Третий огонь

Это была первая ночь, когда Винсент вернулся в Лондон. В мир людей. Конец декабря. Всё в снегу, но ему не было холодно. Сначала он хотел вернуться и одеться потеплее, когда вышел на поверхность земли мира смертных… Однако Винсент быстро понял, что снег больше не имеет значения. Однако имеет значение то, что лорды-правители очень чётко дали понять, что ни одна живая человеческая душа не должна его увидеть. Особенно те, кто знают его лично. Они пояснили, что, если бы свита Сент-Джеймсского дворца не знала его в лицо — такого требования не существовало бы, однако капитана лейб-гвардии королевы знали многие. А камер-юнкера Её Величества — вообще все. Показываться на глаза тем, кто тебя знает — запрещено. Люциа́н очень тактично уведомил, что в этом случае, он убьёт всех, кто увидит Винсента. Это очень сильно усложняло задачу. Попасть во дворец незамеченным, чтобы вести расследование, очень и очень тяжело. Даже ночью. Стража дворца — это не дети из песочницы. Винсент как раз смотрел на четверых мужчин, что несли караул у ворот. Это подопечные. Бывшие… подопечные. Он знает их в лица, по именам. Даже знает, что у одного из них жена родила сразу после того, как его казнили. Через пару дней у неё срок был. Сидел сразу за густыми кустарниками роз, что сейчас не цвели. Ночь, темно, кустарники чёрные, одежда Винсента тоже тёмно-синяя. Он слышал их. Они обсуждали то, что король Джордж после гибели королевы Кэролайн во всеуслышание заявил, что во второй раз жениться не будет. Сказал, что для удовлетворения его физических потребностей у него есть любовницы, а титул королевы он более никому не даст, поскольку слишком сильно любил свою жену. Винсент не понимал этого. Король, собственно, как и королева, оба не были верны друг другу. При этом, они оба об этом знали и оба относились к этому со слишком лёгким равнодушием. У королевы Кэролайн не болела душа, когда она знала, с кем сегодня делит постель её супруг. Как и королю Джорджу было безразлично, кто этой ночью поднимется в башню его королевы. Винсенту было дурно от этого. Конечно, своё мнение по этому поводу он никому не высказывал. Тем более, не говорил этого королеве. Однако ему было вдвойне дурно от того, что он был частью этой игры. Втройне дурно из-за того, что ему об этом в утвердительной форме сказали лорды-правители. В то время, как Винсент не говорил этого никому. Ни отцу, ни брату. Считал это своим личным унижением. И больше всего масла в его собственный внутренний огонь подливало то, что он мог отказаться. Всякий раз мог. Это не было принуждением или приказом. Но она просила его. Действительно очень просила. Винсент не мог отказать ей. В итоге чувствовал от себя же самого и окружения, в котором жил, дурноту в четвёртой степени. И не понимал, как такой, как он, может вообще хоть что-то хоть для кого-то сделать? Как он может отомстить за смерть королевы Англии, если не может разобраться даже со своими чувствами? Как ему проникнуть во дворец, чтобы слушать какие-то диалоги и искать какие-то улики, если его никто не должен видеть и слышать? Если прошло уже больше трёх с половиной месяцев после гибели королевы. Улики если и были, то они уже уничтожены. А убийца может быть где угодно. Буквально где угодно. Даже в Америке или Японии. Камер-юнкер вслух выдохнул, будто ему было больно это делать, опустил голову и смотрел себе под ноги. Розы жалили его руки. Острые, длинные, заледеневшие шипы. Винсент лёг на холодную декабрьскую почву прямо под кустарником, смотрел в ночное зимнее небо и слушал разговоры стражей. До самого, чёртового, рассвета… Затем, когда караул сменялся, он незамеченным покинул пределы двора Сент-Джеймсского дворца, вернулся к порталу в Лондоне и через мгновение оказался внутри одноэтажного строения на территории Грейвенхёрста. — Ненавижу это ебучую жизнь, — бормотание. Шёл в трактир. Домой ему не хотелось. Собирался пить до тех пор, пока в мире людей не наступят сумерки, а затем, считал своим долгом вернуться, и в этот раз потратить ночь на поиски, а не на самобичевание. На результат проделанной работы, а не скулёж. На месть, которой он горел, а не на чистосердечное непонимание, как такой неудачник, как Винсент, смог добиться такого положения при дворе, какое он имел. На исполнение своего долга, который искренне считал своим долгом. Верил в это. Больше, чем в самого себя. Потому что в себя он вообще никогда не верил. Трактир встретил его запахом горелого дерева, горячего хлеба и пролитого алкоголя. Внутри было тепло, гулко, но Винсенту это ничуть не мешало. Он прошёл к самому дальнему углу, куда свет ламп почти не дотягивался, и сел, словно хотел раствориться в полумраке. Эль принесли быстро, и он, не дожидаясь, пока пена осядет, сделал большой глоток. Горечь напитка обожгла язык, будто подтверждала, что он жив. Что у него всё ещё есть тело, которое можно травить, и горло, которое можно жечь. Он поставил бокал на стол и, подперев голову рукой, долго смотрел на колеблющуюся пену, словно в ней можно было разглядеть ответы на вопросы, которые мучили его уже четвёртый месяц подряд. Слова в голове не складывались в чёткие фразы. Он не мог себе признаться… не мог прямо назвать вещи так, как они есть. Любое точное определение казалось плетью, которой он хлестанёт себя до крови. И всё же образы возвращались. В её покоях было всегда слишком душно. Слишком тихо. И всегда — слишком лично. Она знала, чего хочет, и брала это, не позволяя ему сомневаться. И он — позволял. Он не мог отказать. Но каждый раз, выходя от неё, он чувствовал себя так, будто на его лице отпечаталось что-то чужое, не его. Будто в его груди поселилась тень. Сейчас, спустя месяцы, это ощущение было не слабее, а сильнее. Оно распухло в нём, как нарыв. Он не мог даже мысленно произнести, с кем разделял постель — язык внутри черепа будто сворачивался от этой мысли, отказывался поворачиваться в нужное слово. Он заменял фразы пустотой, умолчаниями. «С ней…», «там…» И всё. Этого хватало, чтобы изнутри его выворачивало. Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Горечь эля перекрывала горечь воспоминаний лишь на мгновение. — Почему я?.. Винсент тысячи раз спрашивал об этом самого себя и столько же раз душил этот вопрос, не давая на него ответа. Потому что ответа не было. Или ответ был слишком прост, чтобы его произнести. Она выбирала его. Просила. И он… соглашался. Всегда. Он — позволял быть собой лишь наполовину. Другую половину забирала она. И теперь это чувство было тяжелее, чем сталь на его плечах. — Зачем я гоняю это по кругу?.. — чуть слышно. Он не знал, что для него хуже — то, что он не мог отказаться, или то, что ему вообще пришлось оказаться втянутым в эту игру. «Игра». Он даже здесь, в голове, не мог назвать это иначе. Ни любовью. Ни даже желанием. Только этим словом — как насмешкой. Он понимал, что король знал. Что многие знали об этом. Что двор гудел шёпотом. Особенно громкий этот шёпот был среди служанок королевы. Никто ничего не говорил вслух. Но это не убавляло тяжести. Наоборот — только добавляло грязи. Ему хотелось, чтобы об этом не знал никто. Чтобы это не существовало вообще. Чтобы можно было стереть годы памяти. Он снова сделал глоток, но кружка почти опустела. Позвал жестом трактирщика, не глядя на него. — Я не имею права на эту память, — бесшумно. — И не имею права на это отвращение к самому себе. Потому что каждый раз я соглашался. Она не приказывала. Она просила. А я… я не отказал. Я никогда не отказывал. Это моё согласие. Моё решение. И мой позор. Он прикрыл глаза. Ему казалось, что вот-вот, и его попросту вырвет. Не от выпитого, а от собственных мыслей. И всё же, несмотря на этот рой грязи, внутри оставалась одна вещь, твёрдая, как лёд. Он знал: у этого есть конец. Конец — там, где он найдёт того, кто убил её. Тогда он сможет забыть о ней навсегда. Он не думал о том, любил ли он её или нет. Не смел трогать эти слова. Он не разрешал себе разбирать, кем именно она для него была. Это слишком опасно. Но он точно знал: её убийство не должно остаться безнаказанным. Кто бы ни стоял за этим — он его найдёт. Вторая кружка появилась перед ним. Винсент сделал глоток жадно, словно хотел утопить в себе прежние мысли. — Как искать? — наконец задал себе вопрос прямо. Три месяца прошло. Может быть, убийца уже на другом конце света. Может быть, он сам сидит в этом трактире. Может быть, он вообще умер. Не так, как Винсент. А насовсем. Но искать нужно. — Я солдат. Я офицер. Я капитан лейб-гвардии Её Величества. Я обязан. Иначе всё это — пустое. И моя жизнь, и моя смерть, и этот чёртов контракт, и всё, что было до него. Он думал о караульных у ворот. О том, что они до сих пор стоят, как он учил. Держат мушкеты правильно. Говорят тихо, но видят всё. Его подопечные… бывшие подопечные. Живые. Они продолжают служить, а он… он прячется в тени кустов, как вор. И всё же именно он — должен найти убийцу. Никто другой. Ни король, ни министры, ни парламент, ни сыщики. Только он. Потому что больше никто не понесёт этот крест. Никто не будет искать там, где все уверены: убийцу они уже наказали. Он задумался. Вспомнил слова офицера Цин Яня: «Не лги. Здесь чувствуют ложь». Винсент горько усмехнулся. Себе он солгал столько раз, что перестал различать, где правда. Но в одном не было лжи: он доведёт это дело до конца. Винсент пил и чувствовал, как внутри тянется тонкая нитка — не к теплу, не к покою, а к боли. Но именно эта нитка удерживала его от окончательного провала. Месть. Только она и есть. Только она способна оправдать его существование. — Иначе — я просто тень. Просто ошибка. Просто… никто. Он сжал кулак на столе так сильно, что костяшки побелели. — Найду, — прошептал он в полумраке. — Найду тебя, чёрт побери. Хоть в Америке, хоть в Китае, хоть в аду. И снова приложился к кружке, чтобы заглушить собственный голос. С течением времени трактир стал полон низких голосов, густого дыма, а запах эля будто усилился из-за того, что на полу смешался с горячей смолой от факелов в железных держаках. Винсент пересел за другой стол, но тоже за дальний. Пересел, потому что ему было критически необходимо видеть дверь, и окна. Локоть на столе, бокал наполовину пуст, взгляд отрешённый. В такие минуты он напоминал статую: сжатые губы, тень от скулы, ни одного лишнего движения. К нему никто обычно не подсаживался. При смертной жизни. Солдаты знали — Винсент не любил компании. Даже среди демонов его холод отталкивал. Но сегодня всё было иначе. Он заметил тень лишь краем глаза: высокая фигура, шаги неслышны, словно пол сам смирялся под его поступью. Сначала мелькнул серебристый ободок украшенной пряжки на плаще, потом чужая ладонь мягко легла на спинку соседнего стула. — Свободно? — голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, но при этом подчеркнуто вежливый. Винсент не шевельнулся. Только боковым взглядом отметил бледно-серые глаза, тёмные волосы, спадавшие на плечи, и печать рода, тонко выбитую на вороте камзола. Неизвестный. Но явно не простой легионер — от слишком выверенного поклона и почти придворной сдержанности это чувствовалось. — Садись, — коротко бросил Винсент. Незнакомец улыбнулся уголком губ и присел. Сделал это неторопливо, как будто имел право на эту паузу. Он жестом позвал трактирщика, заказал ещё вина и не стал мешать молчанию. Минуты тянулись. Винсент пил, опёршись щекой о ладонь. Незнакомец не навязывался, просто сидел рядом, слегка повернувшись к нему плечом, словно признавал его главным в разговоре. — Говорят, ты сражаешься лучше, чем пьёшь, — тихо заметил демон, когда бокалы поставили на стол. Винсент медленно поднял глаза. — Кто говорит? — Те, кто видел. А я пока только слышал. Ни вызова, ни наглости. Просто мягкий интерес. — Слухам верить не стоит, — отрезал. — Иногда верят не слухам, а тем, кто их приносит. Фраза прозвучала двусмысленно. Словно намёк. Незнакомец пригубил вино и едва заметно наклонился вперёд. Движение было слишком тонким, чтобы назвать его настойчивым, но достаточно явным, чтобы ощутить: дистанцию сокращают. Винсент медленно отставил бокал. Это невольно напомнило ему ту неприятную встречу недельной давности. — Что тебе нужно? — Только компания, — демон поднял ладони, как бы показывая: «я без оружия». — . . . — Удивительно скучно пить в одиночку. Особенно, когда рядом сидит тот, кто вызывает больше интереса, чем весь этот зал. Слово «интерес» в этом случае прозвучало иначе. Глубже. Не по́шло. Однако Винсент всё равно нахмурился, хоть и молчал. Незнакомец позволил себе усмешку. — Здесь всё иначе, чем у людей. Ты ведь не хуже меня знаешь: никого не волнует, с кем ты ляжешь в постель. Мужчина это или женщина. Или оба сразу. Винсент чуть скривил губы. Почему каждый здесь считает своим долгом объяснять это ему? — Напоминаешь мне правила? — Напоминаю, что у тебя развязаны руки, — ответ прозвучал спокойно, почти ласково. — Это не правило. Это привилегия. — . . . — Ты свободен в том, в чём, возможно, раньше был скован. Он говорил ровным тоном, будто объяснял очевидное. Но взгляд его задерживался дольше, чем того требовала обычная беседа. Он словно изучал лицо Винсента, привычку опускать ресницы, то, как пальцы иногда касались края бокала. — Это Бэйкер стрит два два один бэ? — Нет. Это ривер маун… — Ошибся адресом, — наконец подытожил. — Я? Или ты? — Ты. Демон слегка склонил голову. Понял, что это было. Однако решил оставить разговор в том русле, которое ему было нужно. В котором он был заинтересован, хоть ему и отказали. — Возможно. Но знаешь, в таких ошибках нет ничего непоправимого. Он не сделал попытки коснуться его. Не сделал ни одного грубого движения. Только сидел рядом, слегка повернувшись, и голосом, и каждым мягким жестом давал понять: «Мне интересен именно ты». Винсент закрыл глаза на миг, будто прогонял раздражение. Внутри поднималась старая привычная усталость — та, что приходила вместе с памятью о мире людей, о верности клятве и чёткой линии дозволенного. Здесь, в этих залах, клятвы не имели цены. Здесь можно было всё. И ему уже не впервые напоминали об этом. — Ты зря тратишь время, — холодно, открывая глаза. — А если я готов тратить? — парировал очень мягко. Не играл с ним в первенство. В который раз в его голосе не было давления. Только спокойная уверенность и лёгкая улыбка. Винсент чуть откинулся на спинку стула, выпрямился. — Я не ищу таких знакомств. — Их редко ищут, — вроде как возразил, и всё равно слишком мягко. — Они сами находят тебя. Я. Тебя нашёл я. Незнакомец снова сделал паузу, позволив словам осесть, и едва заметно повёл пальцем по краю бокала. Этот жест был слишком лёгким, слишком изящным, чтобы не быть намеренным. — Если когда-нибудь захочешь… — тихо. — Я буду рядом. Не как навязчивый собеседник, а как тот, кто умеет хранить молчание. Он поднялся почти бесшумно. Наклонился чуть ближе, но не коснулся, лишь позволил дыханию на секунду дотронуться до щеки Винсента. — Хорошего вечера, капитан, — негромко. Почти приятно. И отошёл, растворяясь в полумраке таверны. Винсент остался один. Бокал был всё ещё полон, но пить не хотелось. Слова, сказанные почти шёпотом, словно остались висеть в воздухе. Напоминание — здесь всё можно. Даже то, что раньше было немыслимо. Он сжал пальцы в кулак на столе и медленно разжал. Сделал вдох. Вино оставалось терпким, горьким, но теперь в нём чудилось ещё что-то иное — привкус чужих слов. Спустя какое-то время размышлений, Винсент снова упёрся взглядом в бокал с элем. — Ну не лезет, блядь, — спокойно. Лишь поднимаясь на ноги. Он вышел на улицу, где пахло углём, смолой и мокрым камнем. Ночь в Грейвенхёрсте демонов была иной, чем в Лондоне: тяжелее, гуще, словно сама тьма здесь имела вес. Вдалеке гудели кузницы, от башен тянулся красноватый отсвет, а воздух был сухим, будто выжженным. Винсент остановился под аркой, сжал пальцы на холодном камне стены. Не хотел признавать, но внутри всё ещё звенел чужой голос. «Ты свободен. Здесь всё можно». Слова были просты, но от них что-то дрогнуло в груди. Словно чёткая грань, которую он всю жизнь охранял, вдруг стала зыбкой. Он — капитан, офицер, привыкший к приказу королевы, дисциплине, к чётким правилам. С малых лет в его мире говорили о долге и чести, о том, что позволено мужчине и что никогда не позволено. Он держал эти правила даже тогда, когда кровь заливала поле боя. Даже когда смех других солдат звучал за полотном его шатра. А теперь — здесь. Здесь это не грех. Не слабость. Не стыд. Он прикусил губу. Губы дрогнули — едва заметно. Он ненавидел, когда мысли шли туда, куда Винсент не должен был их пускать. Но в мире демонов ему уже не впервые говорили о свободе, которая не имела ни стен, ни границ. О свободе, что была одновременно искушением и проклятием. Винсент закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо того демона: серые глаза, спокойная улыбка, не резкая, не торопливая. Ни капли грубости. Только уверенность и то особое умение «давать пространство» и при этом занимать его полностью. Не требовать, а предлагать. Словно он говорил не про себя — а про сам закон этого мира. Ты можешь. Никто не осудит. В груди стало тесно, будто что-то тяжёлое давило изнутри. И Винсент знал — это не от вина. Это от слов, которые он не хотел принимать, но которые уже пустили корни. Он сжал кулак и ударил им о стену. Камень глухо откликнулся. — Чёрт, — выдох. Слово сорвалось само, глухо и без силы. Он посмотрел на свои пальцы. На костяшках осталась белая пыль. И эта мелочь, этот каменный след был реальнее, чем всё, что крутилось у него в голове. Он привык держать мир так же прочно, как держит оружие. Но здесь… здесь мир пытался держать его. Он сделал несколько шагов, но остановился. Тёмное небо над ним было прорезано такими же башнями. Где-то смеялись демоны, где-то шипел кузнечный мех, где-то стук копыт отдавался эхом. Живой, свободный город. Город, где правила были другими. Он поймал себя на мысли, что боится. Не того, что его осудят — на это плевать. Всегда было плевать. А того, что однажды он перестанет сам себя осуждать. Что примет этот порядок вещей. Что позволить себе то, что всегда было запретным, покажется естественным. — А если так? — пронеслось в голове, но вырвалось вслух. Винсент резко втянул воздух, будто отгонял мысль. Но отогнать не вышло. Внутри уже поселилась тень: если все вокруг говорят, что можно… если все живут так… то сколько времени пройдёт, прежде чем он и сам шагнёт туда, куда не хотел? Он не заметил, как пальцы снова коснулись стены. Как дыхание стало тяжёлым. — Здесь можно всё, — тихо повторил он чужие слова. И сам же оттолкнулся от камня, будто эта мысль могла сжечь его. Он пошёл прочь быстрым шагом, будто спасаясь от чего-то невидимого. Но он знал — не убежит. Не убежит, потому что бежал сам от себя. А от себя… не убежишь. Ночь в Великобритании мира демонов была вязкой, как смола. Винсент брёл улицами, не зная, куда себя деть. Каменные мостовые пахли гарью и холодом, от домов тянуло специями и перегаром. Везде смех, разговоры, звон бокалов, а внутри у него — тишина, такая, что звенело в ушах. Каждый шаг отдавался чем-то лишним. Казалось, город наблюдает. Не конкретные глаза — сама его плоть: башни, переулки, вывески, окна с огнём. Всё будто знало, что он думает, и молча предлагало: Согнись. Позволь. Сделай. — Бо-оже, блядь… До чего я докатился?.. Он останавливался несколько раз — под фонарями, у мостов, возле лавок, где в свете яркой, красной луны торговали жареным мясом. Вдыхал пряные запахи и вдруг ловил себя на том, что смотрит на плечи мужчин, проходящих мимо. Не на женщин — именно на мужчин. И это било по голове, как удар. Он отворачивался, стискивал зубы, едва не проклинал себя. «— Ты капитан. Ты офицер. Ты знаешь, что можно, а что нельзя. Ты жил так всю жизнь». Но вместе с тем внутри звучал и другой голос: «— А здесь это неважно. Здесь всё можно. Здесь нет твоих правил». И этот голос был громче. Потому что он был прав. Винсент прошёл ещё квартал, свернул в тёмный переулок. Оперся спиной о стену и зажал лицо ладонями. Ему казалось, что воздух сам давит на грудь. Он хотел выругаться, но язык не поворачивался. Он вспоминал королеву. То, как ненавидел собственное отражение после каждой её просьбы. Как чувствовал себя грязным. И теперь — то же чувство. Снова грязь. Только теперь он понимал, что вины вокруг нет. Она вся внутри него. «—Ты боишься, что это станет твоим выбором. Не её. Не чужим. Твоим». — Нет. Это другое, дурья ты башка. Там — я не хотел. А здесь я хочу. Это другое желание. Кому он это?.. Пёс его знает. Он резко оттолкнулся от стены. Снова пошёл. И понял, что ноги сами несут его туда, откуда он не так давно ушёл. К трактиру. Ему казалось, что дорога длинная, но он почти не помнил пути. В голове билось только одно: если не сейчас, то никогда. Да, у Винсента Ваэля с детства не было проблем с решительностью или решимостью. Он из тех мужчин, кто не колеблется, если уже решил. А он решил. Когда он распахнул дверь, его обдало теплом и шумом. Снова запах жареного мяса, снова дым от факелов, снова перегар, снова сотни голосов. Зал был полон до предела: демоны пили, смеялись, спорили, целовались прямо за столами. Мужчины. Мужчины целовались прямо за столами. — Какой пиздец… — тяжко. …а взгляд искал. Атмосфера была гулкой, густой, почти осязаемой. И где-то среди этого — он. Тот самый демон. Сидел за дальним столом, в полутени, чуть откинувшись на спинку скамьи. Его улыбка была лёгкой, почти ленивой. Он разговаривал с кем-то, но глаза — глаза были направлены на Винсента с того самого мгновения, как тот вошёл. И Винсент понял: тот не знал, вернётся он или не вернётся, но увидел его сразу же, едва стоило ему появиться. Сердце билось в груди, будто он снова стоял на линии фронта. Но это был не бой. Это было хуже. Он чувствовал себя безоружным. Он сделал шаг. Потом ещё. Шум трактира будто стихал — не потому, что все замолкли, а потому, что внутри Винсента больше не было ничего, кроме этого пути. Демон приподнял бровь, когда он подошёл ближе. Ничего не сказал. Только чуть сдвинулся, освобождая место рядом. Но Винсент не сел. — Это моя замена на текущий день? — Нет. Это мой солдат. — Ты служишь в легионах? — Да. — Цин Яня знаешь? — Да. — Он мой командующий. — Хороший юноша. Тебе повезло с командиром. — А тебе с партнёром на ночь. Мужчина не успел ничего ответить, как в одно мгновение Винсент наклонился. Его губы нашли чужие резко, жёстко, так, словно этот поцелуй был не признанием, а вызовом самому себе. В зале ничего не изменилось, только ахнул юноша, который сидел рядом с этим мужчиной. Гул не поднялся сильнее. И Винсент слышал это. Он чувствовал только тепло чужих губ, вкус эля на них, крепкие пальцы на своём запястье — демон ответил без тени сомнения, притянул его ближе за шею, уверенно, так, будто ждал этого давно. И именно это — эта уверенность — что-то сломала в нём окончательно. Да простят его все британские епископы … С другой стороны, Винсент был прекрасно осведомлён о том, что в Англии в целом, и непосредственно в Лондоне существует достаточно большое количество «Домов Молли». Особенно в Лондоне. Внутренний переключатель, наконец, щёлкнул вниз. На миг он позволил себе забыть всё. Лондон, долг, королеву, вину. Всё. Был только этот поцелуй. Горький, крепкий, как вино, и такой, от которого хотелось упасть в бездну. Он отстранился первым. Резко. Словно обжёгся. Вдохнул — воздух был горячим, тяжёлым. Смотрел на демона сверху вниз, а в его глазах отражалась целая буря. — Ненавижу, — хрипло, почти шёпотом. Не демону. Себе. Тот улыбнулся чуть шире, склонил голову набок. — Нет. Ты просто живой. — Да нет. Я, как раз, мёртвый. Я просто не трахался уже четыре месяца, а тут ты. Идём. Винсент взял его за руку и решительно потянул на себя. При этом не забыл посмотреть в глаза юноше, что сидел рядом с этим мужчиной. — Я потом верну. — Не торопись. Я спросил всё, что хотел. — Тогда до завтра не увидишь. — Хоть до послезавтра. Винсент усмехнулся. Стало значительно легче. Он будто впервые в жизни смог вдохнуть полной грудью, когда всё время до этого мог делать это лишь на половину. Он впервые сделал то, что никогда бы не позволил себе в прежней жизни. И назад дороги уже не было. Он её просто не рассматривал.