Красные Чернила

Машина. Вечер. Путь в школу. Солнце, пробивающееся сквозь тонированные стекла, рисовало золотые полосы на коже Рене. Запах дорогой кожи салона смешивался с ароматом кофе Люсиенн в подстаканнике и ее едва уловимыми духами – ванилью и чем-то темным, мускусным. Рене сидел на пассажирском сиденье, старательно глядя в окно на мелькающие дома. Его пальцы нервно перебирали кружевной край белого бралетта под полупрозрачным топом. Черная юбка с рюшами была тщательно отглажена, белые чулки без единой зацепки. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд матери. Люсиенн вела машину плавно, уверенно. Ее длинные красные волосы были собраны в строгий, но изящный пучок, подчеркивающий изгиб шеи. Белое платье облегало фигуру, жемчужные серьги поблескивали на солнце. Фиолетовые глаза, такие же, как у сына, но несравнимо более властные, скользнули к нему. «Рене, солнышко,» – ее голос был мягким, но в нем слышалась сталь, как всегда. – «Не хочешь рассказать мамочке, что это за волшебная методика у мадемуазель Рейнхарт?» Рене вздрогнул, будто его ткнули иголкой. Он продолжил смотреть в окно, чувствуя, как жар разливается по щекам. «М-методика? Просто… индивидуальные занятия, мам. Она очень хорошо объясняет. Особенно про символизм у Достоевского». Голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах. Люсиенн мягко нажала на тормоз перед светофором. Ее рука легла на его колено поверх юбки, пальцы слегка сжали. Рене замер, чувствуя знакомую смесь трепета и покорности. Ее прикосновение всегда было для него законом. «Объясняет…» – она протянула слово, ее большой палец начал медленно водить по его коленной чашечке сквозь тонкую ткань юбки. – «Так хорошо, что у тебя не только по литературе пятерки выросли, но и по алгебре с физикой? Исчезли прогулы?» Она наклонилась чуть ближе, и ее дыхание, теплое, с нотками кофе, коснулось его уха. «Словно кто-то… мотивирует тебя особенно усердно трудиться.» Рене сглотнул комок в горле. Образ Джулианны всплыл перед глазами: ее черное каре с алыми прядями, острый взгляд красных глаз, ее голос, низкий и властный, шепчущий ему под столом во время одного из первых «занятий»: «Будешь стараться на алгебре, мальчик, или мне придется наказать тебя здесь, при всех?» А потом ее рука, сжимающая его член под столом так больно-сладостно… «Н-не знаю, мам,» – пробормотал он, отводя взгляд. Его сердце колотилось как бешеное. – «Может, просто… повзрослел? Стал серьезнее относиться?» Люсиенн рассмеялась – звонко, но без веселья. Светофор сменился на зеленый, она тронулась. Ее рука не убралась с его колена. «Повзрослел?» – ее пальцы снова сжали его колено, на этот раз сильнее, почти до боли. Рене втянул воздух. – «Мой мальчик, ты всегда был моим нежным, послушным солнышком. А теперь вдруг стал таким… ответственным? И только благодаря мадемуазель Рейнхарт?» Она бросила на него быстрый взгляд, фиолетовые зрачки сузились. «Ты стал отлично выглядеть, Рене. Эта… новая манера одеваться. Эти чулки, этот топ. Очень… женственно. Это тоже ее идея? Мотивировать через эстетику?» Рене почувствовал, как горит не только лицо, но и вся шея, грудь под топом. Он вспомнил, как Джулианна водила его по магазинам после школы, выбирала эту юбку, эти чулки, этот полупрозрачный топ. Как примерила их на него в примерочной, ее пальцы скользили по его коже, а взгляд заставлял сжиматься живот от предвкушения и стыда. Как она прошептала: «Теперь ты выглядишь как идеальная маленькая куколка для учителя. Будешь слушаться?» «Я… я просто хотел попробовать новый стиль, мам,» – он пытался говорить уверенно, но голос срывался. – «Тебе не нравится?» Люсиенн снова положила руку ему на колено, на этот раз ладонью вверх, приглашая положить свою руку. Он медленно, словно загипнотизированный, опустил свою ладонь на ее. Она сжала его пальцы, ее большой палец принялся нежно тереть его костяшки. «Нравится, солнышко,» – ее голос внезапно стал теплым, почти томным. – «Ты выглядишь… восхитительно. Хрупко. И так послушно.» Она поднесла его руку к губам, коснулась костяшек легким, едва ощутимым поцелуем. Рене вздрогнул. Ее губы… Материнские поцелуи всегда были для него высшей наградой и тайным смущением. Но этот поцелуй… в нем было что-то иное. Что-то, что заставило его член предательски дернуться под кружевными стрингами. Он вспомнил прошлую ночь, как она зашла к нему в комнату «проверить уроки», как ее рука «случайно» задержалась на его бедре под пижамой, как ее дыхание стало горячим… Он быстро выдернул руку. «Мам, мы почти приехали,» – пробормотал он, глядя на приближающееся здание школы. Люсиенн взглянула на него, ее фиолетовые глаза были непроницаемы. Улыбка тронула ее губы – загадочная, чуть насмешливая. «Да, солнышко. Приехали. Посмотрим, что же за волшебство творит наша мадемуазель Рейнхарт.» Кабинет литературы. Начало встречи. Кабинет Джулианны Рейнхарт встретил их тишиной и запахом старых книг, смешанным с легким, дорогим парфюмом с нотками бергамота и кожи. Солнечные лучи падали на портреты классиков, на аккуратные ряды книг в шкафах. За массивным дубовым столом сидела сама хозяйка кабинета. Джулианна встала, чтобы их поприветствовать. Ее черное каре с огненными кончиками было безупречно уложено. Белая рубашка сидела на ней безукоризненно, но две верхние пуговицы были расстегнуты, открывая верх кружевного черного лифчика и намек на ложбинку между грудями. Черная юбка-карандаш была короче, чем позволял школьный дресс-код, обнажая стройные ноги в плотных черных чулках и убийственно элегантных оксфордах на каблуке. Ее красные зрачки, как тлеющие угли, встретились сначала с фиолетовыми глазами Люсиенн, а затем скользнули по Рене, заставив его внутренне сжаться. Этот взгляд… Он знал его слишком хорошо. Взгляд хищницы, оценивающей добычу. «Мадам Флер,» – голос Джулианны был бархатным, профессиональным, но с легкой хрипотцой, которая всегда заставляла Рене вздрагивать. Она протянула руку Люсиенн. – «Благодарю вас за то, что нашли время. И за ваше… благоразумие. Очень мудро с вашей стороны решить вопрос лично со мной, без привлечения дирекции. Это говорит о доверии и желании разобраться в сути.» Люсиенн улыбнулась, приняв руку. Ее улыбка была светской, безупречной, но фиолетовые глаза внимательно изучали учительницу. «Мадемуазель Рейнхарт, успехи Рене говорят сами за себя. Когда ребенок, который еле тянул на троечки, вдруг становится одним из лучших в классе… Это требует объяснения. И, конечно, благодарности.» Ее взгляд скользнул на Рене, который стоял чуть позади, стараясь быть незаметным. «Но мне интересен именно ваш подход. Как вам удалось так… замотивировать моего сына?» Джулианна жестом пригласила их сесть. Она сама заняла место за своим столом, Люсиенн села напротив. Рене робко опустился на стул рядом с матерью, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что Джулианна наблюдает за ним. «О, мотивация – ключ ко всему, мадам Флер,» – начала Джулианна, откинувшись в кресле. Ее пальцы с тонкими, темно-бордовыми ногтями сложились перед ней. – «Большинство учеников просто не видят цели. Не чувствуют личной заинтересованности. Они учатся по инерции, для оценок, для родителей.» Ее красный взгляд снова скользнул по Рене, задержавшись на его полупрозрачном топе, на кружеве бралетта, угадывающемся под тканью. Рене опустил глаза. «Моя задача – найти ту самую искру. Ту персональную причину, которая заставит их гореть желанием узнать больше, сделать лучше.» «Конкретизируйте, пожалуйста,» – мягко, но настойчиво попросила Люсиенн. Ее пальцы барабанили по ручке сумочки, лежащей на коленях. – «Что именно вы нашли для Рене? Он всегда был скромным, даже застенчивым. Что же заставило его… загореться?» Джулианна улыбнулась – медленно, загадочно. Она взяла дорогую перьевую ручку с массивным золотым пером, которая лежала перед ней на столе. Играла ею в пальцах. «Каждый ребенок уникален, мадам Флер. У каждого свои таланты, свои… потребности. Для Рене важно чувство одобрения. Чувство, что его усилия замечают, что его успехи… вознаграждаются.» Она подчеркнула последнее слово, ее взгляд снова метнулся к Рене. Он почувствовал, как его щеки горят. Она говорила о том, как «вознаграждала» его после хороших оценок – в пустом классе, под столом, ее пальцы в его волосах, ее тихий стон над его головой… «Вознаграждаются?» – Люсиенн нахмурила изящные брови. – «Каким образом? Похвалой? Дополнительными баллами?» Джулианна сделала вид, что задумалась. Ее пальцы продолжали вертеть ручку. Затем, внезапно, ее рука сделал неловкое движение. Массивная золотая ручка выскользнула из пальцев и упала на ковер с глухим стуком, покатившись под стол, прямо к ногам Джулианны. «Ох! Неловкость,» – воскликнула она с легким смущением, которое не дотянулось до ее глаз. Она посмотрела прямо на Рене. Ее красные глаза застыли, излучая немой, но недвусмысленный приказ. «Подай. Сейчас. Как хороший мальчик.» Рене замер. Кровь ударила в виски. Он чувствовал на себе взгляд матери, вопрошающий, удивленный. Под столом? При матери? Это же безумие! Его пальцы вцепились в край стула. Он колебался, парализованный стыдом и страхом. Джулианна не моргнула. Ее нога в элегантном оксфорде под столом медленно вытянулась. Острый каблук нашел его лодыжку под чулком и надавил. Сначала легко, предупреждающе. Потом сильнее. Больно. Угрожающе. «Не заставляй меня повторять.» Рене вскочил так резко, что его стул отъехал назад с визгом. «Я… я подниму!» – выпалил он, голос сорвался на высокой ноте. Он не смотрел на мать, чувствуя ее изумленный, тяжелый взгляд. Он видел только насмешку и власть в красных глазах Джулианны. Не дожидаясь ответа, он опустился на колени на мягкий ковер. Его черная юбка с рюшами взметнулась, открывая белые чулки и подвязки. Он нагнулся, скользнув под широкую столешницу, в полумрак, пахнущий деревом, кожей и дорогим парфюмом учительницы. Его сердце бешено стучало, кровь гудела в ушах. Он видел только дорогую ткань юбки Джулианны, ее колени в чулках, острые носки оксфордов. И ручку, лежащую рядом с ее левой ногой. Он потянулся к ручке. Но его рука замерла в воздухе. Взгляд прилип к ее бедрам. Он знал, что нужно делать. Она требовала этого. Каждый раз. Это было частью «вознаграждения», частью ее власти. Дрожащими пальцами он нашел край ее короткой юбки. Поднял его. Под черной тканью открылись черные кружевные стринги, туго облегающие ее плоский живот и бедра. И член. Твердый, внушительный, уже наполовину освобожденный от ткани, пульсирующий в ожидании. Запах ее возбуждения ударил ему в нос, знакомый и пьянящий. Рене замер, слушая голоса над собой. «…действительно впечатляющий прогресс, мадам Флер, особенно учитывая его прежнюю… пассивность,» – говорила Джулианна, ее голос звучал ровно, будто под столом не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но Рене чувствовал, как ее бедро слегка дрожит под его рукой. Люсиенн (фиолетовые глаза сужены, пальцы слегка сжимают ручку сумочки): «Да, прогресс очевиден, Джулианна. Пятерки по литературе, внезапная любовь к алгебре... Это впечатляет.» Ее взгляд скользит по столу к виднеющейся попке сына. Пауза тяжелая, наполненная невысказанным. «Но ваши методы... Они кажутся весьма... индивидуальными.» Она наклоняется чуть вперед, белое платье обтягивает грудь, вырисовывая контур твердого соска под кружевом. «Такая... погруженность ученика в предмет. Такая... личная вовлеченность преподавателя.» Ее голос становится тише, острее. «Вы уверены, что не слишком... увлеклись? Что Рене... выдержит такой интенсивный... формат обучения?» Фиолетовые зрачки бросают вызов алым. В кабинете повисает тишина, густая, как сперма на губах Рене. Люсиенн видит, как юбка Джулианны под столом дрогнула – не просто движение, а властный, толкающий импульс. Джулианна (алые зрачки вспыхивают, уголки губ подрагивают в едва уловимой усмешке. Ее нога под столом совершает еще один, уже более ощутимый толчок бедром, заставляя головку члена глубже войти в спазмирующее горло Рене. Голос звучит бархатно, но с лезвием внутри): «Увлечение, дорогая Люсиенн, – двигатель прогресса.» Она делает паузу, наслаждаясь напряжением в воздухе и стоном сына, который Люсиенн явственно слышит. ________________________________ Рене закрыл глаза, пытаясь заглушить гул крови в ушах. Потом открыл, уставившись на дорогую ткань юбки Джулианны, на ее колени в черных чулках. Рука, все еще дрожа, потянулась – но не к ручке. Она скользнула вверх по ее икре, под плотную ткань юбки. Его пальцы нашли край материала. Захватили. И резко задрали юбку вверх, подтянув ее к ее талии. Под юбкой открылись черные кружевные стринги, туго облегающие бедра. Они не скрывали ее член – лишь плотно охватывали основание, оставляя внушительный, уже наполовину возбужденный ствол и тяжелые яйца полностью обнаженными, лишь слегка прикрытыми кружевной лентой в самом низу живота. Запах ее возбуждения – терпкий, мускусный – ударил ему в нос. Джулианна не шелохнулась. Но Рене почувствовал, как ее бедра слегка раздвинулись, давая ему больший доступ. Ее ноги в оксфордах остались скрещенными, но теперь пространство между ними стало шире. Это был молчаливый, но недвусмысленный приказ. Приглашение. Его пальцы, все еще дрожа, обхватили горячую, твердую плоть у самого основания. Кожа была гладкой, натянутой, пульсирующей под его прикосновением. Он услышал, как ее дыхание над столом стало чуть глубже, чуть прерывистее. Она не остановила его. Не сказала ни слова. Его губы, повинуясь дрессировке, прильнули к выпуклой головке, слизывая выступившую каплю предсемени. Солоноватый, мускусный вкус заполнил рот. Он начал работать языком, медленно, покорно, как она учила его в первый раз... ______________________________ Воздух в кабинете загустел, как забродивший сироп, насыщенный пылью веков со страниц книг, горьковатой лавандой духов Джулианны и чем-то первичным, звериным – невысказанным возбуждением, искрящимся между тремя телами. Кабинет с портретами суровых классиков казался декорацией к запретной пьесе. Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, золотил край дубового стола, за которым Джулианна Рейнхарт восседала, как хищная богиня на троне. Она откинулась в кресле с вызывающей небрежностью. Черная юбка задралась до самых бедер, откровенно демонстрируя чулки с подвязками из черного кружева и черные же стринги, которые лишь обрамляли, а не скрывали ее внушительный, пульсирующий член. Головка, темно-багровая, влажная от смазки и слюны Рене, подрагивала в такт его скрытым движениям. Белая рубашка, прилипшая к вспотевшей груди, превратилась в полупрозрачный экран, откровенно вырисовывая каждый изгиб черного кружевного лифчика и жесткие, возбужденные соски. Алые прядки в ее каре отсвечивали рубиновым огнем. Острие ее оксфорда на каблуке не просто упиралось в пах Рене – оно владело им, вдавливаясь с унизительной точностью в его сдавленное кружевными стрингами возбуждение, обещая боль за малейшую непокорность. Рене подавился. Густая, теплая слюна стекала по его подбородку, оставляя блестящие дорожки на белоснежных чулках. Его пальцы впились в ее икры, цепляясь за них, как за якорь в море стыда и невероятного возбуждения. Вкус ее кожи – соленой, с легким оттенком дорогого мыла и мускуса ее возбуждения – смешивался на его языке с плотной, солоноватой жидкостью предсемени. Он чувствовал бешеную пульсацию толстой вены под тонкой кожей ее члена, гладкую горячую поверхность головки, которую его язык отчаянно ласкал, и тяжелые, горячие яйца, лежащие у его подбородка. Каждый вдох приносил новый виток ее терпкого, дурманящего аромата. Мир под столом сузился до этих ощущений, до влажной, темной власти Джулианны. Люсиенн Флер наблюдала. Ее фиолетовые глаза, несравнимо острые, больше не скользили по стенам с портретами. Они были прикованы к столу. К ритмичным, едва уловимым покачиваниям плеч сына. К тому, как его черная юбка с рюшами вздрагивала в такт этим движениям. К легкому, влажному чмокающему звуку, который вдруг прорвался сквозь приглушенные голоса и тиканье часов. К внезапному, сдавленному стону Джулианны, которую та попыталась заглушить, но Люсиенн услышала. И поняла. Картина вспыхнула в ее сознании с ослепительной, постыдной ясностью: ее сын. Ее нежный Рене. На коленях. Его губы, его язык, его покорно открытый рот – не на учебнике, а на плоти. На толстом, влажном члене этой черноволосой футанари-учительницы. Джулианна, откинувшаяся в кресле, с раздвинутыми бедрами, ее лицо, искаженное сладкой гримасой наслаждения, пальцы, впившиеся в рыжие волосы Рене, прижимающие его лицо к своей промежности. Ревность ударила в Люсиенн, острая и жгучая, как раскаленный нож в солнечное сплетение. Ее мальчик! Ее солнышко! Отдающий свою невинность, свою покорность этой… Но волна ревности тут же накрылась другой, темной, вязкой, невероятно сладкой волной возбуждения. Она почувствовала, как ее собственный член под белым платьем напрягся, посылая электрический разряд по всему телу. Тепло разлилось между бедер, сконцентрировавшись в одном чувствительном месте. Она скрестила ноги, пытаясь скрыть реакцию, но влажность уже пропитывала тонкие стринги. Ее фиолетовые зрачки расширились, жадно скользя по лицу Джулианны – по испарине на лбу, по учащенно вздымающейся груди, по румянцу, залившему скулы, по полуоткрытым губам, с которых сорвался еще один тихий стон. Она оценивала ее не как мать сына, а как женщина – властную, соблазнительную, прекрасную в своей развратной уверенности. — Мой Рене… он всегда был мечтателем, — начала Люсиенн, ее голос звучал ровно, но в глубине таился новый, хрипловатый оттенок. Она намеренно оторвала взгляд от стола, встретив алые зрачки Джулианны. — Но его последние успехи… они ошеломляют. Скажите, Джулианна… как давно вы практикуете эти… *индивидуальные занятия*? — Она подчеркнула последние слова, ее палец с длинным, перламутровым лаком постукивал по ручке сумочки. — И что… *сподвигло* вас проявить такую… личную заботу о моем сыне? Джулианна слегка закатила глаза, ее бедро под столом совершило властный, толкающий импульс. Рене глухо застонал. — Каждый ученик уникален, Люсиенн, — ее голос был бархатным, но под поверхностью чувствовалось напряжение. — Рене обладал… *потенциалом*. Просто требовался верный… *стимул*. Правильный… *подход*. — Она едва заметно закусила нижнюю губу, когда язык Рене обвил ее уздечку. — Подход… — Люсиенн медленно наклонилась вперед, ее декольте открылось, обнажая верх белого кружевного лифчика и начало ложбинки между грудями. Ее фиолетовый взгляд стал пристальным, хищным. — Этот *подход*… он требует такой… *физической близости*? Таких… *интимных* уроков? — Она позволила своему взгляду снова скользнуть вниз, к столу, к тому месту, где был виден лишь край юбки Рене и его напряженные плечи. — То, что происходит *прямо сейчас* под этим столом, Джулианна… это и есть ваш *педагогический метод*? — Голос Люсиенн упал до опасного шепота, полного смеси гнева и пьянящего любопытства. Слова матери прожгли Рене как раскаленное железо. Она знает! Паника сжала его горло. Он попытался оторваться, отстраниться от влажной плоти, заполнявшей его рот. Его тело напряглось для бегства. Но Джулианна была быстрее. Ее пальцы, как стальные клещи, впились в его алые волосы, дернув с жестокой силой. Она не просто притянула его обратно – она заглубила его лицо в свою промежность, заставив его глотнуть ее член целиком, до самого основания. — А-а-ах! — Это был уже не стон, а полузадушенный вопль Рене, его нос уткнулся в темный лобок, запах ее кожи и возбуждения заполнил все. Он давился, слезы хлынули ручьем, тело сотрясали спазмы. Но ее хватка была неумолима. — Не смей отвлекаться, мальчик! — ее голос прозвучал резко, властно, пригвоздив его к месту больше, чем физическая сила. — Глотай! Принимай учителя *полностью*! Сейчас! Ее бедра дернулись в мощном, коротком толчке. Затем еще один. Рене почувствовал, как ее член вздулся, стал еще тверже, пульсируя в его горле. Горячая, густая волна хлынула в его глотку – соленая, горьковатая, неумолимая. Он давился, захлебываясь, но глотал судорожно, покорно, чувствуя, как ее живот трепещет под ее рубашкой, как ее пальцы судорожно сжимают его волосы. Вторая волна, еще более мощная, ударила в него, заливая рот, вытекая из уголков губ. Она держала его так, пока последние спазмы не выжали из нее все, пока пульсация не стихла. Только тогда она оттолкнула его – резко, без тени нежности. Рене рухнул на ковер, давясь, слезы и сперма стекали по его подбородку на кружевной воротник топа. Он был разбит, унижен, опустошен. Джулианна медленно, с грацией сатира, поднялась. Она поправила юбку, скрывая влажный блеск между ног. Ее алые глаза, сияющие удовлетворением и вызовом, встретили фиолетовый взгляд Люсиенн. Люсиенн стояла неподвижно, лицо было бледным, но румянец пылал на скулах. Ее грудь вздымалась, а между сведенных бедер под белым платьем пульсировал ее собственный возбужденный член. Джулианна наклонилась через стол, приблизив свое лицо к лицу Люсиенн. Ее дыхание, горячее и тяжелое, пахло кофе и ее собственным возбуждением. Голос упал до интимного, обещающего шепота: — Твой сын… он *послушный* ученик, Люсиенн. Но ему нужна… рука, знающая как его направить. — Ее алый взгляд скользнул по дрожащему Рене, потом вернулся к матери. В нем горел азарт и темное знание. — Я научила его основам. Но чтобы он достиг… *истинного мастерства*… ему нужна учительница, которая будет с ним всегда. Которая знает его… *глубже*. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть. — Я могу научить *тебя*, Люсиенн. Научить, как правильно… *наставлять* твоего сына. Как сделать его… *идеальным*. Воздух в кабинете трещал, как натянутая струна перед разрывом. Тиканье старинных часов на стене отбивало тяжелые, мертвые удары, отсчитывая последние секунды прежней Люсиенн Флер. Она стояла, застывшая в своем белом платье, внезапно ставшем саваном для ее обычного материнства. Фиолетовые зрачки, расширившиеся до черных бездн, метались между Джулианной – самодовольной, излучающей тепло только что пережитого оргазма и абсолютной власти, – и Рене – скомканным, дрожащим комочком стыда и слез у ее ног, его алые волосы слиплись, а подбородок и кружевной воротник топа отвратительно блестели подлостью чужих выделений. Взрыв не грянул громом. Он вырвался наружу низким, опасным шипением, как пар из перегретого котла, готового разорваться. Голос Люсиенн был хриплым от сдерживаемой ярости. — Ты... осмелилась. — Она сделала шаг, но не к Джулианне, а к Рене. Ее рука в белой перчатке дрогнула в воздухе, инстинктивно потянувшись стереть мерзость с его лица, но замерла в сантиметре. Прикосновение стало бы признанием. Признанием его падения, ее поражения. — Мой сын. Моя кровь. Моя... — Голос сорвался, найдя последнее, самое примитивное слово: — ...собственность. Она резко повернулась к Джулианне, и фиолетовый лед в ее глазах вспыхнул пламенем. — Ты вломилась в святилище, Джулианна Рейнхарт. Своими грязными... педагогическими инструментами. Ее презрительный взгляд скользнул по влажному пятну на черной юбке учительницы, к тому месту, где под тканью стрингов все еще угадывалась тугая выпуклость не до конца успокоившегося члена. — Ты возомнила, что твоя... животная разрядка дала тебе на него право? Что ты его приручила? Джулианна лишь усмехнулась, лениво поправляя манжет безупречно белой рубашки. Алые зрачки светились холодным торжеством. — Приручила? Нет, Люсиенн. — Ее голос был бархатной насмешкой. — Я пробудила. Посмотри. — Она кивнула вниз, на Рене. Тот, всхлипывая, инстинктивно прижался щекой к ее ноге в черном чулке, ища спасения, утешения, признания у источника своего унижения. — Он ищет якорь у меня. После того, как ты стояла и наблюдала. Твоя ярость... она пуста. Как и твои прежние методы. Джулианна сделал шаг вперед, ее запах – смесь духов, пота и секса – ударил Люсиенн в лицо. — Ты держала бриллиант в кулаке, Люсиенн. Боялась поцарапаться о его грани. Я же показала ему его истинный блеск – в пыли и покорности. — Мои методы сделали его моим! — вырвалось у Люсиенн, но голос предательски дрогнул. Фиолетовый взгляд, полный ярости, снова упал на сына. На его позу. На его прижимание к ноге Джулианны. Этот жест – жест абсолютной, отчаянной принадлежности к другой – пронзил ее холоднее любого оскорбления. Она видела его робость перед ней, его страх... но такой... животной покорности? Такой, что заставлял его искать защиты у той, кто его унизил? Фиолетовые зрачки сузились до булавочных головок. Ярость смешалась с ледяным, исследующим ужасом. — Что... что ты сделала с ним? — прошептала она, и в этом шепоте уже не было прежней мощи, только растерянность и зарождающийся, запретный интерес. Джулианна не ответила сразу. Она медленно, с хищной грацией, наклонилась к Рене. Ее пальцы, нежные и властные одновременно, коснулись его всклокоченных алых волос. — Встань, Рене. — Голос был тихим, но звучал как удар хлыста. Не просьба. Приказ. Рене вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Он поднял заплаканное лицо, усеянное рыжими веснушками, которые делали его еще более беззащитным. Страх в его голубых глазах боролся с чем-то иным – с тупым ожиданием, с привычкой к послушанию. — Посмотри на меня. — Команда прозвучала четко. Он медленно, преодолевая дрожь, поднял взгляд. Голубые глаза сына встретились с алыми учительницы. И в глубине его растерянного, залитого слезами взгляда Люсиенн увидела искру. Не бунта. Не ненависти. Искру темного, безоговорочного признания власти. Искру того самого голода угодить, о котором говорила Джулианна. — Он не сломлен, Люсиенн, — прошептала Джулианна, не отрываясь от лица Рене. Ее рука скользнула по его мокрой щеке, смахнув слезу, смешанную с ее же спермой, с отвратительной нежностью. — Он заточен. Ты видишь этот огонь? Этот первобытный импульс служить, который я разожгла? Она наконец повернулась к Люсиенн, и в ее алом взоре горел вызов. — Ты знаешь, как им управлять? Как превратить его стыд в экстаз послушания именно тебе? Как сделать так, чтобы каждое твое слово, каждый твой взгляд для него были... единственным законом бытия? Она сделала шаг ближе к Люсиенн, сокращая дистанцию до опасной. — Ты можешь кричать о собственности. Но собственность – мертвый груз. А он... — Джулианна бросила взгляд на Рене, стоящего по стойке "смирно", — ...он теперь живой инструмент. И я знаю, как на нем играть, чтобы извлекать... божественную музыку абсолютной покорности. Люсиенн молчала. Ее грудь высоко вздымалась под белым платьем, выдавая бурю внутри. Взгляд скользил по Рене – по его неестественно прямой спине, по дрожи в коленях, по глазам, все еще прикованным к Джулианне с немыслимой смесью страха и... обожания? Потом – на Джулианну, на ее незыблемую уверенность, на силу, исходившую от нее волнами. В горле пересохло. — И... как? — слово сорвалось с ее губ, тише шелеста страниц поверженного учебника. Не обвинение. Даже не вопрос. Признание. Признание собственного неведения. Собственной жажды. Джулианна улыбнулась. Медленно, как удав, видящий, как дрожит жертва. Она сделала еще один шаг, теперь их разделяли сантиметры. Запах Джулианны – кожи, секса, власти – обволок Люсиенн, дурманя и пугая. — Путем знания, Люсиенн. Глубокого знания. Его тела. Его страхов. Его... триггеров наслаждения в унижении. — Она подняла руку, не касаясь Люсиенн, но та почувствовала, как по ее спине побежали мурашки. — Ты знаешь, какое прикосновение заставит его вздрогнуть не от страха, а от предвкушения наказания? Какое слово парализует волю, а какое – заставит рваться вперед, лишь бы услужить? Джулианна повернулась к Рене, ее голос зазвучал четко, как команда на плацу: — Рене. Подойди к матери. Рене послушно, как заводная кукла, сделал шаг. Затем еще один. Он остановился перед Люсиенн, опустив голову, не в силах встретиться с ее взглядом. Его дыхание было частым, поверхностным. Люсиенн инстинктивно вскинула руку – жест отторжения, может быть, даже удара? Старая ярость клокотала где-то глубоко. Джулианна была быстрее. Ее пальцы мягко, но неотвратимо обхватили запястье Люсиенн. — Нет. — Шепот был обжигающе близок к ее уху. — Так – только страх. Ты же хочешь покорности. — Она направляла руку Люсиенн не к лицу, а к шее сына. Кожа под тонкой тканью перчатки Люсиенн была горячей, влажной, пульсирующей. — Почувствуй его дрожь. Не отшатывайся. Владей ею. Пальцы Джулианны лежали поверх пальцев Люсиенн, направляя их, заставляя сжать шею Рене – не удушающе, но властно, как хватка хозяина. Рене замер. Его дыхание перехватило, но в голубых глазах, мелькнувших вверх, не было паники. Было... ожидание. Было признание ее права. Люсиенн почувствовала, как под ее пальцами его пульс участился, но ритм был странным – не бешеный стук испуга, а глубокая, трепетная вибрация... подчинения? Темная, сладкая волна тепла, неожиданная и всесокрушающая, ударила ей в низ живота. Ее собственный член под белым платьем болезненно напрягся, посылая электрический разряд по всему телу. Кружево стрингов внезапно стало невыносимо тесным. — Он... реагирует, — прошептала Люсиенн, больше себе, чем кому-либо. Ее голос был чужим, хриплым от нахлынувшего возбуждения. Ее пальцы, без направляющего прикосновения Джулианны, чуть сильнее сжали шею сына. Он втянул воздух со свистом, но не отпрянул. Его взгляд снова упал вниз, в пол, в покорность. Его алые волосы казались ярче на фоне внезапной бледности его шеи. Джулианна (Шепот, губы почти касаются мочки уха Люсиенн, горячее дыхание обжигает кожу): — Видишь? — В одном слове была целая вселенная торжества. — Это только начало, дорогая. Я покажу тебе, где спрятаны его слабые места и как сделать их твоей силой. Как превратить его стыд в экстаз служения тебе. Как сделать так, чтобы он жаждал твоего прикосновения, даже если оно приносит боль. Чтобы каждое твое слово было для него единственной истиной. Ее рука скользнула с запястья Люсиенн на ее спину, чуть ниже талии. Легкое, но властное прикосновение, вдавливающее ее вперед. — Хочешь научиться владеть своим... бриллиантом по-настоящему? Или будешь и дальше прятать его в шкатулке, боясь, что кто-то другой, как я, научит его сиять для чужих рук? Люсиенн не ответила. Она зажмурилась, чувствуя, как жар заливает лицо, как пульсирует в висках, как нестерпимая пульсация внизу живота требует выхода. Ее рука на шее Рене дрогнула... и начала медленное, неверное, но уже собственное движение. Вниз. По его ключице. К воротнику полупрозрачного белого топа. К кружевной тесьме бралетта, скрывающего его плоскую грудь. Ее движение было неуверенным, копирующим властность Джулианны, но это было ее действие. Ее выбор. Она открыла глаза. Ее фиолетовый взгляд встретился с алым Джулианны. В нем больше не бушевала ярость. Там горел новый огонь – опасный, пожирающий, неутолимый. Огонь интереса. Огонь жажды власти. И молчаливое согласие. Тиканье часов снова заполнило кабинет, но теперь это был не похоронный марш. Это был отсчет. Отсчет до начала нового урока. Темного. Извращенного. Где учителем будет Джулианна Рейнхарт, а ученицей – Люсиенн Флер. А Рене... Рене станет полем их совместных экспериментов. И первым камнем в фундаменте их новой, извращенной власти. Солнечный луч, пронзающий пыльный воздух кабинета, застыл на трио, превратив их в живую картину разврата и власти. Люсиенн стояла в сантиметре от Рене, ее пальцы все еще лежали на его шее – не сжимая, но владея. Дрожь под ее перчаткой была уже не только его – ее собственное тело вибрировало от темного электричества, пущенного Джулианной. Фиолетовые зрачки Люсиенн, расширенные до бездн, метались между страхом и ненасытным любопытством к этой новой, запретной силе. — Не думай, Люсиенн, — голос Джулианны вспорол тишину, как нож шелк. Он был низким, вкрадчивым, проникающим прямо в мозг. — Чувствуй. Он твой. Возьми то, что принадлежит тебе по праву крови и... по новому праву власти. Ее рука, лежавшая на спине Люсиенн, скользнула ниже, к ее пояснице, и толкнула – не грубо, но неотвратимо. — Притяни его. К груди. Покажи ему, где его место – у сердца матери. Или у ее... другого источника тепла. Последние слова прозвучали с мокрой усмешкой. Люсиенн ахнула. Импульс от толчка Джулианны слился с внезапным, яростным порывом внутри нее. Ее рука на шее Рене дернула его вперед. Одновременно другая рука, все еще неуверенная, но движимая инстинктом и приказом, обвила его талию и прижала со всей силой к себе. Рене вскрикнул от неожиданности, его лицо уткнулось в декольте ее белого платья, в теплую, упругую плоть груди, подчеркнутой кружевом лифчика. Запах ее духов – ванили и чего-то глубокого, ее запах – ударил ему в нос, смешавшись с остатками терпкого аромата Джулианны на его коже. Его руки беспомощно повисли в воздухе. — Теперь губы, Люсиенн, — наставил шепот Джулианны, губы почти касались ее уха. — Не целуй. Возьми. Это не ласка. Это клеймо. Пометь его как свою собственность. Одновременно учительница шагнула в сторону, к Рене. Ее ладонь с длинными, темно-бордовыми ногтями легла ему на круглую, упругую попку, затянутую в тонкую ткань юбки и кружево стрингов. И сжала. Жестко, оценивающе. — И не забывай про эту сладость. Она тоже твоя. Сжимай. Лапай. Покажи ему, что каждая его часть принадлежит тебе. Ее пальцы впились в плоть его ягодицы, заставив Рене вздрогнуть и глубже вжаться в грудь матери. Люсиенн зажмурилась. Ярость, ревность, темное возбуждение – все смешалось в один пылающий шар внизу живота. Она наклонила голову. Ее губы не искали его губ – они нашли их, как цель. Грубо. Властно. Раздался тихий стон – не то Рене, не то ее собственный. Ее рот прижался к его, губы разомкнулись не для нежности, а для захвата. Ее язык вторгся в его рот с животной настойчивостью, вытесняя остатки чужого вкуса, заполняя все собой. Он сопротивлялся инстинктивно, но ее хватка на его шее и талии была железной, а пальцы Джулианны на его попке сжимались, напоминая о двойной власти. Его сопротивление сменилось податливым трепетом. Он застонал прямо в ее рот, его тело обмякло, отдаваясь напору. Его руки наконец поднялись и неуклюже сомкнулись на ее спине, цепляясь за ткань платья. — Дааа... — протяжно выдохнула Джулианна, наблюдая за ними с расстояния вытянутой руки. Ее алые глаза горели холодным, восхищенным огнем. Она медленно обошла замершую пару, как скульптуру разврата. — Смотрите на них. Мать и сын. Слитые в таком... первобытном, грязном поцелуе. Она остановилась позади Люсиенн, ее руки легли на плечи женщины, пальцы впились в напряженные мышцы. — Он тонет в твоей груди, Люсиенн. Его язык уже молит о пощаде, а твой... о, твой язык исследует его, как свою новую территорию. Ее голос был громче, наслаждающийся, театральный. — Целуются, как последние развратники в задней комнате кабака. Только представьте, если бы их увидели сейчас... Она засмеялась, низко и мрачно. — Но это только начало их падения. Или вознесения? Кто знает... Поцелуй длился вечность, наполненную хлюпающими звуками, прерывистыми стонами Рене и тяжелым дыханием Люсиенн. Она действительно "лапала" его попу, как вещь – ее пальцы под юбкой сжимали, разминали крутую плоть ягодиц сквозь тонкие стринги, заставляя его бедра непроизвольно двигаться, тереться о ее бедро. Ее собственный член под платьем был стальным прутом, жаждущим освобождения. — Достаточно, — резко оборвала Джулианна сладостную пытку. Ее руки с плеч Люсиенн опустились и толкнули Рене назад, разрывая поцелуй. Слюна растянулась тонкой нитью между их раздутыми, покрасневшими губами. Рене шатнулся, его голубые глаза были мутными, губы приоткрыты. Люсиенн тяжело дышала, на ее щеках пылал румянец стыда и торжества. — Теперь, мамочка, — Джулианна повернулась к Люсиенн, ее взгляд был острым, как бритва. Она подняла руку и провела указательным пальцем от подбородка Люсиенн вниз, по центру ее тела – мимо вздымающейся груди, мимо плоского живота, и остановилась у лобка, где под белой тканью платья четко вырисовывалась мощная, вертикальная выпуклость. — Покажи ему его следующее задание. Голос стал тише, интимнее, но не менее властным. — Пригласи его. Взглядом. Жестом. Ее палец слегка надавил на тот твердый бугорок. — Он жаждет служить. Дай ему эту привилегию. Люсиенн вздрогнула от прикосновения. Ее фиолетовый взгляд медленно, с трудом оторвался от лица Джулианны и упал на Рене. Она видела его – растерянного, запыхавшегося, с размазанными по щекам слезами и ее помадой, но в его голубых глазах горел тот самый "невиданный трепет". Не просто страх. Ожидание. Готовность. Жажда угодить. Ей. Это подстегнуло ее, как удар хлыста. Она не произнесла ни слова. Ее рука, лежавшая у его талии, скользнула вниз, к его бедру, и подтолкнула его вниз. Одновременно ее взгляд, тяжелый, полный новой, властной темноты, указал на ее ноги. На пространство между ними. На ту самую выпуклость. Рене понял мгновенно. Трепет в его глазах вспыхнул ярче. Он не упал на колени – он опустился на них. Плавно, почти грациозно, как будто выполнял священный ритуал. Его руки, дрожа лишь слегка, поднялись. Пальцы в белых полупрозрачных чулках скользнули по жемчужным туфлям Люсиенн, по ее икрам в тонких чулках, выше, к подолу белого платья. Он не рвался. Он исследовал. Касался ткани, чувствовал тепло ее кожи сквозь нее. Его взгляд был прикован к тому месту, где скрывался источник ее власти, ее возбуждения. Его дыхание стало частым, поверхностным. — Обнажься, Люсиенн, — скомандовала Джулианна, отходя на шаг, чтобы лучше видеть спектакль. — Покажи ему, к чему он так стремится. Дай ему цель. Люсиенн замерла на мгновение. Последний бастион стыда рухнул. Ее руки поднялись к застежке платья за спиной. Щелчок застежки прозвучал громко в тишине. Потом – шелест дорогой ткани. Белое платье соскользло с ее плеч, обнажив белый кружевной лифчик, туго сдерживающий пышную грудь, и такие же белые стринги, которые не скрывали, а лишь подчеркивали ее мощный, полностью эрегированный член. Ткань платья звонко шлепнулась на паркет, образовав вокруг ее ног ослепительно белый ореол. Она стояла перед сыном в одном белье и чулках, ее фиолетовые глаза горели вызовом и властью. Ее член, толстый, с темно-розовой, влажной головкой, пульсировал в сантиметре от лица Рене. Рене ахнул, его голубые зрачки расширились до предела. Он видел ее обнаженной раньше, но никогда – так. Никогда в таком состоянии абсолютной доминантной силы. Трепет перерос в благоговейный ужас и восторг. — Направь его, Люсиенн, — прошептала Джулианна, наблюдая. — Не жди. Владей. Люсиенн опустила руку. Не на голову Рене. Она обхватила основание своего члена. Пальцы с перламутровым лаком сжали горячую, твердую плоть. И направила влажную головку прямо к его губам. Грубо. Уверенно. — Соси, Рене, — ее голос прозвучал хрипло, непривычно низко. — Соси, как хороший мальчик. Для мамы. Этот приказ, ее голос, ее член у его губ – все слилось воедино. Рене не колебался. Его губы разомкнулись, и он принял ее в рот. Не так глубоко, как Джулианну, сначала осторожно, с почтительным трепетом. Его язык коснулся нижней стороны головки, слизнул выступившую каплю преяккулята. Соленый, ее вкус. Он застонал, вибрация прошла по ее члену. Его руки поднялись и легли на ее бедра, не для опоры, а для ласки. Пальцы скользили по кружеву стрингов, по гладкой коже, чуть выше чулок. — Глубже, малыш, — прошипела Люсиенн, ее пальцы в его алых волосах сжались, направляя. — Прими маму полностью. Рене послушался. Он расслабил горло, как его учили (кем? Джулианной? Собственным унижением?), и позволил ей протолкнуть себя глубже. Его нос уткнулся в ее лобок, в рыжеватые завитки волос. Он чувствовал, как ее член заполняет его рот, растягивая, как пульсирует толстая вена под его языком. Он начал двигать головой, неспешно, сосредоточенно, его язык работал вдоль ствола, лаская уздечку, обвивая головку. Его руки не оставались без дела – одна продолжала ласкать ее бедро, другая поднялась к основанию ее члена, нежно массируя мошонку сквозь кружево стрингов. — Да... Вот так... — Люсиенн запрокинула голову, ее глаза закрылись. Губы разомкнулись в беззвучном стоне. Она двигала бедрами, неглубоко, ритмично, в такт его движениям. — Мой мальчик... Мой хороший... мальчик... Ох! Она дернулась, когда его язык нашел особенно чувствительное место. Пока Рене служил матери, Джулианна не стояла без дела. Ее алые глаза с холодным восхищением наблюдали за миннетом, но ее руки занялись собой. Сначала она расстегнула верхние пуговицы белой рубашки, обнажив еще больше черного кружева лифчика и глубокую ложбинку между грудями. Потом ее пальцы нашли молнию на боку черной юбки. Мерный звук ззззззз разрезал тишину, прерываемую только хлюпающими звуками из-под Люсиенн и ее прерывистыми стонами. Юбка упала на пол рядом с белым платьем, открыв черные чулки с ажурными подвязками и черные кружевные стринги, которые так же, как и у Люсиенн, лишь обрамляли ее собственный, чуть меньший, но не менее возбужденный член. Она стояла теперь в рубашке (расстегнутой до талии), лифчике, стрингах и чулках, ее алые пряди падали на лицо, придавая ей вид развратной демонессы. — Прекрасная работа, Рене, — прокомментировала Джулианна, подходя к нему сзади. — Мамочка явно довольна. Она опустилась на корточки позади него. Ее руки легли на его бедра, а затем скользнули вверх, под черную юбку с рюшами. Ее пальцы нашли его ягодицы, все еще затянутые в белые кружевные стринги. Но теперь она не просто сжимала. Она разминала. Круговыми, плавными, но настойчивыми движениями. Ее большие пальцы уперлись в межъягодичную складку, надавливая, растягивая тонкую ткань стрингов и кожу под ней. — Расслабься, малыш. Учитель готовит тебя к следующему... уроку. Ее голос был сладким ядом. — Твой ротик служит одной маме. Твоя попка скоро послужит другой. Или обеим сразу? Она надавила сильнее, ее ноготь скользнул по самому чувствительному месту у входа, заставив Рене вздрогнуть всем телом и на секунду оторваться от члена Люсиенн, издав сдавленный стон прямо на влажную кожу ее живота. — Не отвлекайся! — рявкнула Люсиенн, ее пальцы в его волосах сжались почти болезненно. — Кончи свою работу! Доведи маму! Рене снова погрузился в нее с удвоенным рвением. Его движения стали быстрее, увереннее. Он использовал все, чему научился: глубокие погружения с расслабленным горлом, ласкающий язык, легкое посасывание, нежные прикусывания уздечки. Его рука на ее бедре скользнула вверх, к ее груди, нащупала жесткий сосок под кружевом лифчика и принялась тереть его через ткань. Люсиенн закричала. Это был не стон – это был вопль чистейшего, животного наслаждения, смешанного с невероятной властью. — Да! Рене! ДА! — ее тело напряглось в дугу, бедра судорожно дернулись вперед, впиваясь глубже в его горло. — Мамочка... Мамочка кончает! Глотай! Глотай все, мой мальчик! Волна за волной горячей, густой спермы хлынула в горло Рене. Он не давился. Он глотал. Судорожно, покорно, с закрытыми глазами, чувствуя, как ее пальцы судорожно сжимают его волосы, как ее живот трепещет у его лба, как ее крики заполняют кабинет. Он глотал ее власть, ее признание, ее темное благословение. Пока последняя капля не была выжата, пока ее член не начал мягко опадать у него во рту. Люсиенн отшатнулась, тяжело дыша, ее тело дрожало, как в лихорадке. Она смотрела вниз на Рене, который все еще сидел на коленях, ее сперма блестела на его губах и подбородке. В его глазах не было стыда. Было пустое, блаженное подчинение. И обожание. Джулианна встала позади Рене. Ее руки, все еще массирующие его ягодицы, остановились. Одна рука легла на его плечо, другая... ее пальцы задержались у самого входа в его анус, лишь слегка касаясь защитной ткани стрингов. Она смотрела на Люсиенн, и в ее алых глазах горел немой вопрос и обещание. Следующий урок был готов начаться. ____________________ Пыль золотилась в косых лучах заходящего солнца, пронизывающих школьный кабинет. Воздух, еще недавно наполненный криками Люсиенн, теперь гудел низким, звенящим напряжением. Запах спермы, пота и дорогих духов висел плотным туманом. Рене лежал на широкой дубовой парте, его спина прилипла к прохладному, гладкому дереву. Белые чулки были порваны на коленях, черная юбка с рюшами скомкана и отброшена куда-то в угол вместе с ее топом. Только белый кружевной бралетт, жалко прикрывавший его плоскую грудь, и такие же стринги оставались на нем – последние лоскуты стыда, которые вот-вот должны были быть сметены. — К парте, солнышко, — голос Джулианны звучал как приказ, но с ноткой сладкого обещания. Она сама направила Люсиенн, толкая ее за локоть к тому месту, где стоял Рене. — Покажи ему его место. Настоящее место ученика. Люсиенн, все еще дыша прерывисто после мощного оргазма, подчинилась. Ее фиолетовые глаза горели новым, неутолимым огнем. Она подошла к краю парты, между дрожащих ног Рене. Ее белое кружевное белье сияло в полумраке, подчеркивая пышные изгибы. Она взяла свой член – все еще полувозбужденный, влажный от недавнего минета Рене, но быстро наливающийся новой силой. Толстый, с выраженными венами, темно-розовый ствол. Она положила его сверху на крошечный, жалко подрагивающий член Рене. Контраст был унизительным, ошеломляющим. Ее мощь лежала на его хрупкости, как дубина на травинке. Рене застонал, его бедра задрожали, голубые глаза расширились от смеси стыда и невероятного возбуждения при виде этого зрелища. Его собственный член под ее весом казался игрушечным. — Попка у него готова, Люсиенн, — констатировала Джулианна, подходя сбоку. Ее пальцы с темно-бордовым лаком скользнули под резинку белых стрингов Рене, нащупав его межъягодичную складку. — Я хорошо поработала. Он расслаблен... и жаждет наполнения. Она надавила двумя пальцами, растягивая вход. Рене взвизгнул, его спина выгнулась от неожиданности и странного, глубокого ощущения пустоты, готовой быть заполненной. — Начинай медленно. Позволь ему почувствовать каждый сантиметр. Каждую прожилку. Это... медитативно. Люсиенн кивнула, не отрывая взгляда от лица сына. Ее пальцы, смазанные его же слюной и ее соками, нашли его вход. Он был горячим, пульсирующим, податливым под ее прикосновением. Она обхватила основание своего члена, направила влажную, крупную головку к растянутому Джулианной колечку. — Мамочка входит в тебя, малыш, — прошептала она, и в ее голосе была не только власть, но и странная, темная нежность. — Принимай. Для меня. Она надавила. Первое сопротивление, затем мягкое, горячее погружение. Рене закричал – не от боли, а от шока заполнения, от невероятной полноты. Люсиенн замерла, чувствуя, как его внутренности судорожно сжимаются вокруг ее головки, адаптируясь. Ее фиолетовые глаза были прикованы к его лицу, ловя каждую гримасу, каждый вздох. — Медленно... — напомнила Джулианна, ее голос был как гипнотический фон. Она опустилась на колени у края парты, прямо перед Рене. Ее алые глаза сверкали. — Вот так. Чувствуй, как он раскрывается для тебя. Как его тело учится принимать свою госпожу. Люсиенн начала двигаться. Не толчками, а плавными, неглубокими покачиваниями бедер. Каждое движение вводило ее на сантиметр глубже, каждый отход позволял Рене перевести дух, прежде чем новая волна заполнения накрывала его. Он стонал непрерывно, низко, его руки беспомощно вцепились в края парты, ноги дрожали, обнимая ее бедра. А Джулианна действовала. Ее руки легли на внутреннюю поверхность его бедер, раздвигая их еще шире, открывая его полностью. Потом ее пальцы обхватили его маленький, беспомощный член. Нежно, почти ласково. А затем ее губы сомкнулись вокруг него. Она взяла его в рот целиком – это было легко. Ее язык заиграл с чувствительной головкой, ласкал ствол, посасывал. Контраст ощущений был невыносим: медленное, неумолимое растяжение сзади и горячая, влажная ласка спереди. Рене забился в экстазе, его стоны перешли в высокий, срывающийся визг. — Да... Да... Мам! Учитель! — он бредил, его голова металась из стороны в сторону. Его тело стало дугой на парте. — Я... я не могу! Кончаю! А-а-ах! Он взорвался. Тонкие струйки спермы брызнули Джулианне в рот, на ее губы, на подбородок. Его внутренности судорожно сжались вокруг члена Люсиенн с невероятной силой, как тиски. Она застонала от неожиданного, мощного сжатия. — Ох, малыш... — ее голос дрожал от наслаждения и удивления. — Как сильно ты сжимаешь мамочку... Как крепко держишь... Она не остановилась. Ее медленные, плавные движения бедрами продолжались, несмотря на его оргазм, продлевая его конвульсии до грани болезненного блаженства. — Так хорошо для меня... Держи... Держи мамочку внутри... Джулианна оторвалась от его члена, облизав губы с явным удовольствием. Она встала, ее черный кружевной лифчик под расстегнутой рубашкой подчеркивал упругость груди, соски стояли каменными бугорками под тканью. Она обошла парту, подошла к голове Рене. Его лицо было залито слезами экстаза и перегрузки. — Ну что, мамочка, — Джулианна бросила взгляд на Люсиенн, чьи бедра все еще мерно покачивались, ее грудь высоко вздымалась, а на лице застыла гримаса властного наслаждения. — Он принял твой размер. Принял твой медленный темп. Он готов для настоящего. Ее алые глаза сверкнули. — Ускорься. Покажи ему, что значит быть твоим по-настоящему. Дай ему то, чего он жаждет – быть разорванным твоей силой. Пока она говорила, ее пальцы коснулись мокрых от слез щек Рене. Она наклонилась, и ее алый язык, ловкий и влажный, медленно слизал соленую каплю с его ресниц, затем другую – с уголка его рта. — Прекрасные слезы послушания, малыш, — прошептала она, ее дыхание горячим веером коснулось его кожи. — Но не время плакать. Время... открыться еще больше. Ее рука легла ему на лоб, откидывая голову назад, обнажая горло. — Приготовь ротик. Учитель голоден. Голоден за твою покорность. Рене, еще не очнувшийся от первого оргазма, послушно разомкнул губы. Его рот был влажным, розовым, беззащитным. Голубые глаза смотрели на Джулианну с тупой покорностью и ожиданием новой пытки-награды. Джулианна не заставила себя ждать. Она расстегнула черные стринги, освобождая свой собственный, не менее внушительный член, уже снова твердый и требовательный. Она направила его к его губам. — Открой шире, ученик. Прими свой урок до конца. И она вошла. Грубо, глубоко, заполняя его рот до отказа одним мощным толчком. Рене захлебнулся, его глаза закатились, но он не сопротивлялся. Его горло сжалось спазмом, но тут же расслабилось, подчиняясь дрессировке. В этот же момент Люсиенн, получив разрешение, взвилась. Ее медленные покачивания превратились в яростные, глубокие толчки. Ее мощные бедра хлопали по его ягодицам с гулким, влажным звуком. — Да! Вот так! — закричала она, ее голос сорвался от нахлынувшего наслаждения. — Твоя попка... моя! Сжимайся! Пытайся вытолкнуть! Но ты не сможешь! Ты мой! Парта затряслась под их яростным ритмом. Тела слились в бешеном танце доминирования и подчинения. Люсиенн (Сзади): Ее груди в белом кружевном лифчике бешено колыхались в такт каждому мощному вгону. Тяжелые, пышные, с крупными ареолами и темно-розовыми сосками, торчащими как пули. Каждый толчок заставлял их подпрыгивать, кружево врезалось в нежную кожу. Пот стекал по ее шее, между грудями. Ее пальцы впились в бедра Рене, оставляя красные следы. — Глубже! Принимай всю мамочку, шлюшка! Да! Сжимаешься? Чувствуешь, как я заполняю тебя?! Это навсегда! Джулианна (Спереди): Ее груди в черном кружеве двигались иначе – упругими, резкими рывками, синхронно с толчками ее бедер, загонявших член в глотку Рене. Рубиновые соски вырисовывались сквозь тонкую ткань рубашки и кружево, твердые и требовательные внимания. Ее руки держали голову Рене в железной хватке, направляя глубину и ритм. Она смотрела в его закатившиеся глаза, наслаждаясь его мучением-экстазом. — Глотай! Глотай учителя, сучка! Твой ротик создан для этого! Для членов сильнее тебя! Чувствуешь, как мамочка разрывает твою задницу? А я заполняю твой рот! Ты – наша общая дырочка! Рене: Разорванный, растянутый, заполненный до предела с двух сторон. Его тело было тряпичной куклой в их руках. Звуки, вырывавшиеся из его перегруженного рта, были хриплыми, булькающими стонами, заглушаемыми членом Джулианны. Слезы текли ручьями по вискам, смешиваясь с потом и слюной. Его маленький член, только что исторгнувший жалкие капли, снова напрягся в бесплодной, мучительной эрекции от переизбытка стимуляции. Его пальцы бешено царапали дерево парты, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте боли и невероятного наслаждения. Они трахали его неугомонно. Как две фурии, сошедшие с ума от власти и взаимного подстегивания. Ритм был яростным, почти нечеловеческим. Люсиенн вгоняла себя в него до самого основания с каждым ударом, ее яйца стучали по его ягодицам. Джулианна, чувствуя его рвотные спазмы, лишь глубже загоняла себя в его горло, наслаждаясь конвульсивным сжатием. Их стоны, крики команд и пошлости сливались в единый, животный рев, эхом отражавшийся от портретов классиков на стенах. Их груди – пышные жемчужные волны Люсиенн и упругие, резкие холмы Джулианны под черным кружевом – плясали безумный, соблазнительный танец силы и разврата. Парта скрипела и двигалась под ними, угрожая развалиться. Воздух был наполнен хлюпаньем, чавканьем, влажными ударами плоти о плоть и их хриплыми голосами, поносящими и возвеличивающими свою жертву одновременно. Они не останавливались. Они разрывали его на части, чтобы собрать заново – своим, навсегда покорным творением. Пыль танцевала в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь жалюзи кабинета. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом секса, пота, спермы и дорогих духов. Парта, где только что бушевала буря, теперь была лишь фоном для новой, более интимной и не менее властной сцены. Джулианна Рейнхарт распоряжалась пространством с холодной эффективностью. — Перезагрузка, мои сладкие извращенцы, — её голос, хрипловатый от напряжения, резал тишину. Она указала на массивный учительский стул с высоко спинкой. — Рене. На колени. Посередине. Затем её алый взгляд скользнул к Люсиенн, сидевшей на краю парты, её мощный член уже снова наполовину возбуждён, влажно поблёскивая в полумраке. — Ты – здесь. Прими свою награду. И приготовься дать свою. Её пальцы щёлкнули в сторону пространства за Рене. — А я займу этот пост. Для завершающего... инструктажа. Рене двигался как сомнамбула, его тело всё ещё дрожало от предыдущих оргий, голубые глаза были остекленевшими, но послушными. Он опустился на колени на прохладный деревянный пол перед стулом, между ножками. Его спина была прямой, попа – высоко поднятой, инстинктивно подставляя себя тому, кто встанет сзади. Белые кружевные стринги, единственное, что ещё оставалось на нём, казались жалкой пародией на защиту. Люсиенн, не вставая с парты, лишь раздвинула ноги шире. Её белое кружевное бельё сияло призрачным светом. Её фиолетовые глаза, тёмные от неутолённого возбуждения и новой власти, приковались к лицу сына. — Подползи ближе, солнышко, — её голос был низким, томным, как густой мёд. — Мамочке нужно твоё... внимание. Рене послушно подполз на коленях, пока его лицо не оказалось в сантиметрах от её промежности. Запах её – ваниль духов, смешанная с её собственным мускусным ароматом возбуждения и слабым отзвуком её недавнего оргазма – ударил ему в лицо, знакомый и пьяняще запретный. Его дыхание участилось. — Начни с яиц, малыш, — скомандовала Джулианна, уже встав позади него на колени. Её чёрные чулки были порваны на коленях, обнажая бледную кожу. Её руки легли на его бёдра, чуть выше подвязок белых стрингов, пальцы впились в плоть с властной силой. — Вылижи их. Нежно. Как драгоценности. Одновременно её пальцы скользнули под резинку его стрингов, срывая их с его ягодиц одним резким движением. Холодный воздух кабинета коснулся его обнажённой, всё ещё чувствительной кожи. — А попка... попка готова к продолжению урока. Рене повиновался. Его язык, розовый и влажный, скользнул сначала по внутренней стороне её бедра, собирая капельки пота, а затем добрался до тяжёлых, горячих яиц в белом кружеве. Он начал вылизывать их, медленно, сосредоточенно, как драгоценную реликвию. Его губы обхватывали нежную кожу мошонки, язык скользил по складкам, собирая солоноватый вкус. Люсиенн застонала, низко и глубоко, её рука опустилась на его рыжую головку, пальцы запутались в прядях, не направляя, а просто владея. — Ох, Рене... — её голос дрожал. — Так хорошо... Твой язычок... как шёлк... Её бёдра слегка подрагивали. — Не останавливайся, шлюшка, — рявкнула Джулианна сзади. Резким движением она раздвинула его ягодицы, обнажая покрасневшее, всё ещё слегка приоткрытое колечко. — А теперь, дрочи её. Покажи мамочке, что её мальчик умеет работать руками. Её пальцы, смазанные чем-то прохладным и скользким (лосьоном с учительского стола?), нащупали его вход и резко, без предупреждения, вонзились внутрь – не один, а сразу два. — Ага! Ещё податливее, чем я думала! Готова принять учителя по-настоящему! Рене вскрикнул от неожиданного вторжения, его тело дёрнулось, но язык не оторвался от яиц Люсиенн. Одновременно его свободная рука потянулась к её члену. Пальцы обхватили толстый, горячий ствол у основания. Он начал двигать рукой – сначала неуверенно, потом, подчиняясь внутреннему порыву и внешнему приказу, быстрее, увереннее. Его ладонь скользила по упругой плоти, большой палец массировал пульсирующую нижнюю часть головки, собирая выступившую каплю пресемени. — Да! Вот так, сынок! — закричала Люсиенн, её голос сорвался. Её бёдра инстинктивно подались вперёд, навстречу его руке и рту. — Сожми крепче... Ох, да! Вылизывай... Вылизывай мамочкины яйца, как сливочки! Её пальцы в его волосах сжались, прижимая его лицо ближе. — Ты... ты рождён для этого... Для служения... — А теперь – главное блюдо! — провозгласила Джулианна. Она вынула пальцы из Рене с мокрым звуком. В следующее мгновение он почувствовал вязкое, прохладное прикосновение лубриканта на своём входе, а затем – тупое, неумолимое давление огромной, влажной головки её члена. Она не входила медленно. Она въехала в него. Один мощный, резкий толчок бедер – и она погрузилась до половины своей длины в его податливое нутро. — А-АРГХ! — Рене взвыл, его тело выгнулось дугой, рот оторвался от яиц Люсиенн. Боль смешалась с шоком заполнения и странным, глубоким удовлетворением. Его рука на члене матери рефлекторно сжалась сильнее. — Молчи и работай, сучка! — Джулианна впилась пальцами в его бёдра, оставляя багровые метки. Она не дала ему опомниться. Её бёдра заходили в яростном, безжалостном ритме. Каждый толчок был короче предыдущего, но невероятно жёстким, резким, словно она била его чем-то тяжёлым и тупым изнутри. — Принимай! Глубже! Твоя дыра – моя персональная игрушка! Чувствуешь, как я выбиваю из тебя всё дерьмо?! Парта под Люсиенн вздрагивала от силы этих ударов. Звук влажной плоти, бьющейся о плоть, заполнил кабинет – гулкий, непристойный, бесконечный. — Да! Сжимайся, шлюха! Сжимайся, как последняя дырка на районе! О, да! Как тесно! Как жарко! Рене захлёбывался рыданиями, слезы и слюна текли по его лицу, падая на бедра Люсиенн. Но его тело работало на автопилоте. Язык снова нашел её яйца, лаская, заглатывая. Рука на её члене двигалась в бешеном темпе, пытаясь угнаться за яростным ритмом, который задавала Джулианна сзади. Его собственная маленькая, беспомощная плоть между ног снова напряглась в тщетной, мучительной эрекции. Люсиенн стонала, её голова была запрокинута, глаза закрыты. Каждый жёсткий толчок Джулианны, вгонявшийся в её сына, отдавался эхом в её собственном теле, заставляя её член пульсировать в руке Рене. — Ох, Джулианна! — её крик был смесью восхищения и зависти. — Ты... ты рвёшь его! Трахаешь мою игрушку... так жёстко! Она открыла глаза, её фиолетовый взгляд, мутный от наслаждения, упал на лицо Рене, искажённое смесью боли и экстаза. — Чувствуешь, малыш?! Чувствуешь, как учительница долбит твою попку?! Как она делает тебя своей?! А ты... ты дрочишь маму! Лижешь её! Ты наш общий... разорванный... шлюха! Да! Ещё! Жми крепче! — Он твой шлюха, Люсиенн! — парировала Джулианна, её удары стали ещё резче, короче, глубже. Она била в одну точку, в то самое чувствительное место внутри него, которое заставляло его визжать тонко и пронзительно. — Но его дыра – МОЯ КАРТОШКА ДЛЯ РАЗМИНКИ! Вот так! Принимай весь учительский гнев, сучка! Весь накопившийся педагогический... заряд! Её грудь в чёрном кружеве бешено колыхалась, соски, как гвозди, выпирали под тканью рубашки. Пот стекал по её шее, между грудями. — Он кончает без спермы, Люсиенн! Смотри! Его игрушечный пистолет стреляет пустыми патронами от одной мысли, что его рвут с двух сторон! Действительно, тело Рене сотрясали сухие, мучительные спазмы оргазма. Его рука судорожно сжала член Люсиенн, рот прижался к её промежности, губы и язык судорожно ласкали её яйца. Из его горла вырывались хриплые, бессвязные звуки. Джулианна не сбавляла темпа. Она трахала его с ожесточённой, почти механической жестокостью, используя его тело как неодушевлённый объект для своего наслаждения. Казалось, она хотела вбить его в пол. Люсиенн, доведённая до предела его судорожным обслуживанием и зрелищем его абсолютного подчинения другой женщине, закричала: — Я... я кончаю! Рене! Мой мальчик! ДА! Её тело напряглось в дуге, член пульсировал в его сжимающейся руке, горячие струи спермы брызнули ему на грудь, живот, смешиваясь с его потом и слезами. Её стон слился с его хрипом и яростными хлюпающими ударами Джулианны сзади. Кабинет содрогнулся от этого финального аккорда разврата и власти. Джулианна вогнала себя в Рене ещё несколько раз, глухо рыча от наслаждения, прежде чем замереть, прижимая его к себе, чувствуя, как его разорванное нутро судорожно сжимает её член в последних конвульсиях. Затем она резко вышла из него, оставив его опустошённым, дрожащим комочком на полу между двумя своими госпожами. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Пахло победой. И безумием. _____________________ Пол кабинета, холодный и твердый под коленями Рене, казался единственной реальностью в этом водовороте жара и власти. Воздух был густым, как сироп, насыщенным запахом секса, спермы, их духов – ванили Люсиенн и бергамота Джулианны. Рене сидел на коленях, его тело – хрупкая, дрожащая ось, вокруг которой вращался мир. Его руки, усталые и послушные, были заняты самым важным делом: в каждой – по мощному, пульсирующему стволу. — Не забывай чередовать, шлюха, — сипло прошипела Джулианна, ее алые глаза горели холодным огнем наблюдения. Она стояла слева от него, ее черные чулки были в дырах от колен, расстегнутая рубашка открывала черный кружевной лифчик, под которым тяжело вздымалась грудь. Ее член, толстый и влажный на головке, лежал в его правой руке. — Твоя левая рука явно ленится. Удели больше внимания мамочкиному сокровищу. Она резко двинула бедром, протолкнув свой член глубже в его сжимающуюся ладонь. Рене застонал, его голубые глаза метнулись к члену Люсиенн, который он сжимал в левой руке. Он наклонился, его губы, покрасневшие и слегка опухшие, обхватили темно-розовую головку Джулианны. Язык скользнул по щели, слизывая каплю пресемени – соленую, с горьковатым оттенком ее возбуждения. Он начал сосать, старательно, его щеки втянулись от усилия. — Ох, да... Вот так, малыш... — закатила глаза Джулианна, ее пальцы запутались в его алых прядях, направляя ритм. — Вытягивай... Вытягивай из учителя всю горечь... Но Люсиенн не терпелось. Она стояла справа, ее белое кружевное белье светилось в полумраке. Ее фиолетовые глаза, темные и властные, сверлили сына. — Рене! — ее голос звучал резко, требуя внимания. — Ты забыл, кто твоя настоящая хозяйка? Моему члену тоже нужна твоя глотка! Когда он не сразу отреагировал, слишком увлекшись членом Джулианны, Люсиенн не стала ждать. Ее рука легла поверх его руки, сжимавшей ее член, и резко остановила движение. Затем она подняла свой влажный, тяжелый ствол и шлепнула им ему по щеке. Не больно, но влажно, унизительно. — Проснись! — она провела головкой по его скуле, оставляя блестящий след. — Мамочка здесь. И она требует обслуживания. Рене вздрогнул, оторвавшись от члена Джулианны. Слюна растянулась нитью между его губой и ее блестящей головкой. Он повернулся к Люсиенн, его взгляд полон вины и покорности. Его губы прильнули к ее головке, его язык начал яростно ласкать уздечку, вытягивая ее солоновато-сладкий сок. Его правая рука, освободившись, снова задвигалась на члене Джулианны. — Ага, вот так... — удовлетворенно пробормотала Люсиенн, запрокидывая голову. Ее пальцы в его волосах сжались. — Лижи... Лижи, как будто от этого зависит твоя жизнь... Потому что так оно и есть, солнышко. Так продолжалось несколько минут: Рене метался между ними, как загнанный зверек. Он сосал, дрочил, пытаясь угодить обеим сразу. Его дыхание было прерывистым, слезы непроизвольно катились по щекам, смешиваясь с их соками на его лице. Он вылизывал яйца одной, пока дрочил и сосал головку другой, но его отчаянных усилий явно не хватало. — Боже, Люсиенн, — Джулианна внезапно засмеялась, ее голос звучал хрипло и с ноткой раздражения. Она смотрела, как Рене судорожно пытается заглотить больше члена Люсиенн, почти забыв про ее руку на своем члене. — Нашего маленького подавальщика явно не хватает на двоих таких... требовательных дам. Она резко выдернула свой член из его руки. — Он разрывается на части, пытаясь угодить. — Правда твоя, Джулианна, — Люсиенн тоже отстранилась, позволив своему члену выскользнуть из его рта с мокрым звуком. Ее фиолетовый взгляд скользнул с растерянного лица сына на лицо учительницы. В нем мелькнуло что-то новое – не ревность, а темное любопытство, искра взаимопонимания между двумя хищницами. — Он старается, бедняжка... Но его одного явно недостаточно для нашего... аппетита. Мгновение тишины. Они стояли над ним, две доминантные фурии, их мощные члены стояли по стойке "смирно", влажно поблескивая в скупом свете. Их взгляды встретились – фиолетовый и алый. Искра вспыхнула ярче. Губы Джулианны растянулись в медленной, хищной улыбке. — Может... нам развлечься самим? — предложила Джулианна, ее голос стал низким, бархатистым, полным обещания. — Пока наш мальчик... отдыхает и набирается сил для дальнейшего служения? Люсиенн не ответила словами. Ее ответом было движение рук. Она подняла их к застежкам своего белого кружевного лифчика. Щелчок. Ткань расстегнулась, обнажив пышные, тяжелые груди с крупными ареолами и темно-розовыми, твердыми как камешки сосками. Она сбросила лифчик на пол. — Почему бы и нет? — ее голос звучал хрипло, но с вызовом. — Он должен видеть, как служат настоящие мастера. Джулианна ответила мгновенно. Ее пальцы ловко расстегнули черный кружевной лифчик. Ее груди, чуть меньше, но не менее упругие, с рубиново-темными сосками, вырвались на свободу. Они высоко поднялись, соски набухшие и требовательные. — Совершенно верно. Пусть учится. Они шагнули друг к другу, забыв на мгновение о Рене, дрожащем на коленях. Их тела почти соприкоснулись. Сначала их пальцы встретились на собственных сосках. Люсиенн сжала свою тяжелую грудь, потирая жесткий сосок большим пальцем, закатив глаза от наслаждения. Джулианна ущипнула свой темный бугорок, издав низкий стон. Но этого было мало. — Давай... — прошептала Джулианна, ее алые глаза сверкали. — Да... — выдохнула Люсиенн. Их губы встретились. Не как у матери и сына – грубо, властно. Это был поцелуй равных. Голодный, влажный, полный зубов и борьбы за доминирование. Их языки схлестнулись в поединке. Руки перестали ласкать себя и устремились друг к другу. Люсиенн схватила пышную грудь Джулианны, сжимая, мну пальцами темный сосок. Джулианна ответила тем же, ее пальцы впились в тяжелую, упругую плоть груди Люсиенн, щипля и крутя ее розовый сосок. Они стонали друг другу в рот, их бёдра терлись, члены пульсировали в такт их яростному ритму. Казалось, они хотели впитать друг друга, слиться воедино в этом порыве взаимного признания силы и разврата. Рене замер. Его руки бессильно опустились, его члены выскользнули из ослабевших пальцев. Он сидел на коленях, запрокинув голову, его голубые глаза, широко раскрытые, были прикованы к ним. К этим двум невероятным женщинам, этим богиням власти и плоти, забывшим о его существовании в пылу страсти друг к другу. Он видел, как колышутся их груди – пышные жемчужные волны Люсиенн и упругие холмы Джулианны с темными вершинами. Видел, как их языки яростно борются, как пальцы мнут плоть, оставляя красные следы. Видел, как их члены, огромные и влажные, подрагивают в такт их движениям. Слышал их хриплые стоны, смешанные с влажными звуками поцелуя. Чувство было странным. Глубокое унижение от того, что он больше не нужен, забыт. Но одновременно – невероятное возбуждение от этого зрелища. От их мощи, их красоты, их абсолютной поглощенности друг другом. Его собственный маленький член, затихший было, снова напрягся в тщетной, болезненной эрекции. Слезы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он просто смотрел. Поглощал каждую деталь. Был свидетелем их темного союза, скрепленного похотью и властью над ним. Он был больше не слугой, а лишь зрителем. И это, возможно, было новым, самым извращенным уровнем его подчинения. Они показали ему, что могут обойтись и без него. Но он не мог обойтись без них. И пока они пожирали друг друга взглядами и губами, он сидел у их ног, на полу, в луже собственных слез и их соков, и понимал, что принадлежит им полностью. Даже когда они забывают о его существовании. _________________________ Пол кабинета, холодный и липкий под коленями Рене, внезапно стал невыносимо одиноким местом. Он сидел, сгорбившись, дрожащие руки бессильно лежали на голых бедрах, покрытых каплями высохшей спермы, слезами и потом. Его голубые глаза, остекленевшие от перегрузки, тупо смотрели на две пары ног в порванных чулках и дорогой обуви – жемчужных туфель Люсиенн и элегантных оксфордов Джулианны. Воздух вибрировал от их смеха – низкого, бархатного у Люсиенн и хриплого, насмешливого у Джулианны. — Ох, посмотри на него, Джулианна, — Люсиенн прикрыла рот изящной рукой, но фиолетовые глаза светились не материнской нежностью, а холодным, властным весельем. Она ткнула носком жемчужной туфли в его напряженное бедро. — Совсем притих наш солнышко. Как будто ему... грустно? Что мы его забыли? Она наклонилась, ее длинные алые волосы упали каскадом, почти касаясь его плеча. — Скучал по вниманию, малыш? По нашим... большим, любимым игрушкам? Ее палец призрачно провел по его губам. — Пожалуй, да, — Джулианна скрестила руки под грудью, черная рубашка расстегнута до талии, открывая кружевной лифчик и гладкую кожу живота. Алые глаза с холодной усмешкой изучали его съежившуюся фигурку. — Похоже, наш общий секс-раб заскучал без должного... обслуживания. Он явно привык быть в центре внимания. Вернее, в центре наших членов. Она щелкнула языком. — Пора исправлять эту оплошность, Люсиенн. Поможешь? Люсиенн кивнула, ее улыбка стала хищной. — Конечно, дорогая. Поднимем наше сокровище. Они синхронно наклонились. Сильные руки Джулианны обхватили Рене под мышки, а руки Люсиенн – под колени. Он взвизгнул от неожиданности, его тело, легкое и податливое, легко оторвалось от пола. Его инстинктивно обвили руки Люсиенн за шею, а ноги – вокруг ее талии. Он повис на ней, как ребенок, но контекст был чудовищно извращенным. Его голубые глаза, полные растерянности и страха, смотрели в ее фиолетовые – темные, властные, обещающие новые муки и наслаждение. — Держи крепче, мамочка, — скомандовала Джулианна, подойдя сзади. Ее руки скользнули под ягодицы Рене, поддерживая его вес. — А теперь... насаживай свою куколку. Она мощно толкнула бедрами Рене вниз, направляя его растянутый, покрасневший анус прямо на толстый, влажный ствол Люсиенн, который уже стоял по стойке "смирно", готовый к проникновению. — Мамочка входит в тебя, малыш! — прошипела Люсиенн, и ее голос был полон темного торжества. Она встретила его движение бедрами вверх. Мощная головка ее члена раздвинула податливое кольцо, и он погрузился в него медленно, но неумолимо, на всю свою внушительную длину. Рене закричал, его руки впились в ее плечи, ноги судорожно сжали ее талию. Ощущение заполнения, знакомое и все равно шокирующее, заставило его задрожать. — Не отпускай! — властно бросила Джулианна, ее голос был низким и плотным, как бархат. Она прижалась к спине Рене всей плоскостью своего тела. Ее упругие, обнаженные груди – высокие холмы с темно-рубиновыми, напряженными как пули сосками – вдавились в его лопатки. Кожа к коже. Жар, исходивший от нее, был почти осязаем. Одновременно ее сильные руки обхватили его ягодицы и резко притянули к себе, зажимая его, как в клещах, между двумя телами – своим и телом Люсиенн спереди. Рене оказался в плену. Спереди: пышные, тяжелые груди Люсиенн, лишенные белого кружева, обрушились на его грудную клетку. Ее крупные, темно-розовые соски, затвердевшие до каменной твердости, впивались в его кожу чуть ниже ключиц, оставляя четкие, жгучие отпечатки. Сзади: упругие, чуть меньшие, но не менее властные груди Джулианны давили на лопатки, ее темные, почти черные соски буравили кожу с хищной точностью. Он чувствовал всё: разницу в упругости их плоти, жар, исходящий от налитых кровью сосков, мельчайшую дрожь напряженных мышц под их кожей. Запах – ваниль Люсиенн, бергамот Джулианны, соленый пот и терпкий мускус их возбуждения – обволок его, как ядовитый туман, лишая воли. Он мог только глухо стонать, его лицо, потерянное, уткнулось в шею Люсиенн, в аромат ее кожи и волос. Каждый вдох приносил новый виток их доминирующей близости, каждый выдох был стоном беспомощности. Он был зажат, отмечен, пригвожден их обнаженной силой и желанием. — Теперь его ротик, Люсиенн, — прошептала Джулианна прямо в ухо Рене, ее губы обожгли его кожу. — Не оставляй его без дела. Занятость – лучший способ забыть о... дискомфорте. Ее руки скользнули с его ягодиц вниз, к месту их соединения с Люсиенн, где ее член глубоко сидел в его теле. Пальцы Джулианны нащупали влажное основание члена Люсиенн, растянутый вход Рене и пространство между ними. — А я... я займусь подготовкой к следующему этапу. Люсиенн поняла. Она схватила Рене за подбородок, грубо приподняла его лицо от своей груди. Ее фиолетовые глаза горели. — Открой рот, шлюха. Прими мамочку. И прежде чем он успел опомниться, ее губы сомкнулись на его в поцелуе – властном, требовательном, с вторжением языка. Он застонал прямо в ее рот, его тело напряглось от смеси боли в заднице и неожиданной ласки спереди. И в этот момент Джулианна действовала. Ее пальцы, смазанные лубрикантом (откуда он взялся? С учительского стола? Из ее кармана?), не просто ласкали растянутый вход. Они нащупали его, растянули еще шире, а затем... она приставила к нему головку своего члена, уже твердого и влажного. И с силой, не оставляющей места для сомнений, начала втискивать себя внутрь, рядом с членом Люсиенн. — МММФФ! — крик Рене был заглушен ртом Люсиенн. Его глаза дико забегали, тело взметнулось в судорожной попытке вырваться, но он был зажат как в тисках между двумя мощными телами. Боль была огненной, разрывающей. Он чувствовал, как его внутренности растягиваются до невероятных пределов, как два огромных, пульсирующих члена заполняют его, тесня друг друга, вытесняя воздух, занимая все пространство. Слезы хлынули ручьем. Люсиенн резко оторвалась от поцелуя, ее лицо было искажено гримасой невероятного наслаждения и удивления. — Ох... Боже... Джулианна... — она задыхалась. — Ты... ты чувствуешь?! Как тесно там! Как он... сжимает нас обеих! Как две змеи в одной норе! Ох! Она инстинктивно подвинула бедрами, пытаясь найти удобное положение, и ее член внутри него шевельнулся, вызвав новый стон агонии у Рене. — Чувствую, дорогая, — Джулианна тоже дышала тяжело, ее лицо было напряжено от усилия и наслаждения. Она замерла, полностью погруженная в него рядом с Люсиенн. Ощущение было неописуемым – горячая, узкая, невероятно тесная плоть, сжимающая два мощных ствола. — Он... он крошечный, но так жадно пытается вместить нас обеих... Она осторожно пошевелила бедрами, и Рене взвыл. — Тише, малыш, тише... — ее голос вдруг стал странно мягким, почти нежным, контрастируя с ее действиями. Она обняла его за талию спереди, прижимая еще ближе к Люсиенн, а ее грудь сильнее вдавилась в его спину. — Дыши. Привыкай. Твоя попка создана для большего, чем ты думаешь. Просто... расслабься для нас. Люсиенн тоже сменила гнев на милость. Ее пальцы, только что впившиеся в его плечи, теперь нежно погладили его щеку, смахивая слезы. — Да, солнышко... Просто дыши, — она прошептала, целуя его мокрые ресницы. — Мамочка здесь. Учитель здесь. Мы не дадим тебе разорваться. Совсем. Но в ее глазах горел тот же хищный огонь, что и у Джулианны. Это была не жалость. Это была передышка перед бурей. И буря пришла. Не сразу, а с коварной постепенностью. — Начинай, Люсиенн, — прошептала Джулианна, ее губы коснулись уха Рене. — Медленно. Только ты. Люсиенн осторожно отвела бедра назад, вытягиваясь из него почти до головки. Рене застонал, но это был стон облегчения. Затем она так же медленно, но с властной силой, вошла обратно, до самого основания. — Ох... да... — выдохнула она. — Теперь я, — сказала Джулианна, как только Люсиенн замерла внутри. Она повторила движение – плавный выход почти до конца, затем властное, глубокое погружение. Рене снова застонал, но уже тише. Его тело, зажатое, сжатое, начало понемногу принимать невообразимое. — Снова ты... — — Теперь я... Они начали двигаться в поочередном ритме. Когда Люсиенн выходила, Джулианна входила. Когда Джулианна выходила, входила Люсиенн. Движения были плавными, но глубокими, неумолимыми. Они не спешили, но и не давали ему ни секунды полного облегчения. Один член всегда оставался глубоко внутри, растягивая его, заполняя, в то время как другой скользил по чувствительным стенкам, выходя и входя снова. Их груди терлись о его тело спереди и сзади, соски чертили по коже, их дыхание, горячее и тяжелое, обжигало его шею и плечи. Рене стонал непрерывно, низко, хрипло. Боль смешивалась с невероятным, извращенным наслаждением от двойного заполнения, от абсолютной власти, которую они над ним имели, от этой странной, жестокой нежности. Его тело перестало сопротивляться, обмякло в их руках, отдавшись потоку ощущений. Он чувствовал каждую прожилку, каждый пульсирующий толчок внутри себя. Он был их сосудом. Их общей игрушкой. Ритм начал сбиваться. Движения Люсиенн стали резче, глубже. — Ох... Джулианна... Я... я не могу... — застонала она, ее пальцы впились в спину Рене. — Я тоже... — хрипло ответила Джулианна, ее толчки стали короче, мощнее. Она перестала выходить полностью, лишь коротко дергалась внутри него, рядом с членом Люсиенн. — Вместе... Кончаем в него... Вместе! Их тела напряглись одновременно. Люсиенн вогнала себя в него до упора с низким, гортанным рыком. Джулианна впилась зубами в его плечо сзади, заставляя его вскрикнуть от боли и шока. Два мощных члена взорвались внутри него, пульсируя в унисон. Горячие, густые потоки спермы хлестнули в его растянутые до предела внутренности, заполняя их до отказа, смешиваясь. Рене забился в немом экстазе, его крик застрял в горле, тело сотрясали судороги от переизбытка стимуляции и невероятного унижения-награды. Люсиенн первой пришла в себя. Она медленно, с явным усилием, вытащила свой член из него с мокрым, хлюпающим звуком. Затем она наклонилась и поймала его заплаканные, перекошенные губы в долгий, глубокий поцелуй. В нем не было страсти, только власть, метка и странное подобие благодарности. — Ты принял нас обеих, малыш... Как хороший, послушный сосуд... — прошептала она, отрываясь. Джулианна тоже вышла из него, оставив ощущение пустоты и жжения. Она не целовала его. Она лишь провела языком по следу от своих зубов на его плече, а затем шлепнула его по мокрой от спермы и слез попе. — Урок усвоен, шлюха, — прохрипела она, ее алые глаза блестели усталым удовлетворением. — Теперь ты наш. Полностью. Навеки. Она отступила, оставляя его мокрым, дрожащим и переполненным их семенем, лежащим на холодном полу кабинета, под равнодушными взглядами портретов классиков.