Принятие кринжа

Забвенья не приносит ночь, и белый свет не мил Тем, кто в гордыне заживо себя похоронил. — Принц Александр (https://stihi.ru/2019/01/15/8418) Оказавшись снова в кромешной тьме перед Моникой, я вспомнила кое-что. Воспоминания, как мутные тени, расплывались перед глазами. Лица моих родителей, сестры — их образы смазаны, как если бы я смотрела на них через туман. Эти обрывки пытались расколоть мою голову на части, и я не могла собрать их воедино. Всё смешивалось, словно мозг не хотел позволить мне увидеть ясную картину. Неизвестность заполняла меня, а туман в голове не отпускал, превращая всё в зыбкую, неосязаемую субстанцию. Из пустоты доносились только фрагменты звуков и обрывки фраз. Я постаралась сосредоточиться, но боли в голове не стало легче. Всё гудело и звенело, заполняя собой пространство. — М-да… Неудачно ты вернулась. — Моника протянула мне руку, и я не сразу её заметила. Все мои силы были сосредоточены на удержании себя от того, чтобы не потерять сознание. Потянувшись, я, наконец, схватила её руку и встала. Она стояла спокойно, без тени сочувствия. Как будто всё происходящее не касалось её. И убрала руки за спину и посмотрела вдаль, туда, где, как мне казалось, не было ничего, кроме тьмы. — Мы сейчас находимся далеко от ивы. — её слова, как эхом, откликнулись в голове. Я пыталась сосредоточиться, но не могла разобраться, что именно она имела в виду. — Это не проблема, мы можем легко переместиться к нему. — Моника повернулась ко мне, но её глаза оставались холодными и отстранёнными. — Но я предлагаю пройти пешком. Ты согласна? Я даже не успела задуматься. — Конечно, это будет полезно. — я не верила ей до конца, но чувствовала, что мне нужно идти за ней. Мы обе искали ответы, пусть даже наши цели и методы не совпадают. Мы пошли вперёд. Чёрная зеркальная поверхность под ногами была чуть холодной, неприятной, словно не дающая мне ощущения реальности. Я не знала, где находится ива, но доверяла Монике. У неё был такой же статус, как у меня — и, вероятно, она знала путь. — Скажи мне, Ника, ты помнишь хоть что-то? — её голос был ровным, но я почувствовала, как за этими словами скрывается нечто большее. — Нет. — я попыталась усмехнуться, но эта усмешка больше напоминала скрежет. — Я даже возраст свой не помню. — Понятно. — Она задумалась, но на её лице не было того сочувствия, которое я ожидала. Напротив, в её глазах скрывалась какая-то холодная уверенность, как если бы она уже знала всё, что мне нужно. Я соврала. Не хотела открывать перед ней свои мысли. Не хотелось, чтобы она узнала даже обрывки воспоминаний, которые я пыталась сохранить для себя. Я доверяла Монике в вопросах памяти, но она была слишком близка, слишком умела манипулировать моими чувствами. Я не могла позволить ей копаться в моих мыслях, слишком многое оставалось скрытым. — Знаешь, Ника, а ты уникальна. — её слова заставили меня замереть, как если бы она задела самую больную точку. Я начала злиться и испытывать тревогу, но вместо того, чтобы ответить, я просто замолчала. Её холодный, почти жестокий тон не предвещал ничего хорошего. Я почувствовала, как этот комплимент вырывает у меня ощущение контроля, как будто она хотела доказать мне, что я не так уж исключительна, как думаю. Она остановилась, и я тоже. Звук её шагов об зеркальный пол теперь стал отчётливым, слышимым эхом. Это ощущение заставило меня почувствовать её присутствие куда сильнее. — Не каждый может помнить, как он родился. — её слова врезались в мою душу, словно вызов, как если бы она пыталась мне показать, что я всё ещё не могу понять всей глубины своей уникальности. Но что это за уникальность, если я не помню ничего, что было раньше? Если моя память исчезла, а моя сущность скрыта где-то глубоко внутри? В этот момент перед глазами потемнело. Нервная боль, которая заставляла меня согнуться, расползалась по телу. Я почувствовала, как внутреннее давление растёт, а голова начала раскалываться. Тело напряглось, не давая мне удержать равновесие. Звон в ушах становился всё громче. Перед глазами поплыли тени, и я с трудом опустилась на колени. — Не волнуйся, это ненадолго. — Моника продолжала говорить спокойно несмотря на то, что я ощущала, как исчезает вся опора, и мир начинает рушиться вокруг меня. Её слова словно проходили сквозь весь этот шум, и в какой-то момент я почувствовала, как исчезает пространство, а затем всё вокруг стало терять форму. Я не понимала, что происходит, и не могла бороться с этим. Темнота заменилась на яркий свет. Голоса людей сливались в неразборчивый шум, а я, как будто вновь просыпаясь, ощущала себя чуждой в этом мире. Чувства путались, но постепенно я начала понимать, что кто-то держит меня в руках, а воздух с трудом поступает в лёгкие. Я попыталась сделать вдох, но ощущение нехватки кислорода охватило меня. Мир снова поглотил меня. Тем временем, передо мной снова возникли воспоминания. Всё вокруг поглотила мягкая, но ясная картинка. Я снова почувствовала тепло рук, которые держали меня, и слышала голос. Голос женщины, чьи слова были как тёплый ветер, ласкающий душу. — Я так счастлива, что ты жива. Бог помог мне сохранить тебя. — этот женский мягкий голос мне показался родным. Я сразу почувствовала себя в безопасности. — Бог и вправду существует, девочка моя. — в этом голосе были слышны слёзы. — Ты и вправду Вероника, мама была права, это имя тебе подходит. Ты победила смерть. Эти слова эхом отозвались в моём сознании, и я ощутила странную волну эмоций. Она называла меня Вероникой. Моя мать. Но почему-то эта мысль не приносила покоя. Я не могла поверить, что помню всё настолько детально, начиная с момента своего рождения. Это было невозможно. Я увидела её лицо. Она была рядом, держала меня в руках. Её взгляд был полон любви и заботы, но в то же время в её глазах читалась некая грусть. Я могла рассматривать её черты: чёрные ресницы, как тёмный лес в ночной тени, длинные и пушистые, скрывающие тайну. Глаза… Они были зелёными, но порой, в мягком свете, приобретали прозрачный, почти голубоватый оттенок, словно отражая небо после дождя. Я ловила себя на мысли, что где-то уже видела такой цвет, но он ускользал, оставляя после себя лишь странное чувство дежавю. Волосы — чёрные, как смоль, стелились по её плечам, их тяжесть казалась ощутимой, даже если я не дотрагивалась до них. Её лицо было освещено тусклым светом, который напоминал мне пламя свечи — нежным, но дающим тепло и уют. И всё же, в этом свете я чувствовала её отстранённость. Она была слишком далека, чтобы быть настоящей. Я пыталась уловить больше деталей, но всё вокруг становилось размытым, как туман, который растекался, стоило мне попытаться сосредоточиться. И всё равно, несмотря на эту зыбкость, я ощущала её присутствие — её любовь, её заботу. Даже если это казалось невозможным, даже если в это было трудно поверить. Наступила тьма. И всё исчезло. Когда я вновь вернулась, мир был ярким, будто я пережила второе рождение. Этот момент застыл в воздухе, как знак, но какой — я не знала. Моника, стоявшая рядом, протянула мне руку. — Как тебе твоё рождение? — её голос был спокойным, но в нём скользила насмешка, едва заметная, но ощутимая. Мгновенно в моей голове вспыхнули обрывки образов. Мать, её голос… «Ты победила смерть». Эти слова врезались в сознание, как удар. Я ощутила жар, пропитывающий тело, и ужас в глазах священника, когда он опускал меня в воду. Эти образы меня одолели, и я не могла понять, что они означают. Почему они возвращаются? Моника снова заговорила: — Ты помнишь всё, Ника. Даже этот момент. Ты уникальна. Слово «уникальна» отдалось эхом в моей груди. Я не могла принять его. Что значит быть уникальной, если я не помню, кто я? Если я не могу понять, что со мной происходит? Моника сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым, как железо. Она опустила глаза, а затем ответила с холодной решимостью: — Как я и сказала, ты уникальна. — Она указала на меня пальцем, и этот жест был как приговор. — Ты помнишь всё, даже своё рождения. — Это и есть твоё определение уникальности? А вдруг всё это ненастоящее? — мой голос был уже не только полон недовольства, но и гнева. Моника замерла. Её взгляд мгновенно потемнел, как туча перед грозой. Это была не просто тень, а сама суть её ярости. Она сжала кулаки, её тело напряглось, а уголки губ изогнулись в жестокой усмешке. Она приблизилась, и её голос стал холодным, как сталь: — Ты думаешь, ты всё понимаешь? — её слова прорезали тишину. — Ты даже не знаешь, что ты говоришь. С её лица исчезла вся та игра в спокойствие, и теперь передо мной стояла моя копия, полная ярости. Этот момент был как вспышка молнии — неожиданно и разрушительно. — Ты не понимаешь, что ты не имеешь права ставить под сомнение реальность, которую я тебе даю! — её голос взорвался, как гром. — Ты ещё не понимаешь, что всё, что я делаю, — это для твоего блага! Для твоего спасения! А ты оспариваешь мою помощь?! Моника сделала шаг вперёд, и её палец вновь ткнулся мне в грудь, но теперь это было не просто указание — это было наказанием. Её глаза горели таким холодом, что мне стало жутко. — Ты ведь даже не понимаешь, что я делаю для тебя. Ты... никто! Ты не знаешь, кто ты, не помнишь ничего. Но ты всё равно смеешь ставить меня под сомнение? Я почувствовала, как сжимает всё внутри. Она взяла под контроль каждую эмоцию, каждое слово. Всё было под её властью, и эта вспышка злости только подтверждала, что она не собирается сдаваться. — Посмотри вниз, — её голос прозвучал мягко, но в этой мягкости скользило нечто хищное. Она будто заманивала меня в ловушку, тихо, осторожно. Я нахмурилась. — Посмотри вниз. — теперь её тон стал настойчивее, жёстче. Глаза прищурились, а в уголках губ мелькнула тень раздражённой усмешки. Что-то во всей её позе напоминало разъярённую змею, которой только что наступили на хвост. — И не вздумай спорить. — сказала она. Я резко вдохнула и, не отводя от неё взгляда, медленно склонила голову. И замерла. Вместо своего отражения в зеркальном полу я увидела фламмор. Сотни крошечных, мерцающих существ били крыльями, как мотыльки, пытающиеся прорваться сквозь стекло. Они извивались, дрожали, толкались друг в друга, но не могли выбраться наружу. — Почему… — мой голос прозвучал глухо, будто кто-то сжал горло. — Почему я не вижу своего отражения? Тишина. А затем, словно остриё ножа, в меня вонзился её насмешливый голос. — А почему ты должна его видеть? — я вздрогнула и резко вскинула голову. Моника уже стояла совсем рядом. Уголки губ чуть дёрнулись вверх, но в этом не было улыбки. Только презрение. — С какой это стати ты вообще решила, что имеешь на это право? — её палец резко ткнулся мне в грудь, и я почувствовала, как внутри всё скрутило от неприятного чувства. Я не знала, что ответить. Но она не собиралась останавливаться. — Давай подумаем, Ника. — она подняла руку, сделала круговое движение возле головы, как будто что-то высмеивала. Голос её сделался сладким, приторным, с явной насмешкой. — Кто здесь потерял себя? Кто даже не может вспомнить, хоть что-нибудь? А?! — её палец снова резко уткнулся мне в грудь. Я крепче сжала кулаки. — А кто здесь, вопреки всему, согласился помочь? Кто из нас проявил сочувствие и бескорыстную доброту? Теперь она театрально положила ладонь себе на грудь, наклонилась вперёд, глядя мне прямо в глаза. — Ну же, дорогая, ответь мне… — она наклонилась ближе, её дыхание обжигало мою кожу. — На кой чёрт мне показывать тебе фальшивые воспоминания? Я сглотнула. Вопрос врезался в сознание, заставляя внутри что-то сжаться. Но она могла лгать. Она могла манипулировать. Она могла вести меня за нос, внушая удобную для себя правду. Эта самодовольная девчонка считает себя умнее меня? Думает, что может диктовать мне, что чувствовать и во что верить? Как же это жалко. Я не буду больше ходить под дудку этой маленькой глупой девочки. Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается глухая, жгучая ярость. — Я… не знаю. — Что-что? — она сделала вид, будто не расслышала. Наклонила голову, подставляя ухо вперёд, как будто поддразнивая. Я резко выдохнула. — Ты можешь соврать. Она замерла. А затем… Засмеялась. Громко, звонко, но в этом смехе не было ничего человеческого. Звук прокатился по пространству, отзываясь в каждом уголке этой чёрной бездны. Я почувствовала, как мурашки пробежали по коже. Её белые зубы блеснули в темноте, но мне показалось, что клыки стали длиннее, острее. Резко замолкнув, она взглянула на меня с явным отвращением. — Ох, Ника… — её голос вдруг стал мягким, почти ласковым, но от этого только страшнее. — Ты действительно такая глупая? Или тебе нравится, когда тебя считают идиоткой? — Её пальцы вдруг сомкнулись на моём запястье. Я дёрнулась, но она только сильнее сжала хватку. — Как же, наверное, тяжело ходить под дудку… — она чуть склонила голову, приближаясь ещё ближе. — Глупой маленькой девочки. Я почувствовала, как изнутри вскипает ярость. Но, прежде чем я успела хоть что-то сделать, её пальцы сжались ещё сильнее. Боль пронзила кисть, и я вскрикнула. — Какая же ты всё-таки неблагодарная козлина. — её слова резанули по нервам, словно лезвие. Я снова дёрнулась, но она даже не шевельнулась, будто и не замечала моего сопротивления. — Ты действительно думала, что можешь что-то от меня скрыть? Я с трудом сдержала крик, чувствуя, как боль становится нестерпимой. — Ты забыла, что я читаю твои мысли? — я резко подняла голову. В глазах стояли слёзы боли, но я не собиралась их проливать. Моника вдруг отпустила меня и резко отвернулась, запустив руки в волосы. — Боже, я просто не верю… — её голос дрожал от ярости. — Как ты можешь быть настолько тупой?! Я стояла, как парализованная, не зная, что ответить. — Знаешь, что я думаю? — Моника подошла ко мне, и её слова были как ледяной нож в сердце. — Ты вообще ничего не значишь. Ты просто пустое место. И я — единственная, кто может тебе помочь. Ты же не хочешь остаться такой, какой ты есть, правда? Я посмотрела ей в глаза. Но что я могла ответить? — Я всё сделаю, чтобы ты вспомнила. Всё, что нужно, это — доверие. — Посмотри. — голос Моники звучал спокойно, почти невозмутимо, но в её тоне была скрытая угроза. Я подняла взгляд, понимая, что сейчас будет нечто большее, чем просто очередное испытание. Я опустила глаза... и в тот момент почувствовала, как мир вокруг начинает таять. Я не увидела себя. Там, где должно было быть моё отражение, была пустота. И... фламморы. Летящие в темноту, как тени душ, разбивающиеся о стекло, не имея выхода. Это было страшно. И вдруг мне стало не по себе. Я почувствовала, как моя душа уходит в никуда, растворяется, как вода в песке. — Ты не видишь себя, потому что здесь нет места для тебя, Ника. — Моника, стоявшая рядом, мягко подала это, как если бы говорила о чём-то совершенно естественном. Она была спокойна, словно всё происходящее — неизбежный процесс. Я пыталась найти хоть какую-то опору. Но ничего не было. — Это не зеркало. Это просто пространство. — её слова были тихими, но каждое из них словно разрывалось в воздухе, оставляя за собой осадок пустоты. — Здесь можно проецировать всё, что хочешь, все воспоминания. Вот, например, твои воспоминания — они могут быть не только в голове, но и на теле. — она нежно поднесла мою руку ко мне. И вдруг я увидела... шрам на пальце. Человеческий укус. Я замерла. Это была не просто травма. Это было что-то большее. Это был след, остался след в моей жизни, но я не могла вспомнить, кто мог его оставить. — Не слишком приятное открытие, правда? — её голос был словно шелк, который скрывал стальную нить. Моника отстранилась и оглядела пространство, как бы показывая, что всё это не имеет значения. — Вернёмся к тому, что ты являешься никем. — она вернулась ко мне, её взгляд был острым, как нож. — Без воспоминаний — нет личности. Просто, не правда ли? Нет. Не может быть. Я не могла поверить. Я пыталась что-то сказать, но слова не шли. — Почему? — голос дрожал, и я не могла сдержать эмоции. Я не понимала, что со мной происходит. — Почему? — она мягко повторила, словно не веря, что я не понимаю. — Понимаешь, когда у тебя нет личности, ты — как облако, которое может быть чем угодно. Но у тебя нет основы, ты пустая. Не знаю, почему у тебя амнезия, но это не имеет значения. Ты уже не ты. Я почувствовала, как что-то ломается внутри. Силы ушли, но Моника продолжала сдержанно. — Подожди, — она замедлила речь, немного наклоняя голову. — Я объясню тебе всё, чтобы ты поняла. Так как я из прошлого, я помню все твои воспоминания... — её взгляд стал более настойчивым, руки сжались, но не сильно, всего лишь чуть заметное давление. — И вот тебе повезло. Я помню все воспоминания из твоего будущего. Это моя особенность. Я хочу помочь тебе, и я тебя не обманываю. Моника подошла ближе. Запах её кожи заполнил пространство, пропитывая воздух чем-то тёплым, едва уловимым, но неизбежным. Когда её пальцы коснулись моих плеч, я вздрогнула. — Зачем мне помогать тебе? — её голос был мягким, но внутри него пряталась стальная нить. Я встретилась с её взглядом, и что-то внутри меня сжалось. — Думаешь, я что-то выиграю, если помогу тебе вернуть всё? Я не могла дышать. — Ты хочешь вернуть меня? — моё сердце билось слишком быстро. Я боялась ответа. Моника нежно сжала мою руку. Её взгляд оставался тёплым, но в нём таилась чуждость. Что-то, что я не могла назвать. — Я хочу вернуть тебя, потому что тебе это нужно. Ты же не хочешь быть никем, правда? — она наклонила голову, уголки губ изогнулись в тонкую улыбку. — Ты не понимаешь? Без меня у тебя нет выбора. Я буду с тобой, пока ты сама не вспомнишь, кто ты. — её слова проникали в меня, оседая тяжестью. Я не сразу поняла, что задержала дыхание. — Ты назвала меня глупой… — Моника улыбнулась. — Но это не так. — что-то в её взгляде дрогнуло — едва заметно, но я это уловила. — Поверь, я не пытаюсь тебя обидеть. Просто давай начнём с самого начала. — я смотрела в её глаза. Чёрные. Глубокие. Бездонные. — Ты хочешь вернуть себя, не так ли? — я чувствовала, как что-то внутри крошится. Конечно, хочу. Разве не ради этого я здесь? — Я покажу тебе всё, что нужно. — она сделала шаг вперёд. — Ты ведь готова? Готова? Я не знала. Я не могла знать. Но назад пути не было. — Конечно. — слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его осознать. И в этот момент я почувствовала, как оно не принадлежит мне. Моника снова повела меня к дереву. На этот раз она говорила много. Она рассказывала о моей семье, о месте, где я жила. Я слушала её, но вслушивалась только в одно — в истории о тех, кто был мне ближе всего. Оказалось, что после моего рождения мать резко стала верующей, хотя до этого была убеждённой атеисткой. — Почему? — Моника слегка усмехнулась, но не посмотрела на меня. — Иногда люди ищут Бога в переломные моменты жизни. — я молчала. Отец не отреагировал на её внезапный религиозный порыв. Просто продолжил воспитывать меня и Рину, будто ничего не изменилось. Мы жили на окраине маленького города. Отец работал инженером, мать бухгалтером. Денег хватало. Более чем. Отец заранее откладывал деньги на будущее — моё и Арианны. Я слушала, но в какой-то момент всё это начало казаться мне чужим. Как будто это была не моя жизнь. Как будто кто-то пересказывал чужой, незнакомый мне сюжет. — Твоё детство, именно когда ты ходила в садик и так далее, неинтересно. — голос Моники звучал отстранённо, почти скучающе. Я поморщилась. — Почему это? Она слегка повернула голову. Её губы тронула насмешливая улыбка. — У тебя всё было хорошо. Прекрасные родители заботились о тебе, уделяли одинаковое внимание тебе и сестре. Рина так вообще любила тебя больше всех на свете. — я нахмурилась. — Настолько всё было идеально? Моника пожала плечами. — Да. — что-то в этом «да» насторожило меня. Слишком просто. Слишком гладко. Как будто кто-то искусственно вырезал все шероховатости. Мы продолжили путь. Вдалеке уже виднелась белая ива. Я чувствовала, что мы приближаемся к чему-то важному. Моё прошлое, мои воспоминания… Я должна узнать всё. — А было ли у меня всё идеально, когда я пошла в школу? — Моника остановилась. Я не сразу это заметила. Когда я обернулась, она смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то странное. — Вот тогда всё пошло крахом. — неудивительно. После белой полосы всегда идёт чёрная. — Что конкретно произошло? — Моника подошла к дереву и мягко провела ладонью по коре. Она задержала движение. Как будто чувствовала что-то, чего я не могла увидеть. Затем медленно обернулась. Её улыбка была тёплой. Но почему-то от неё бросало в дрожь. — Давай посмотрим вместе. Обстановка резко изменилась. Мы оказались в детской комнате, но она была странной, почти искусственной. Обои были нежно-синего цвета с красивым тёмно-синим орнаментом, но вместо того, чтобы создавать уют, они только усиливали ощущение пустоты. В комнате стояли две кровати, как будто для двух детей, но одна из них выглядела запущенной, словно на ней никто не спал уже много лет. Другую постель застелили с таким избыточным вниманием, что всё было слишком идеально. Возле одной из стен стоял длинный деревянный стол, рядом с ним — короткий. Столы были старые, но над длинным был нарисован детский рисунок. На нём были изображены папа, мама и две девочки — счастливая семья. Но что-то в этом рисунке настораживало. Моя рука вдруг невольно заскользила по краю стола, ощущая его неровности, как будто сам предмет был частью чего-то разрушенного, что должно было остаться скрытым. Рядом с коротким столом стоял старый ноутбук, больше похожий на антиквариат, подходящий разве что для просмотра заранее скачанных фильмов. Над ним висели две полки с книгами, и, подойдя чуть ближе, я заметила, что на нижней полке — учебники для первого класса, а на верхней — для третьего. Но вот что было странно: книги для младших классов выглядели слишком новыми, будто их никогда не использовали, как будто они были просто поставлены на полку для вида, чтобы кто-то мог на них посмотреть. В шкафу висели платья и юбки для первоклассницы. Я понимаю, что она, возможно, носила их в первом классе, но почему-то не могу её представить. Шкаф был открыт, в нём было мало одежды, а дверь — белая, но чуть обшарпанная с потёртой ручкой. Она тоже казалась чуждой, как будто это было давно забытое пространство. Окно в комнате выходило на детскую площадку и серую пятиэтажку. — Ну раз ты осмотрелась, можем переместиться в школу, — сказала Моника, её голос был утомлённым, но в нём слышалась лёгкая усмешка. Всё изменилось снова, и вот мы уже в классе. Сразу стало понятно, что это первый класс. Дети шумели и бегали, обнимаясь и разговаривая, пока не заметили нас. Моника оказалась впереди, её лицо было непривычно серьёзным. — Знаешь в чём заключается пост-ирония? — Моника взглянула на меня с лёгким вызовом, но в её глазах был какой-то скрытый укол. Я ощутила, как в груди что-то сжалось, но не знала, что ответить. — В том, что набожная мать отдаёт свою крещёную дочь в гимназию с физико-математическим уклоном, которая по сути является обычной, посредственной школой, — продолжила она с недовольством, но с ухмылкой. — Это такая ирония? — я не поняла, где шутка в её словах. — Это пост-ирония, — Моника взглянула на меня с укоризной. Я почувствовала себя не на своём месте. Дети продолжали бегать, а я стояла и смотрела на всё это, ощущая, как меня окружает чужое пространство. Не я ли была той девочкой в этом классе? — Точно, — я сама себе не поверила, что сказала это вслух. — Кстати, в этой гимназии также учится Рина, — Моника переместилась за первую парту и села, не обращая внимания на суматоху вокруг. Её холодный взгляд казался устойчивым среди всей этой хаотичной активности. — Её отдал сюда твой отец. Сестра думала, что станет инженером, как он. Ты ведь помнишь? Он всегда так сильно влиял на вас обеих. Я продолжала осматриваться. Комната, дети, учительская доска — всё казалось пустым и далеким. Моника продолжала говорить о чём-то, но меня больше волновало, почему здесь было так странно. Почему я не могла найти себя среди этих воспоминаний? — Как я вижу, тут нет классного руководителя, — сказала Моника, вычурно осмотрев весь класс. — Может, ты его заменишь? — она улыбнулась, и её улыбка была какой-то злой. В тот момент я оказалась за учительской партой. Я осмотрела себя: на мне была тёмно-синяя юбка-карандаш и белая рубашка, в руках — какой-то пустой журнал. Колготки в тон телесного цвета подчеркивали белизну кожи. И, конечно, тот самый шрам на пальце. Мне стало неуютно, а Моника вообще не предупредила меня. — Ну что, проведёшь урок? — спросила Моника с лёгким вызовом в голосе. Прозвенел звонок, и дети сразу успокоились, садясь по местам. Их глаза, устремлённые ко мне, были полны ожидания. Они смотрели с любопытством и лёгким страхом, как будто не знали, что ожидать от меня. Я не знала, что говорить. Я поглядела на Монику в поисках спасения, но она только издала смешок, опуская взгляд. — Ладно, не нужно проводить урок, — она встала и подошла ко мне. Моника направила меня взглядом в даль класса. — Посмотри на последнюю парту, — сказала она, её голос был спокойным, но в нём было что-то странное. Я оглянулась. Там сидела маленькая копия меня, с растрёпанными волосами, грустная, сидящая в одиночестве. Она казалась такой же потерянной, как и я. — Это я? — спросила я, не веря своим глазам. — Разумеется, — ответила Моника, поворачиваясь в сторону девочки. — Так ты выглядела в первом классе. Такая же несчастная, как и сейчас. Я почувствовала, как на душе стало тяжело. Грустная маленькая девочка, всё её будущее было уже предрешено. И я не могла ничего изменить. — А почему она грустная? — спросила я, пытаясь понять. Моника взглянула на меня, её взгляд был холодным и проницательным. — Потому что всё изменилось, когда ты пошла в первый класс, — сказала она с тихим усмешкой. — И теперь ты здесь, чтобы понять, что это было. Внезапно прозвенел второй звонок, и дети выбежали из класса, оставив за собой пустое эхо. — Давай посмотрим, что будет происходить в коридоре, — предложила Моника, и я последовала за ней, чувствуя, как её тень снова поглощает всё вокруг. Увидев маленькую Нику, я сразу почувствовала, как тянет наблюдать за ней. Она стояла у скамейки, казавшейся её укромным уголком, и, не произнеся ни слова, села. Я заметила, как она вытащила из сумки учебник, открыла его, и сделала вид, что читает. Всё её поведение было словно маска, скрывающая её истинные мысли, но я была уверена, что под этим спокойствием скрывается нечто большее. Вдруг к ней подошла девочка из её класса. Тонкие волосы девочки чуть дрожали от волнения, а её глаза искали в Нике отклик, как если бы она надеялась найти в её молчаливом лице хоть частичку общения. Я облокотилась на стену, внимательно следя за развитием ситуации. — Привет, — сказала девочка с неуверенной улыбкой, чуть наклоняясь к Нике. Она словно ждала, что та откликнется, но Ника не повела и бровью, продолжая смотреть в книгу. — Что делаешь? — Девочка пыталась нарушить тишину, и хотя её голос был тёплым и дружелюбным, в его интонациях сквозил лёгкий страх перед ответом Ники. — Читаю, — коротко ответила Ника, её голос был ровным, лишённым эмоций. Я заметила, как на её губах появилась едва уловимая усмешка, как будто она сама смеётся над тем, как много она может скрывать за своей хладнокровностью. Девочка на мгновение замолчала, но потом, не сдаваясь, всё-таки улыбнулась и села рядом. Её глаза искали в Нике что-то человеческое, пытались понять, что скрывается за этим непроницаемым выражением лица. — Меня Соня зовут, а тебя? — спросила она, протягивая руку, словно надеясь, что хотя бы этот жест раскроет хоть что-то. — Ника, — ответила та, не поднимая глаз от книги, с таким спокойствием, что оно почти пугало. — Не мешай читать. Тон, с которым Ника произнесла эти слова, был такой, что Соня, хоть и не обиделась, но застыла, как если бы её пригласили в неведомое, чуждое пространство, куда она не могла проникнуть. Соня, хотя и почувствовала этот холод, не захотела сдаваться. На её лице всё ещё сияла искренняя попытка наладить контакт. Она посмотрела на Нику с нескрываемой надеждой. — Ника, давай дружить! — произнесла она с мягким, но решительным тоном. Она пыталась обхватить этот момент, прежде чем Ника отвергнет её окончательно. Ника медленно подняла голову, и её глаза встретились с глазами Сони. Я заметила, как в её взгляде моментально пронёсся светлый всплеск чего-то неопределённого, а потом тот же взгляд вновь поглотила пустота. Он был холодным, как лёд. Ника ответила кратко: — Нет. Её слова были как чёткая преграда, как закрытая дверь, за которой не было ни света, ни пространства для сомнений. Я видела, как её лицо не дрогнуло, когда она сказала это, как будто она была готова оттолкнуть весь мир, в том числе и эту девочку, которая решила на мгновение её коснуться. Ника вновь вцепилась взглядом в Соню, словно её глаза искали что-то, что она не могла найти. Не гнев. Не боль. Это было что-то более страшное — пустота, настолько глубокая, что она поглощала всё вокруг. Это было не просто игнорирование, а что-то большее, словно сама девочка уже устала от мира, устала от этих попыток наладить хоть какой-то контакт. Соня застыла. Её лицо, прежде озарённое желанием дружбы, теперь было исказилось страхом. Страх, осязаемый, реальный. Это был страх от осознания того, что мир, который она пыталась построить, был чужд и неприветлив. Её глаза наполнились растерянностью, а потом слезами. — Ты такая страшная! — вскрикнула она, а её голос вдруг стал дрожащим и паническим. Без слов Соня развернулась и побежала ко мне, в поисках убежища. Я могла слышать, как её маленькие шаги звучат в унисон с её всхлипывающим дыханием. Она тянула меня за юбку, указывая на Нику, которая сидела неподвижно, словно она была камнем, скрывающим в себе необъяснимую тяжесть. — Учительница! Ника посмотрела на меня! — взмолилась она, продолжая всхлипывать. — Она такая страшная! — Соня вытирала слёзы обеими руками, и в её глазах читался ужас, который невозможно было скрыть. Я присела на корточки и попыталась успокоить её, но, как только подняла взгляд, заметила, как Моника, стоявшая рядом, не сводила глаз с Ники, как будто ожидала чего-то, что мне ещё было не до конца понятно. Ника сидела, её лицо было закрыто от внешнего мира, и её глаза, казалось, уже не реагировали на происходящее. — Она похожа на злющего монстра! — продолжала всхлипывать Соня. И вдруг Ника сделала резкое движение, захлопнув книгу с таким звуком, что мне стало не по себе. Её взгляд был сосредоточен на нас. Она встала и направилась в нашу сторону, её шаги были бесшумными, но в них была сила, будто бы её тело готово было двигаться в такт внутреннему гневу. — Как ты меня назвала? — её голос был ровным, но в нём чувствовалась угроза. В её глазах горело нечто опасное, скрывающее под собой ярость, которая могла бы взорваться. — Ты монстр! — Соня, едва сдерживая рыдания, заплакала сильнее, её слова были как удар молнии, разрывающей тишину. Ника ничего не ответила. В её глазах больше не было гнева — только пустота, которая поглощала всё вокруг. Она опустила голову, её взгляд стал ещё более холодным, и мне стало страшно от того, как она стояла, словно весь мир обрушился на неё, а она, в свою очередь, уже не могла ничего почувствовать. Её глаза были полны грусти, но это была грусть без слёз, без эмоций. Всё вокруг, казалось, замерло. Я посмотрела на Монику, и её слова прозвучали как приговор. — Как же грустно осознавать, что дети могут быть такими жестокими, — сказала Моника. Её голос был ровным, но в нём звучала скрытая тревога. — Эти слова послужили началом твоего взросления, — сказала она, глядя на Нику. Её взгляд был мягким, но проникновенным. Она подошла к девочке, размахивая руками, словно пытаясь объяснить нечто невидимое. — Это изменение твоего мировоззрения, понимание, что люди безнадёжны, что они никогда не поймут тебя... Моника обернулась ко мне и указала на Соню. — Всё это началось с этих слов. Я задумалась: как такие, казалось бы, незначительные слова могли так сильно изменить всё? Маленькая девочка — разве она могла стать причиной столь разрушительных изменений в жизни Ники? Ника не была злая, она была просто потеряна, как человек, который потерял ориентиры и теперь блуждает в темном лабиринте своих мыслей. — Ты верно размышляешь, — Моника подошла ко мне, её лицо было серьёзным. — Но проблема кроется в том, на чём эти слова были основаны. — Она встала рядом, и я почувствовала, как её слова стали тяжёлыми, словно туман, который скрывает нечто большее, чем просто наблюдение. — Я покажу тебе, как отреагировал на это твой отец, — сказала Моника, и в её голосе мелькнула тень предостережения. В ту же секунду окружающее пространство начало меняться. Мы оказались в полумраке. Тёмные стены, тяжёлые шторы, через которые едва пробивался свет, как будто не позволяющий нам вырваться из этого мрачного мира. Возле стены стоял старый телевизор, тускло сверкая экраном, на котором показывали одну из тех детективных передач, что привлекала внимание, но не утешала. Мужчина сидел на диване, поглощённый экранами, словно был не здесь, а где-то далеко в своей вселенной. На нём была белая рубашка, небрежно заправленная в тёмно-синие брюки, а чёрные носки казались не более чем лишними деталями на фоне его усталого, отрешённого взгляда. Он пил пиво медленно, с какой-то апатией, не замечая мира вокруг. — Это твой отец, — Моника кивнула на него, и я подошла ближе. В комнате было настолько тихо, что я могла слышать каждое его движение. Рядом с ним стояла полка с фотографией. Я присмотрелась: на ней была семья, но не та, которую я привыкла видеть. В центре стояла маленькая Ника, счастливая, в костюме моряка, поедавшая тёмный шоколад с таким удовольствием, что казалось, мир для неё существовал только в этот момент. Слева от неё была девочка чуть старше — Рина. Она смотрела на Нику с ясным, детским восхищением, в её глазах был свет, который я не помнила. — Это Рина, — Моника произнесла её имя с лёгким тоном, но я увидела, как её взгляд померк в тени чего-то необъяснимого. Я кивнула, продолжая всматриваться в фотографию. Рядом с Никой стоял мужчина, его лицо было тем, что я видела в её воспоминаниях, — он был очень похож на того, кто сидел на диване. Высокий, с кудрявыми волосами, он держал два белых шарика, словно беспечно, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Его рубашка белая, чёрные брюки, но взгляд его не был живым, а скорее пустым. За их спинами виднелся памятник сидящему человеку. По его осанке и задумчивому выражению лица можно было догадаться, что это писатель. Его строгий, задумчивый силуэт будто растворялся в солнечном свете. — Это Ф. М. Достоевский, — сказала Моника, внимательно разглядывая снимок. — Его произведения любил твой отец. И он передал эту любовь тебе. Мама была в солнечном платье в белую крапинку, а её длинные чёрные волосы развевались в движении, как лёгкий ветерок. Всё на фотографии было таким спокойным, идеальным, даже безмятежным. — Это фото из отпуска, — добавила Моника. Я смотрела на себя в прошлом. Я была там, но меня не было. В том взгляде не было того, что есть сейчас. Резко послышался щелчок открывающейся двери. Я обернулась. — Я дома! — послышался детский голос, звонкий и радостный, но отец даже не пошевелился. Он продолжал смотреть телевизор, с выражением безразличия на лице. В комнату вошла Ника, её рюкзак был тяжелым и чуть согнул её спину, как бы загораживая её от мира. — Где мать? — его голос был нейтральным, не требующим ответа, взгляд оставался прикован к экрану. — Она забрала меня с рисования, потом мы пошли в церковь, а сейчас она пошла в магазин, — Ника ответила, как всегда, с ноткой грусти, которая говорила о том, что её мысли далеко, а она сама далеко от всех. Он не ответил, только поставил пустую банку на стол и взял следующую. Мысли его не прерывались, как и поток времени, не имеющий смысла для него. — Папа... — голос Ники дрогнул. Его глаза, как будто увековеченные в каком-то далёком, обескураживающем состоянии, повернулись к ней. — Сегодня одна девочка назвала меня монстром. — Почему она тебя так назвала? — Он оставил свою банку, но его внимание было всё равно далёким, как у человека, который находит себе занятие, но не знает, что это занятие всё равно не имеет значения. — Я не знаю... — Ника запнулась. Слёзы блеснули на её ресницах, но не катились вниз. Это было что-то более сдержанное, скрытое от мира, что-то не дающее ей расплакаться. — Знаешь что? — Он встал, подошёл к ней, засунул руки в карманы и вдруг сказал то, что звучало как приговор. — Она права. — Ника всмотрелась в его глаза, но там не было никаких признаков сочувствия. В них был туман, мрак, и странный холод, который заставил её почувствовать, как что-то чуждое заполняет её душу. — У тебя глаза, как у демона, — произнёс он, и её сердце сжалось, как будто эти слова вырвались не от него, а от самой тени, которая всегда скрывалась в её душе. Слёзы всё же прокатились по её щеке. — Не зря твоя мать ходит в церковь, — он наклонился к ней, почти шепча. — Наверное, чтобы «отмолить» твоё существование. — Эти слова, как нож, поранили её душу, но Ника ничего не сказала. Он снова вернулся на диван, поглотив его без остатка, и вновь уткнулся в телевизор. — Рина на кухне, — он указал на проём в стене. — Иди, пожри хотя бы. Ника вытерла слезу и, не обращая внимания на всё, что происходило вокруг, направилась в сторону кухни. Раздался звонок в дверь. — Рина, открой! — голос отца прозвучал резко, с едва уловимой хрипотцой. Из кухни выбежала девочка в коротких изношенных шортах и чёрной футболке. Она на секунду замерла перед дверью, будто что-то обдумывала, а затем повернула ручку. На пороге стояла мама. Светлая куртка была припорошена мелкими каплями дождя, в руках она держала пакеты с продуктами. В воздухе тут же смешались запахи мокрой одежды и свежего хлеба. — Привет, доченька, — тепло сказала она, передавая один из пакетов. — Привет, мам! — Рина широко улыбнулась и тут же спрятала лицо за сумкой, скрывая восторг. — Представляешь, нас сегодня отпустили с третьего урока, и папа разрешил мне погулять с Олей! Мама, не торопясь, стянула с рук тонкие кожаные перчатки и внимательно посмотрела на дочь. — И где вы гуляли? — Сначала на площадке у дома, а потом хотели пойти в ларёк. — Рина чуть прикусила губу, её плечи опустились. — Но ей позвонили родители, и она ушла. — Жалко... — мама провела рукой по волосам дочери, отбрасывая прядку за ухо. — Я отнесу сумку на кухню! — Рина развернулась и поспешила прочь, её босые ноги тихо шлёпали по полу. Мама только улыбнулась и последовала в гостиную. Она подошла к отцу, провела пальцами по его волосам и легонько поцеловала в макушку. — Привет, милый. — Ага, — буркнул он, не отрываясь от телевизора. В комнате пахло дешёвым пивом. На столе стояло несколько пустых банок. — Ника дома? — На кухне, ест, — отец лениво махнул рукой в сторону проёма. Тут же в гостиную вышла Ника. — Ты поела? — голос мамы звучал мягко, но в нём слышалась едва заметная тревога. — Да, — ответила Ника сдавленным голосом. Она стояла неуверенно, словно не знала, куда деть руки. — Можно я пойду спать? Мама нахмурилась, бросив быстрый взгляд на мужа, но тот не обратил на это внимания. — Конечно, моя змейка, — её пальцы на секунду сжались на плече дочери. Ника кивнула и, даже не взглянув на отца, скрылась за дверью своей комнаты. Из кухни выглянула Рина. — Я тоже поела. Ужин на столе. — Спасибо, зайка, — мама улыбнулась ей, но улыбка быстро поблекла. Рина скрылась в своей комнате, дверь закрылась за ней с лёгким щелчком. Мама медленно опустилась на диван, на её лице застыла задумчивость. Она посмотрела на мужа, который не отрывался от экрана. — Ты совсем перестал заниматься детьми, — её голос был спокойным, но в нём чувствовалась горечь. — Я работаю, — его ответ прозвучал глухо, будто сквозь тяжёлый туман. — Работа не мешает хотя бы спрашивать, как у них прошёл день, — она сжала ладони в замок, потом разжала. — Ты теряешь связь с ними. Он ничего не ответил, лишь потянулся за очередной банкой. — Пообещай мне, что начнёшь с ними разговаривать. Отец наконец поднял на неё глаза. Они были уставшими, тёмными, и в них не было прежнего тепла. — Обещаю. Мама медленно кивнула. Она задержалась взглядом на нём, будто пытаясь найти что-то знакомое, но, не увидев, тихо встала и пошла на кухню. — Но каким образом я это помню? — мой голос дрогнул, будто тонкая нить, натянутая на грани разрыва. В висках застучало, мысли путались, пугая своим бессилием. Я ведь не присутствовала в этом разговоре. — И как я помню, о чём говорили родители? Моника не сразу ответила. Она чуть склонила голову, её губы растянулись в ленивой, почти насмешливой улыбке. — Ты подслушивала и подглядывала. Её палец указывал на дверь. Я медленно повернула голову. Дверь в комнату была приоткрыта – едва-едва, совсем узкая щель. И в ней… темнота. Нет. Глаз. Чёрный, огромный, испуганный. Мой глаз. По коже пробежали мурашки. — Понятно… – мой голос прозвучал сдавленно. Моника сделала шаг вперёд. — Помнишь, я говорила, что ты уникальна? Я с трудом подняла взгляд, но что-то внутри меня удерживало голову приподнятой. Я не могу показать ей, что она может меня сломать. — Не только потому, что помнишь своё рождение, — она хмыкнула. — Но и потому, что ты… другая. Не такая, как все. Её голос был мягким, но в нём звучала насмешка, которую я не могла не почувствовать. Внутри разгорался огонь, стремление доказать, что я выше её оценок, что я не такая, как она думает. — Ты не бросалась в огонь, требуя внимания. Ты выбрала другой путь. Я сжала кулаки, пытаясь не показать, как её слова проникают в самую больную точку. — Мне не хватало внимания? — спросила я, даже не уверенная в своём вопросе, но нужно было услышать её ответ, даже если это будет что-то неприятное. Моника рассмеялась — негромко, с едва заметной издёвкой. — О, конечно! — она всплеснула руками. — Отец был слишком занят работой. А потом начал пить. У него вообще не осталось времени на тебя. Что-то внутри меня сжалось, но я не позволяла ей увидеть, как меня это задевает. Она не должна почувствовать, что я беспокоюсь о её словах. Она медленно пошла вокруг, как бы обходя меня, оценивая меня с разных сторон, и я чувствовала, как её взгляд проникает глубже, чем мне хотелось бы. — Сестра, — её голос стал тише, как шёпот, в который мне не хотелось вслушиваться. — Она подросла, у неё появились подруги. У неё были дела, заботы, своя жизнь. Ты больше не была её миром. Слова обжигали. Я почувствовала, как что-то внутри меня начинает ломаться, но всё ещё не сдавалась. Я не могла позволить себе быть слабой. — А мать? — Моника закусила губу, задумавшись. — О, она пыталась быть хорошей. Правда, пыталась. Но… знаешь, что я думаю? — её взгляд стал острым. — Она боялась тебя. Эти слова ударили прямо в сердце, но я вздрогнула, пытаясь не показать, что они достигли цели. Нет, я не могу позволить себе падать. — Она пыталась любить тебя. Но этот страх… он всегда стоял между вами. Моника улыбнулась, будто наслаждаясь моим молчанием, и это вогнало меня в ещё большую отчуждённость. Я не могла позволить себе признать, что всё это может быть правдой. — Потому что ты демон. Тонкая искорка боли пробежала по моему телу, но я не позволила ей разгореться. Молча, сжала губы, будто заклеив каждую из этих трещин, через которые могла бы вырваться уязвимость. — Она видела это в тебе. И пыталась заглушить страх верой. Я резко отвернулась, но она не дала мне сбежать. Не позволяла мне оставить этот разговор в прошлом. — Но ты знала. Ты чувствовала. Ты понимала, что её вера — это просто попытка закрыться. Это лицемерие. Её смех был беззлобным, но он казался мне пронзающим, и я почувствовала, как что-то в груди начинает обрывать эту хрупкую оболочку, которая меня защищала. — Тебе не нужно было её лицемерное внимание. Её слова застали меня врасплох. Как же я хотела бы быть сильной, скрыть свои чувства, но в ответ был только взгляд, метнувшийся в пол. Это не должно было касаться меня. — Тогда кто остался? — её голос стал мягким, как бы подводя меня к окончательному ответу. Я уже знала, что она скажет. — Никто? Моника мотнула головой. — Сестра. Она любила тебя. Ты знала это. И ты не хотела её терять. Внутри меня что-то сжалось, но я по-прежнему не показывала, что её слова цепляют. Я не хотела этого признавать, но всё это было правдой. Я не могла потерять её. — Поэтому ты решила вернуть её. Я почувствовала, как всё внутри меня сжимается от этого осознания. Я сделала это, и теперь мне стало жутко от собственной жестокости. Я могла это сделать. Я заставила её вернуться ко мне. — Но как? — мой голос едва пробился через этот комок в горле. Моника улыбнулась, её глаза сверкали, как ножи. — Ты разработала план. Мне стало холодно, как будто мир вокруг меня затмился. Всё, что я скрывала, теперь обнажилось. Я понимала, что это правда. — И когда он закончился? — Через четыре года. Я моргнула, не веря своим ушам. — Ч-четыре года?! Она вздохнула с лёгким сочувствием, как будто я могла бы понять это сама. — Ну а ты что думала? — её голос наполнился как бы сожалением. — Заставить кого-то разорвать дружбу ради тебя — дело небыстрое. Меня передёрнуло от её слов, но я не могла этого признать. Я должна была оставить это в прошлом. Не думать об этом. — Но… зачем? Моника широко улыбнулась, и я почувствовала, как меня охватывает ледяной страх. — Ты хотела, чтобы она снова стала зависеть от тебя. Я сделала резкий вдох, но внутри меня уже всё было разрушено. Я понимала, что это была правда. Я не могла больше скрывать от себя свои мотивы. — Это… неправильно. Это… чудовищно. — Возможно. — её голос стал ласковым, но от этого ещё более ужасным. — Но это был твой план, а не мой. Я стиснула зубы, не в силах сказать ничего в ответ. Она права. И это было ужасно. — Не смей отрицать. Ты можешь кричать, можешь злиться, можешь отрицать, сколько хочешь. Она пожала плечами. — Но это твои воспоминания. И они часть тебя. Даже самые мерзкие. Я чувствовала, как меня разрывает от всего, что я только что осознала. Я не могла скрыться от этого. Это была моя реальность. — Я могу показывать тебе воспоминания. — её голос снова стал спокойным, но с невыносимой холодностью. — Но разжёвывать выводы я больше не намерена. Я стиснула зубы, готовая выдержать. — Так что это был за план? Моника усмехнулась, щёлкнула пальцами. Мир вокруг начал меняться. Я почувствовала, как яркий свет летнего дня проник в меня. — Всё началось в начале лета, после второго класса. — она посмотрела мне в глаза. — Ты начала заботиться о сестре. — Рина, — раздался голос из кухни. — Завтрак готов! Из-за двери вышла Рина, её шаги были быстрыми, почти торопливыми. Я заглянула на кухню, где стояла Ника, немного выше, чем раньше. Она наливала чай, её движения были плавными, почти рассеянными. На столе уже стояли две тарелки с глазуньей и бутерброды с маслом и сыром, но Ника как будто не торопилась садиться за стол. Её взгляд был прикован к тому, что происходило за окном, как будто она ждал чего-то, чего я не могла понять. — Ты сама готовишь завтрак? Удивительно... — ответила Рина, не поднимая глаз. Она села за стол, на её лице — лёгкая усталость, но в глазах всё равно светилась благодарность. Ника не ответила, только слегка улыбнулась, и эта улыбка была настолько хитрой, что Рина не могла её не заметить. — Мне не сложно, — её голос был ровным, но за этой вежливостью скрывалась лёгкая угроза. Это была игра, в которую играла только Ника. Её правила знала лишь она — и только для неё они имели смысл. — Где родители? — спросила я, пытаясь отвлечься от этого напряжения. — Они работают, ушли раньше, — ответила Моника. Тон её был равнодушным, как всегда, но что-то в её глазах заставляло меня задуматься. Всё вокруг начинало казаться частью их игры. Я наблюдала за тем, как Ника ела. Каждое её движение было выверено, каждый взгляд был намеренным. Она не просто ела. Она с наслаждением наблюдала за Риной, чувствуя, как та теряет уверенность. — Давай заглянем в их комнату, — предложила Моника. Я не ответила, просто последовала за ней. Когда мы вошли в комнату Ники, я сразу почувствовала разницу. Свет был тусклым, и это создавалось не только освещением. Атмосфера в комнате была напряжённой, как будто воздух был пропитан невыраженной борьбой. Ника убиралась в комнате. Но где-то в углу не было Рины. — Рина гуляет с подругой? — спросила я, осторожно. — Всё верно, — подтвердила Моника, её голос небрежный. — Но это новая подруга. После того как они узнали, что будут учиться в одном классе. Они так начали сближаться. Но ты никогда просто не "заботилась". Всё, что ты делала, — это было твоей игрой. И эта игра скоро начнёт приносить свои плоды. Я заметила, что на стенах уже не висел прежний рисунок с семьёй. Вместо этого были картины с двумя девочками. Это были Ника и Рина. Но в этих рисунках было нечто тревожное. Они стали взрослее, более жестокими, почти как будто они отражали чуждые нам эмоции. Я подумала, что это Ника нарисовала их сама, думая, что её искусство — это зеркало её власти. — Если поставить цель вернуть любовь сестры, то нужно делать полезные вещи по дому, — мысленно прокрутила я шаги. — Готовить завтрак, убираться в комнате... Но есть один момент, который мне не нравится. Если Рина начнёт к этому привыкать, она будет использовать Нику, как прислугу. — Ты права, — сказала Моника, не то чтобы соглашаясь, а скорее подтверждая свои предположения. — Поэтому твой план потерпел изменения. Но скажи мне, ты знаешь, что такое стыд? — Конечно, — ответила я, не понимая, куда она клонит. Моника улыбнулась, её взгляд стал более спокойным, но в этом спокойствии было что-то пугающее. — Разумеется, ты знаешь, — она посмотрела на меня, её глаза невыносимо холодные. — А знаешь ли ты, как застыдить человека? Я замерла, не зная, что ответить. Моника продолжала без пауз: — Можно опозорить человека, можно заставить его чувствовать себя должником. И ты выбрала второй вариант, — она указала на меня. — Ты не стремишься унизить, ты заставляешь людей ощущать свою зависимость от тебя. И это изменяет их поведение. Я почувствовала, как моё сердце бьётся быстрее. Что-то в её словах было слишком правильным. Всё это казалось нелепым, но так ли это было? — Это и был весь план? — спросила я. Мне стало не по себе, от этого холодного расчёта, который скрывался за её словами. — Верно, — Моника улыбнулась. — Но ты добавляла к заботе и тактильные ощущения. Обнимашки, прогулки под руку... Но ты же знаешь, это было всего лишь прикрытие. — Если это был первичный план, то что было дальше? Моника посмотрела на меня с лёгкой насмешкой. — План изменился, когда ты пошла в третий класс. Помнишь наказание матери отцу? — спросила она. — Я помню. Мама хотела, чтобы отец каждый день спрашивал, как прошёл день, — ответила я. Моника кивнула, её глаза сверкнули, как два холодных драгоценных камня. — Именно, — она продолжала, её голос становился всё более лёгким, будто для неё это было очевидным. — Отец прекрасно выполнил это задание. Каждый день, он стал допрашивать Рину. Она не хотела рассказывать ему ничего, ей хотелось проводить время с подругой, а не обсуждать уроки. — А он не был заинтересован в тебе. — Моника указала на меня, —Ты была лишена его внимания. Но разве это было плохо? Мои мысли пронзило осознание: мне не было нужно его внимание. Я чувствовала себя пустой, но не сожалела. — И вот тогда ты решила изменить ситуацию, — продолжала Моника. — Ты подслушивала отчёты Рины, запоминала расписание, учителей, детали. Ты переписала всё в свой дневник. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — И это был мой план? Сделать так, чтобы отец больше не беспокоил Рину? — Разумеется, — Моника усмехнулась. — А ты ещё спрашиваешь? — Но как отец поверил, что ты всё знаешь? — я не могла понять. — Телефон и театральный кружок, — сказала Моника, её глаза блеснули. — Что? — спросила я, не понимая, в чём фокус. Моника сменила выражение лица. Её взгляд стал твёрдым, словно она уже была готова объяснить всё. — Когда тебе было восемь, ты попросила, чтобы тебя отдали в театральный кружок. Это было не просто увлечение. Ты научилась управлять своими эмоциями. Ты стала играть роли, подстраивать свои реакции. Ты была готова на всё, чтобы манипулировать. Ты стала актрисой, и всё это тебе оказалось не только в радость, но и в пользу. Мы вышли в гостиную. Свет изменился, став более тусклым. Отец сидел на диване, с рюмкой в руке. Он подпирал голову рукой, не замечая нас. Рядом стояла Ника, в школьной форме, и её взгляд был полон того же хитрого удовлетворения, которое она показывала Рине. — Чего тебе? — сказал отец, не отрываясь от алкоголя. — Можно я буду тебе рассказывать, как прошёл день у Рины? — маленькая Ника говорила монотонным, почти пустым голосом. — Чё? — отец повернул голову к Нике, его лицо не выражало никаких эмоций. — У Рины есть подруга, она очень хочет с ней много гулять, — у Ники изменилось выражение лица с равнодушного на жалостливое, почти невинное. — И как это меня колышет? — он начал наливать содержимое бутылки в рюмку, не обращая на неё внимания. — Пожалуйста, папа, — Ника прижала руки к своей груди, создавая видимость искренности. Ей и правда можно поверить — она сыграла эту роль мастерски. Я же знала, что она лжёт, потому что кто бы захотел «стелиться» перед этим ничтожеством? Но Ника явно чувствовала себя уверенно. — Не лишай её этой прекрасной возможности! Она сделала паузу, её лицо приобретало ещё более жалостливое выражение, когда она продолжила: — Также она может записаться на большее количество занятий по шахматам. Ты ведь знаешь, как она их любит? Отец задумался, на мгновение остановил руку с рюмкой, и посмотрел на Нику. Он устало покачал головой, но в его взгляде не было ни решимости, ни недовольства. — Ты думаешь, что я тебе поверю? И что ты вообще от меня хочешь? — он поставил рюмку на стол и всем телом развернулся к Нике, теперь его лицо было полно раздражения. Ника грустно улыбнулась, но я видела, что внутри неё скрывается победоносная ликующая усмешка. — Я хочу тебе рассказывать, как прошёл день у Рины. Я буду у неё всё спрашивать и рассказывать тебе. Отец не ответил сразу. Он повернулся, взял рюмку и выпил её залпом, будто пытаясь избавиться от мысли, что опять оказался в роли слабого. — А как же ваши с матерью походы в церковь? — его голос был равнодушным, он вновь был поглощён своим делом. Ника не растерялась, не давая ему возможности уйти от разговора. — Я буду немного молиться и идти домой, — она пристально посмотрела на него, её взгляд был холодным и решительным. — Без мамы. Отец вздохнул, явно поддавшись её просьбе. Он поставил рюмку на стол, тяжело опустил плечи. — Уговорила, — произнёс он, и на его лице появилась угрюмая улыбка. — Главное, чтобы мать была довольна. Ника не торопилась уходить. Она знала, что её план сработал. Это было только начало. — Вот так ты начала ему всё рассказывать, — сказала Моника, возвращая меня в реальность. — А причём тут телефон? — спросила я. — Средство передачи информации, — Моника посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. — Ты договорилась с сестрой, что она будет звонить тебе и сразу говорить количество уроков, которые у неё были. Моника пожала плечами, как бы подтверждая, что всё это было рассчитано заранее. — Для правдоподобия ты утром спрашивала Рину, какие темы они проходят по наиболее важным предметам. В церкви ты вместо молитвы продумывала монолог перед отцом, — продолжала она, не обращая внимания на мои вопросы. — А зачем всё это нужно было отцу? — я не могла понять. — Когда приходила мать, то она всегда просила его рассказать, что происходит у Рины. — Моника улыбнулась. — Матери тоже было плевать на тебя, — её слова заставили меня почувствовать странную горечь, но я не удивилась. Скорее всего, так и было. — И не только потому, что ты была в начальных классах. — Ну и как, сработал план? — я спросила, не особо веря в успех. — Да, — Моника посмотрела на отца, её взгляд стал холодным и оценивающим. — И месяца не прошло. — Так мало? — удивилась я. — Ага, — Моника взглянула на меня. — Он больше не хотел слушать тебя и стал говорить матери, что всё хорошо. Она, видимо, поняла, что её идея была плохой, и перестала его спрашивать. Рина всё равно иногда что-то рассказывала матери, поэтому она ничего не потеряла. Я задумалась. Это был не просто план, это была целая стратегия. И она сработала. Но что на самом деле случилось с Риной? — Как на это отреагировала Рина? — спросила я, но ответ уже не был для меня таким важным. — Очень даже хорошо, — Моника улыбнулась, её лицо выражало удовлетворение. — Она стала больше проводить с тобой время, — она указала на меня. — Но с подругой она не рассталась. — А мне нужно было, чтобы она не дружила с кем-то? — я начала понимать, как думала моя прежняя версия. — Вот именно, но как это осуществить? — Моника задумалась. — Может, выставить подругу в плохом свете? — Конечно! — она схватила меня за плечи. — Ты именно так и поступила! Но перед этим ты ни с кем не дружила. Моника снова погрузилась в раздумья. — Как ты это сделаешь? Я тяжело вздохнула, понимая, что Моника всё знает. Она просто ждала моего ответа. — Познакомиться с кем-то из средней школы и начать расспрашивать про подругу сестры? — она улыбнулась. — Но у тебя же никогда не было настоящей дружбы, как ты... — я перебила её, закатив глаза. — Придётся с кем-то подружиться. — Вот теперь я точно узнала Нику, — она пожала мне руку и улыбнулась. — Воспоминания действительно стали тебе полезны. Вдруг мы оказались в коридоре, но он был совершенно другим. — Поздравляю, от всей души! — Моника потрясла мою руку сильнее и хитро улыбнулась. — Теперь ты учитель в четвёртом классе! Я посмотрела на себя. Тёмно-синяя юбка-карандаш и белая рубашка снова были на мне. Я огляделась. Моё внимание привлекли две девочки рядом. Одна была блондинкой с длинным пушистым хвостом. Её школьная форма почти доставала до пола, и она сидела на скамейке, всматриваясь в тетрадь. Она была вся исписанная формулами. Она сосредоточенно стучала карандашом по листку, кусая губу. Вторая девочка стояла спиной ко всем, периодически переписывая что-то в другую тетрадь, лежавшую на подоконнике. Она была шатенкой с косой до лопаток. К ним подошла повзрослевшая Ника с распущенными волосами до плеч, которые смешно топорщились в стороны. — Да что за фигня... — блондинка резко подняла голову, раздражённо размахивая карандашом. — Как решить эту задачу?! — Я не знаю. — ответила шатенка, не отрываясь от переписывания. — Слушай, Зоя, — обратилась Ника к шатенке. — Дай списать английский. — Это не моя домашка, — ответила Зоя, кивнув на блондинку. — А Олина. — Оля, — Ника посмотрела на блондинку. — Дай списать, пожалуйста. Оля вздохнула и хлопнула ладонью по тетради с задачей. — Ладно, но взамен реши вот это. Она ткнула пальцем в страницу, покрытую запутанными уравнениями. Ника хитро улыбнулась, достала тетрадь и начала переписывать домашнее задание. — А почему я не сделала домашнее задание? — спросила я Монику, стоявшую сзади. — Потому что ты её сделала, — ответила она. Я удивлённо посмотрела на неё. — Это был твой ход. Подружиться с Олей было довольно легко, — Моника указала на блондинку. — Например, Зоя только вчера предложила ей дружбу, и теперь они лучшие подруги на все времена. Моника посмотрела на меня. — Ты всегда делала домашнюю работу, но нужно было создать повод для более близкого знакомства. Я снова повернулась к девочкам. — Всё, готово. — сказала Ника и подошла к Оле. — Так, что за задача? Оля развернула тетрадь и ткнула в неё пальцем. — Вот. Я весь вечер сидела над этим, вообще не понимаю, как решать. Ника взглянула на страницу. Она прищурилась, быстро пробежав взглядом по условиям. — У тебя ошибка в записях. — Ника развернула тетрадь к себе. — Ты не учла проекцию силы тяжести на ось движения. Оля моргнула, растерянно глядя, как Ника уверенно выводит формулы, расставляя силы и углы. — Вау… — прошептала Оля, наблюдая за её вычислениями. Через пять минут Ника закончила. — Держи. Оля схватила лист, жадно пробегая по нему взглядом. — Ч-что?.. Как так?! Я целый вечер пыталась решить, и ничего не выходило! — Обращайся, — Ника улыбнулась, забрала рюкзак и направилась ко мне. Её лицо не выражало никаких эмоций. — Виктория Андреевна, можно войти? — спросила маленькая Ника. Почему я Виктория Андреевна? Ладно, неважно. Я улыбнулась и ответила: — Конечно, заходи. — Ника улыбнулась в ответ и пошла в дверь, которая была позади меня. За ней последовали Оля, Зоя и другие дети из её класса. Я повернулась к Монике. Она стояла, скрестив руки на груди и облокотившись на стену рядом с дверью в класс. — Почему я Виктория Андреевна? — спросила я. — Потому что в церкви тебя окрестили Викторией, — Моника кивнула в мою сторону. — А твоего отца зовут Андрей, поэтому у тебя отчество – Андреевна. — Ясно, — ответила я. — А какая у меня фамилия? — этот вопрос следовало задать раньше. — Смертина. — я удивилась. У меня необычная фамилия. Я продолжила расспросы.— И вот так просто я подружилась с Олей? — спросила я. — Ну, — Моника отошла от стены. — Ты ещё автоматически подружилась с Зоей, так что теперь вы дружите втроём. — А сколько длилась эта дружба? — Три года. — ответила Моника. — Три года?! — я тяжело вздохнула, потёрла переносицу и подняла глаза. — И это всё ради того, чтобы узнать про дружбу? — Точнее, ради того, чтобы дать ложную информацию сестре о её подруге, — сказала Моника. Я должна привыкнуть к её выходкам. — Но ты также познакомилась с одноклассниками своей сестры. — Моника с улыбкой посмотрела на меня. — Один пацан особенно любил рассказывать тебе о новой подружке Рины. — И кстати, — она подошла ко мне. — интересный факт. Оля и Зоя, после четырёх месяцев знакомства стали делать вид, что дружат с тобой. Ты стала «третей лишней». — Я же поняла это? — Разумеется, — она подняла палец вверх. — но ты продолжала таскаться за ними, наблюдать за их искренней дружбой. — я пожала плечами. — Умный ход. — сказала я. А Моника продолжала. — После четвёртого класса, тебя перевели на математическое направление, а Олю и Зою на гуманитарную. — Но я не отстала от них. — я была удивлена моей настойчивостью. — Конечно, ваша фальшивая дружба продолжалась. — Моника отошла в сторону. — Но ты не учла одного, — мы снова оказались в комнате Ники. — твоя любовь к Рине, а также желание её внимания к себе становились всё больше. — я увидела Нику сидящей на левой кровати.        Она нервно кусала свои пальцы и неотрывно смотрела фотографию Рины. Глаза Ники стали более тёмными, хотя темнее некуда. Она была похожа на голодного зверя. Эта фотография…       Я постепенно вспоминаю, как делала её. У отца был старый фотоаппарат, который сразу распечатывал изображение. Я предложила Рине сфотографировать друг друга под предлогом хорошего времяпрепровождения. Она с радостью согласилась.       На следующий день, после школы, я пошла в заброшенный дом, он был больше похож на развалины, и сожгла мою фотографию, я вспомнила запах сгорающего фото. Я посмотрела на профиль Моники. Вдруг мне взбрела в голову мысль, что она не была мной из будущего. Что-то было не так. — Ты не хотела это принимать, — Моника продолжала, она повернулась ко мне. — ведь абсолютно все люди являются ничтожествами. — Моника посмотрела на меня. — И только единственная их польза в том, чтобы быть инструментами. А избранные, — Моника ткнула меня пальцем в живот. — которых выбирала только ты, могут сгодиться, как генератор внимания и любви к твоей персоне. — я опустила голову. Я была снова в своей одежде. — Почему ты так думаешь? — я спросила это будто не своим голосом. — Не я, — Моника стала серьёзной, её голос стал более низким. — а ты. В тебе не хватает духа признать, что ты любишь свою сестру. — она сильнее надавила на живот. — Она не генератор, не инструмент, она человек. Которого ты имеешь право любить. — Любовь – это слабая сторона человека. — я наконец вспомнила причину своих действий. — Но почему ты так считаешь? — Моника стала с жалостью смотреть на меня. Я присела на корточки перед ней. — Потому что я не хочу твоих грёбанных наставлений, Моника. — я взяла её за шиворот. — Ты думала, что я тебя не вспомню? — Не горячись… — Моника выставила руки вперёд. — Твоё присутствие в моей жизни, — я потрясла её. — вот моя причина! Я придумала тебя, я создатель. Я была лучше всех людей, окружавших меня, а в особенности, Моника, я была лучше тебя. — я приблизила её лицо к своему. — Так какое право ты имеешь помыкать мной?! Какого лешего ты указываешь на мои ошибки?! — Потому что, ты создала меня, с целью исправить твои ошибки! — Моника упёрлась руками в мои плечи. — Я не знала, что тебя будет заживо сжирать гордыня! — я убрала руки, встала на ноги и отвернулась. — О, Господи… — она ещё пытается исправить меня. — Я хотела помочь тебе. — Моника встала и взяла меня за рукав. — Я же твой друг, мой долг – это направить тебя на правильный путь. — я повернулась к ней и схватила её голову двумя руками. — Ты всего лишь воображаемый друг. — Моника потупила взгляд. — У тебя две функции: поддерживать меня и читать мои мысли, когда я нахожусь в окружении людей. — я сжала её голову сильнее. — Назови мне свои причины помогать мне. — Во-первых, — Моника положила руки поверх моих. — я больше, чем воображаемый друг, я твой внутренний голос. — Во-вторых, — она с лёгкостью убрала мои руки и отошла от меня. — ты поставила мне цель помогать тебе. — Моника наклонилась ко мне. — А именно, сейчас тебе нужна помощь с воспоминаниями. — Для чего ты хочешь поставить меня на правильный путь? — Я твой друг, — она улыбнулась. — а друзья обязаны сделать тебя чуть лучше. — Моника похлопала меня по плечу. — Ну хотя бы адекватного человека из тебя сделать надо. — будто предсказывая мои вопросы, она сказала. — Ты не сможешь изменить мою цель. — Почему это? — Потому, — Моника повернулась ко мне с улыбкой. — что я могу процитировать твои слова, когда ты создала меня в первом классе: «Твою цель никто более изменить не сможет». Как тебе? — Вот же тварь! — Ну, это не я говорила. — как же мне не повезло. Я не могу изменить её цель. — Тебе ещё нужны воспоминания? — Да. – появившиеся обстоятельства не изменяют мою цель — вернуть свою личность. — Отлично. — она сложила руки за спину. — Чтобы излечить твою гордыню, надо показать тебе вершину в её развитии. — я поморщилась, чуть позже я найду способ избавиться от её нравоучений. Моника подняла глаза вверх. — Для начала я скажу, что весь шестой класс ты продолжала вести фальшивую дружбу. — она продолжала как ни в чем не бывало. — Параллельно расспрашивая Рину о её подруге, а также начинать во время расспроса давать ей ложную информацию о том, какая её подруга «плохая». — Моника начала активно жестикулировать. — Твои намёки сначала были поверхностными. Но к приближению окончания учебного года, у тебя появилось достаточно опыта, чтобы завуалированно давать жирные намёки о том, что пора бы Рине перестать дружить с её подругой. — она подняла руки вверх. — А теперь, чтобы ты убедилась в том, что твоя любовь к сестре была огромной. Я покажу тебе пик развития твоей гордыни. – я не понимала в чём связь. — Так как ты не принимала свою любовь к Рине, то ты совершала иногда — Моника прокрутила рукой в воздухе. — странные вещи. — В чём они заключались? — спросила я. Она сконфузилась. — Ты иногда покусывала её пальцы. — Моника виновато улыбнулась. — Что? — как это понимать? Почему я это делала? — Я не знаю, ясно?! — воскликнула Моника. — Может быть это был такой способ проявлении любови? — Ладно… — надо было это принять. Может быть Моника права, у меня такой язык любви. — И чтобы тебе стало легче, сестра была не против. — она пожала плечами. Это было странно, но уже у меня возникли вопросы к Рине. — Хорошо, - продолжала Моника — добавлю кое-что. После окончания шестого класса, первым днём лета, ты резко бросила своих подруг и стала строить из себя обиженную девочку. Сестра, это заметив, перестала гулять со своей подругой, пытаясь узнать у тебя, что случилось. — она посмотрела на меня. — Тебя хватило на двенадцать дней. В этот день ты соврала о том, что тебя бросили подруги. После этого она сказала, что любит тебя больше всех на свете. Наверное, это была твоя лучшая роль, — Моника задумалась. — хотя нет, лучше была позже. — она хотела продолжить, но я перебила её. — Я поняла, показывай то, что хотела мне показать. — я сложила руки на груди. — Как скажешь. — в комнате, где мы стояли стало темно. — Это что, глубокая ночь? — Именно, наблюдай. — Моника кивнула в сторону спящих сестёр.        На левой кровати откинулось одеяло, с неё встала Ника, у неё торчали волосы в разные волосы. Будто почувствовав это, она пригладила из рукой. Она была одета в белую пижаму в тёмную крапинку. Ника направилась к правой постели, там спала Рина, наверное она была одета в платье – ночнушку.        Ника подошла к её кровати и начала ложится на неё. Рина это почувствовала, и улыбнувшись, пустила её, подняв одеяло. Ника берёт левую руку Рины и начинает её покусывать.        Моника посмотрела на меня с беспокойством. Я посмотрела на неё в ответ и пожала плечами, давая понять, что всё со мной нормально. Я снова повернула голову в сторону странного действия.        Ника продолжала кусать подушки пальцев своей сестры. Вдруг она прикусила указательный палец слишком сильно, и по щеке Рины покатилась слеза. — Знаешь, Ника, — тихо сказала Рина, неотрывно смотря за действием сестры. Ника продолжала кусать пальцы, одновременно смотря на сестру. — мама права, — Рина со слезами улыбнулась. — ты похожа на змею. — она кладёт правую руку на макушку Ники. — Папа тоже был прав, — продолжала Рина. Ника остановилась. — твои глаза похожи на глаза демона. — она перестала кусать пальцы и начала левую руку Рины поднимать вверх.        Всё это время Ника неотрывно смотрела на сестру. Как только кисть руки лежала напротив её рта. Ника со всей силы укусила кисть Рины. По руке раненной медленно покатилась капля крови. Рина в свою очередь оттянула волосы Ники. По её лицу было видно, что ей было очень больно. Но она не издала не звука.        Ника убирает зубы с прокушенной кисти и растирает кровь по всей руке. Рина перемещает правую руку на плечо сестры. Ника прижимает её руку к себе. — Сестрёнка, — тихо сказала Ника, попутно убирая языком кровь со своих зубов. — пожалуйста, бросай Соню. — я сразу поняла, что это подруга Рины. — Я тебе много раз говорю, что она плохая подруга. — Я знаю… — тихо и грустно отвечает Рина. — Не переживай, у тебя есть я. — Ника улыбнулась. — Я очень сильно люблю тебя и всегда буду тебя поддерживать. — она задумалась. — А ты? — Рина посмотрела на неё. — Ты же не соврала мне, что любишь меня больше всех на свете? — Ника сказала это более низким и серьёзным голосом. В глазах Рины читался ужас, но она смогла выдавить из себя улыбку. — Нет, — ответила она и прижала Нику к себе. — конечно нет. — Моника повернулась ко мне. — Следующим утром она перестала дружить с Соней. — сказала Моника. Я посмотрела на неё. — У неё больше не осталось друзей. — она тяжело вздохнула. — Пойдём на кухню.        Я просто не хотела отвечать. Мы отправились на кухню. Там, возле чёрной духовки стояла Ника в фартуке, она была в приподнятом настроении. Через некоторое время сюда зашла сестра. Она была одета в чёрную кофту с длинным рукавом и джинсы. Рина села за стол подавленной. — Я поговорила с Соней. — сказала севшим голосом Рина. — Я ей всё высказала, — она посмотрела на Нику. — мы больше не будем общаться. — Ох, понятно. — прозвенел таймер. Ника взяла кухонную перчатку и вытащила пирог. Она с улыбкой поставила его на подставку, стоящую на столе рядом с Риной. — Готово! — она с радостной улыбкой посмотрела на сестру. — Как тебе запах? — у сестры изменилось лицо, видимо она разозлилась. — Как ты можешь быть такой!.. — Рина хотела высказать недовольство, но её перебила Ника. — Представляешь, — сказала Ника и посмотрела на Рину жутким взглядом. — у мамы сегодня начался отпуск и я подумала, что это надо как-то отпраздновать. И я решила испечь мой любимый клюквенный пирог. — она начала его резать. — Сейчас остынет, и ты попробуешь кусочек. — Ника, улыбнувшись и обнажив зубы, посмотрела на Рину. — Хорошо? – сестра с грустью опустила голову. — Хорошо… - ответила Рина. — На этом всё. – сказала Моника.       Кухня стала исчезать и перед нами появилась белая ива и темнота вокруг неё. — Я показала тебе причины и результат гордыни. — Моника указала на меня. — Надеюсь ты поняла, — она обвела воздух. — что причины не оправдывают этот результат. — Почему же, я добилась внимания и любви сестры. Она стала зависима от меня. — Моника резко стала серьёзной. Я прищурила глаза. — Я передумала, — у неё глаза наполнились надеждой. — избранные мной люди не являются инструментом, — я наклонилась к Монике. — они будто пластилин. С помощью манипуляций можно из них слепить то, что тебе нужно! — Что? Нет, ты не так… - она замешкалась, выставляя перед собой руки. — Спасибо тебе, Моника, — теперь был мой черёд показывать своё настоящее лицо. — за столь полезную информацию. — Что же я наделала… — она прошептала это. Моника обхватила свою голову и наклонилась. — Ну ты не расстраивайся, — я скорчила гримасу невинности. — твоя создательница выросла и разрешает тебе проиграть. — Что? — мне понравилось видеть замешательство в её глазах. — Давай сыграем ещё раз, — я посмотрела в наполненные ужасом глаза Моники. Я прищурилась и улыбнулась, обнажив зубы. — я уверена, в этот раз ты победишь. Какой грех будем изгонять из меня в этот раз? — лицо Моники изменилось. — Гнев. – она посмотрела с вызовом на меня. — И уж поверь, в этот раз, победа будет на моей стороне. — я усмехнулась, ведь игра только началась.