась на Собакина, но сбегать не спешила. А к ней присосалось пять крошечных рыжих комочков. — Котята… — озвучил очевидное Александр. Заметив Корнея кошка повела носом и в узнавании встрепенулась. Игнорируя малышей, она резво поднялась и с глубоким мурчанием засеменила к ошарашенному Кошкину. Оставленные без мамкиной сиськи котята запищали на разные лады. И где-то отстраненно Корней подумал, что наверняка же кто-то из жильцов слышал этот надрывный писк. Слышал, но не счет важным об этом сообщить. Тем временем кошка, всячески выгибаясь, принялась настойчиво тереться Корнею об ноги. Кошкин вновь пересчитал котят. Пять. Рыжих. Кошка вертелась и стреляла в управдома желтыми глазами. Кошкин воззрился на нее с немым укором. Верь после этого женщинам — вот так пожалеешь одну, а она оказывается троянская. Или того хуже — водила его лазом сюда всяких посторонних хвостатых личностей! — Вы ей понравились, — как-то чрезмерно ласково заметил Собакин, и Корней поперхнулся застрявшим в горле возмущением. Между тем Александра уже во всю обступили голосящие котята, особо бойкий, видимо, учуяв куриный запах, уже неуклюже карабкался по его джинсам. — Жаль, что Рыжика здесь нет, — печально улыбнулся Собакин. С кряхтением он снял юного скалолаза со штанины и присел перед малышней на корточки, протягивая им ту самую вкусняшку. Рыжие сквоттеры наперебой бросились к угощению. — Но может, — Александр вдруг просветлел лицом, — он их папа? Кошкин побледнел. — Что? Нет! То есть… как такое вообще… — Он же рыжий, и они рыжие! — как само собой разумеющееся произнес Собакин и осторожно погладил пальцем одного из котят между ушей. Кошкин почувствовал, как земля, шурша керамзитом, медленно уходит из-под ног. Ведь он больше не лазил на чердак. Он бы точно это запомнил. Да и не стал бы он домогаться уличной кошки. Но ловил же он крыс в карантин… Корней панически покосился на полосатую возмутительницу его спокойствия, а после на облепивших Собакина котят. Ведь не мог же он в самом деле… Тогда почему они выглядели так, будто у них его глаза. Его нос. Его… всё. Нет. Это бред какой-то. Кошкин с силой зажмурился и понадеялся, что когда он откроет глаза, этот кошмар закончится. Но, увы, кошка все так же ластилась, котята все так же пищали. — Вашего тут нет, так что идемте, — скомандовал Корней, отпихивая ногой любвеобильную предательницу. — Но как же… — Собакин переводил растерянный взгляд с управдома на мельтешащий рыжий выводок, — их нельзя тут оставлять… — Это семейство, — кисло отозвался Кошкин, — и без нас тут хорошо жило. — Но это же чердак! А вдруг они полезут куда-нибудь и застрянут? Или еще хуже — свалятся? — Александр с ужасом поглядел на вентканал. Корней стоял, сжав кулаки, и молился всему чему только можно, чтобы крыша внезапно рухнула и избавила его от этого кошмара. — Мы должны их забрать, — решительно произнес Собакин, и было в его взгляде что-то такое упрямое, что Корней тут же понял, что проще будет лечь под танк, чем отговорить Александра от этой затеи. От пяти маленьких и одной наглой большой затей. — Там недалеко от входа коробки есть, я видел. «Ну почему это был не домовой?» — мысленно вопрошал Кошкин, спуская с чердака полосатую вертихвостку. Та не далась Собакину в руки, но легко позволила подхватить себя Корнею и теперь, оставив свои метки на его брюках, принялась шерстить ему жилет. Александр взял на себя задачу по транспортировке шебутных котят, которые на разные голоса звали мамку и так и норовили выбраться из ящика. Во дворе, на радость или на беду, не было вездесущих пенсионерок — то ли всласть обсудили все досужие сплетни, то ли по телевизору начался очередной душещипательный сериал, требующий их внимания. — И что дальше? — Кошкин попытался поставить кошку на землю, но та вцепилась в него что есть мочи и только сильнее затарахтела. От ее громких проявлений симпатии у Корнея уже гудело в голове. — Как «что»? — просиял Собакин, — к ветеринару, конечно же!