Под кожей

      Фойе башни Wayne Enterprises тянется вверх, как пустой храм. Ни шума, ни суеты — только стекло, холодный мрамор и мягкое шуршание кожи под подошвами. Пространство здесь заглушает все: шаги, мысли, даже уверенность. Тотальное ощущение нахождения под микроскопом. Но, возможно, обеспечить безопасность в подобном месте возможно только подобным образом?       Кларк действительно не в состоянии понять почему некоторым требуется держать все под контролем даже, если это делается в благих намерениях, то всегда можно найти другой более мягкий и не менее эффективный способ.       Тем не менее, порой даже одно слово или незначительный на первый взгляд жест способен изменить устоявшуюся систему, а значит у него есть шанс заставить мысли о том что можно иначе появиться хотя бы у Брюса Уэйна. Не факт, что его догадка подтвердится. Вот только внутри чутье аж зудит.       Ему приходится включить свою способность не слышать других, те тысячи постоянно кричащих: ‘Супермен!’ в ситуациях, когда его помощь даже не требуется.       Эгоистичное желание отключиться от всего мира. Настолько же эгоистичное насколько и здравое, потому что иначе бы просто сошел с ума.       Он останавливается у стойки, глуша вокруг все остальные голоса, а поэтому едва ли не дергается, когда из-за колонны появляется мужчина в идеально выглаженном костюме. Секретарь, ассистент, или, может, кто-то из личной охраны — взгляд ровный, отточенный до автоматизма.       — Мистер Кент?       Краткий кивок вместо приветствия и они двигаются с места. У Кларка появляется возможность оценить величие здания и то насколько дышит свободой это место на самом деле.       Они идут с невысоким мужчиной в идеально черном костюме рядом, но на его фоне Кларк кажется каким-то слишком огромным. Не то, чтобы подобное было чем-то новым, но ощущать себя настолько выше и шире в стенах компании Брюса Уэйна — странно. Казалось все должно быть иначе, указывать на место любого входящего в здания без слов. Однако у Уэйна, очевидно, не было и намеков на замашки Лекса Лютора. Уж тот любил и персонал подбирать так, чтобы казаться на их фоне невероятным.       Невероятным идиотом, — мысленно добавляет про себя Кларк, идя к лифту вдоль стеклянных стен, где отражения казались более живыми, чем сами прохожие.       Лифт поднимается бесшумно, словно в этот момент не существует ни времени, ни города за окном. Только ощущение — чего-то близкого, предстоящего. В животе щекочет тревога едва уловимо, словно несколько осторожных взмахов крыльев насекомых.       Ни о каких бабочках речи идти не может. Разумеется, нет. Просто лёгкое беспокойство, свойственное любому живому существу перед неизвестностью. И не более.       Когда раздается звон лифта, оповещающий о прибытии на нужный этаж, то Кларк шагает первым. У него не возникло потребности спрашивать куда идти. Пространство словно само принялось направлять вдоль коридора с идеально выкрашенными в цвет графита стенами, устремляющимися ввысь. Панорамные окна на высоте двадцатого этажа могли бы вызвать головокружение, но, к счастью, Кларк был привыкшим и более высокому расстоянию от земли.       Короткий вдох-выдох и следом стук кулака по двери в кабинет, рядом с которым висит табличка ‘Генеральный директор’. Его тут же окутывает темное дерево, графитовые стены, приглушенный свет. Кабинет был не большим, но буквально таким каким себе его и представлял Кларк, опираясь на рассказы Лойс.       Взгляд тут же упирается в широкоплечую мужскую фигуру в темном костюме. Брюс Уэйн стоит у окна, боком к двери, с рукой в кармане и чашкой в другой. Он не оборачивается к гостю. Только тонкая линия плеч застывает в напряжении. Как будто прислушивается к самому себе. Всего несколько секунд.       И в то мгновение, когда он оборачивается медленно, точно, будто бы не был удивлен видеть кого-то вместо Лойс, а только ждал. Ровно в эту секунду у Кларка внутри что-то опускается вниз, сбивается с привычного ритма.       Не мысль. Ощущение, будто его резко ослепили или вытянули весь воздух. Уэйн в простом, тёмно-коричневом, почти бесформенном костюме. Рубашка расстёгнута на пуговицу выше нормы. Взъерошенные, отросшие будто влажные волосы — как после ночи без сна или слишком раннего душа. Лицо бледное, словно вырезанное из камня, с тенями под глазами, с губами, которые кажутся чересчур мягкими для кого-то, кто, по слухам, ведет бизнес подобно боевым действиям. Его внешний вид ярко контрастирует с той идеальной картинкой, которую Кларк видел в нескольких последних статьях, датированных прошлым месяцем.       Что-то явно не так.       Но дело даже не столько в том, как выглядит Брюс Уэйн.       А в том, какой он.       Стоило ему обратить свое внимание на вошедшего, как воздух стал ощутимо плотнее. Тело реагирует не словом, а импульсом — жарким, внезапным, неудобно живым. Как будто перед Кларком не просто человек, а опасность, спрятанную в утонченность, бесконечную, пульсирующую тишину. В нём нет мужественности напоказ или напускного пафоса. Но взгляд Брюса тёмный, замедленный, будто выныривает издалека и встречается со взглядом Кларка, и в этом взгляде что-то... интимное. Или слишком проникающее.       И Кларк зависает. На полсекунды дольше, чем позволительно. Глубже, чем стоило.       Брюс опускает взгляд к собственной полупустой чашке. Небрежный жест, как щелчок, возвращает пространство на место.       — Мистер Кент, — голос низкий, глухой. Как если бы его отрывали от чего-то внутреннего, и он неохотно возвращался в разговор. — Чем обязан вашему присутствию?       — Простите…       — Прощаю, — холодный краткий ответ. Он заставляет Кларка неловко опустить взгляд на собственные ботинки, кажущиеся жутко яркими на фоне мрачного кабинета.       — Я понимаю… обычно вы даете интервью мисс Лейн, но…       Брюс не дает ему договорить свое скомканное объяснение.       — Благодарю, что приехали. Надеюсь, Готем не показался вам слишком... откровенным.       Кларк медленно кивает, собирая себя по частям.       — Он честный. Даже когда молчит.       Брюс чуть усмехается лишь краем губ, но не глазами. Они сохраняют равнодушие, несмотря на то, что меняется даже интервьюер. Кажется, даже смена изначального плана не способна выбить почву из-под его ног. Незначительная деталь, подозрительно совпадающая с Бэтменом.       И Кларк снова чувствует всем своим нутром этот странный наклон, будто в комнате что-то двинулось. Точнее кто-то.       Интервью должно начаться. Он знал это, был ограничен по времени. Но все, что он сейчас чувствует — тягота к мужчине напротив. Как неозвученный вопрос превращается в желание. Как предчувствие, потребность разглядеть его до основания.       Стеклянная дверь только сейчас закрывается с некой мягкостью, почти бесшумно, и тишина кабинета окутывает их с новой плотностью.       Брюс жестом указывает на кресло напротив стола, оставаясь стоять. Прислоняется бедром к краю стола, оставляя между собой и Кларком едва различимую дистанцию — чуть ближе, чем вежливо, но не настолько, чтобы это можно было назвать нарушением личных границ. Он действует так, словно проверял, сколько воздуха останется между ними, насколько близко подойти можно.       Лойс никогда не отмечала ничего подобного в своих рассказах об интервью. Но может Брюса просто не интересует кто-то подобный ей?       Кларк трясет головой, отгоняя ненужные мысли, а после достает кожаный блокнот. Открывает на странице, где едва осталось хоть что-то не зачеркнутым. Но смотрит не на записи, а на Брюса Уэйна. И чувствует: кожа стала чуть чувствительнее, будто к нему прикасались, хотя никто не двигался.       — Ваша компания в этом году увеличила финансирование социальных инициатив, — начинает ровным, чуть ниже обычного голосом Кларк, — в особенности в районах, которые условно считают ‘неподконтрольными’. А также вы стали все чаще вкладываться в восстановление зданий, которые, не побоюсь этого слова, многие бы назвали ‘обреченными’. Это... альтруизм? Или вас привлекает архитектура… или идея спасения?       Пауза. Тишина в кабинете становится напряженной, а воздух между ними ощущается кожей Кларка заряженным, чего быть попросту не должно. Брюс Уэйн не является угрозой.       Так ведь?       Брюс вскидывает бровь, угол его рта едва вздрагивает, как будто от неожиданного удовольствия.       — Понимание страха или же как вы выразились ‘идея спасения’— не то, чем я занимаюсь. В Готеме многие боятся выйти на улицы не только вечером, но и днем. Страх проник даже в бетонные трещины.       Он наклоняется ближе к Кенту, но в действии нет угрозы. Просто теперь расстояние между ними на мгновение кажется неприличным.       — Я просто пытаюсь построить что-то устойчивое. Даже если это держится на предчувствии, что все развалится.       Голос хриплый, замедленный. И Кларк улавливает: он говорит правду. Или то, что старается выдать за правду.       Игра начинается.       Он отмечает движение: Брюс ведет пальцами по краю стола, будто нащупывая ритм, а Кларк вдруг осознает, что следит за этим движением слишком внимательно. Почти голодно.       Уэйн наклоняется еще ближе.       — Устойчивость не всегда зависит от фундамента. Иногда — от того, кто стоит в тени. Кто держит здание, когда все думают, что оно пустое. — Слова аккуратны, однако при этом честные.       Взгляд Брюса, наконец, устремляется на Кларка. И в этом взгляде не ответ, а вызов.       — А вы, Кент, — тихо произносит, едва шевеля губами, — часто видите то, чего нет?       Кларк выдыхает.       — Зависит от того, кто смотрит. И как долго.       На следующие несколько громких ударов сердца Кента в кабинете воцаряется тишина. Вовсе не от неловкости, а, скорее, в качестве паузы перед касанием или ударом.       И вдруг Брюс отстраняется от лица Кларка, отходит от стола и в несколько медленных шагов отходит к панорамному окну, не оборачиваясь. В стекле отражается его удлинённый, размытый, почти прозрачный силуэт, отвести взгляд от которого у Кларка не получается.       — Этот город, — голос Уэйна стелется по кабинету, — требует слишком много. Иногда даже от тех, кто не просил. Кто не выбирал быть частью его системы.       Он оборачивается и вновь ловит Кларка взглядом, но на этот раз в выражении его лица что-то меняется. И от этого у Кента поднимается жар в груди, учащается дыхание, а в позвоночнике появляется напряжение. Брюс, похоже, чувствует то же — но у него всё под кожей. Слишком глубоко, чтобы вырваться наружу, но достаточно близко, чтобы бросать тень.       Кларк опоминается, берет ручку и принимается делать вид, будто записывает. Надеется на то, что после сможет восстановить диалог по памяти.       — Вы часто работаете по ночам, мистер Уэйн?       На лице собеседника появляется неспешная усталая улыбка одними уголками губ. Будто приоткрой он рот и испытает физическую боль.       — А вы, мистер Кент разве спите?       Снова молчание. Снова что-то между ними происходит неосязаемое. И это было не интервью, а притяжение. Неизвестная обоим игра или предчувствие, что в следующем слове кто-то сорвется с края.       Равномерное почти метрономное гудение систем кондиционирования, где-то в стенах становится единственным на что может отвлечься Кларк. Вот только знание, что в таких зданиях все продумано до последнего винта — даже температура воздуха, все равно оказалось не способно спасти от пожара под кожей.       Брюс еще несколько минут гипнотизирует туманный пейзаж за окном взглядом, а после возвращается на прежнее место рядом с Кларком. Он становится рядом, не касаясь, но как-то так, что Кларк чувствует его. Мистер Уэйн не смотрит, не двигает, а просто находится рядом. И этого оказывается достаточно, чтобы выбить Кента из равновесия.       Он снова наклоняется над блокнотом,стараясь заглушить ровный стук сердца Брюса рядом. Каждый удар повторяется через определенное медленное сердцебиение, будто каждое сокращение — тоже часть маски. И это смущает куда сильнее, чем если бы он ощущал волнение.       Собственное сердце до странного реагирует иначе: чуть быстрее, горячее, словно тело способно понять раньше разума.       Кларк поднимает глаза, и Брюс, наконец, поворачивается к нему. Они снова слишком близко, но без давления. С тем особенным типом близости, который будто говорит: я стою рядом не потому что должен, а потому что ты дал повод.       — Вы хотите задать еще один вопрос, — четко произносит. — Я вижу. Даже не поднимая головы.       Сухость во рту начинает ощущаться сильнее, а язык, кажется, даже язык становится чуть толще.       — Не думаю, что он войдет в статью, — хрипловато отвечает Кларк, — но да.       Брюс чуть склоняет голову. В его глазах ничего не меняется — ни удивления, ни иронии. Но было… присутствие. Тяжелое, густое.       — Тогда задавайте.       Он ловко создает иллюзию подчинения, но по-настоящему управляет тем, что происходит в стенах кабинета.       Кларк ощущает это на физическом уровне: будто в нём что-то сместили. Он, Супермен, человек, способный слышать движение кометы — сейчас не мог предсказать, что будет дальше. И именно это заводило.       — Вы чувствуете, когда на вас смотрят? — голос тихий, почти интимный.       Глаза Брюса сужаются.       — Зависит от того, кто смотрит.       Только сейчас становится заметно, что костюм сидит на нём небрежно, как с чужого плеча, но сам он будто прирос к полу. — А если этот кто-то... — Кларк останавливается и поднимает взгляд резко. — Если этот человек пытается вас прочесть?       Брюс сокращает расстояние между ними еще на полшага. В нос ударяет запах ветра, пепла и кожи, того естественного аромата присущего каждому отдельному существу. Уэйну не нужно трогать его, потому что внутри Кларка и без того отзывается все от кончиков пальцев до самой макушки.       — Значит, ему суждено оказаться прочитанным первым.       На вокзале ему казалось, что он придет на интервью с целью раскрывать, распутывать и расставлять ловушки. Но на самом деле ловили его самого.       И в действиях Брюса не было ни намека на флирт. Он наблюдает терпеливо, целенаправленно, спокойно позволяя Кларку разогнаться настолько, чтобы тот в итоге сам не замечает, как оказывается слишком близко.       Кент слегка отодвигается на стуле, упираясь копчиком в спинку, однако движение запоздалое. Все уже происходит.       Брюс обходит стол по касательной, прежде чем садится в кожаное офисное кресло — медленно, как будто завершая шахматную партию.       — Хотите воды? — спрашивает он, и в голове появляется неожиданная мягкость, почти будничная. Однако за этим невозможно замаскировать очевидное: игра не окончена.       Брюс наливает воду в высокий стакан, не дожидаясь ответа — просто знает, что Кларку сейчас нужно что-то в руках. Что-то, за что можно зацепиться, когда ноги чуть подкашиваются не от страха.       Когда он протягивает стакан, то их пальцы не соприкасаются, и именно это делает момент невыносимым.       — Лоис Лейн, кстати, задавала похожие вопросы, — произносит Брюс, словно между прочим. — Только гораздо жестче, точнее. У неё хватало дерзости задавать настоящие вопросы с самого начала.       Глоток воды с трудом проходит по глотке. Ледяная вода едва помогает остыть изнутри.       — Прямолинейность переоценена. Вы не задумывались о том, что иногда лучше подойти с другой стороны?       Брюс смотрит на него долгим, бесстыдно медленным взглядом от глаз до губ, опускаясь к той части галстука, скрывающейся за поверхностью стола.       — Думаю у вас есть эта предрасположенность, идти окольными путями вместо одного прямого вопроса, ответ на который расставит все на места.       Сердце Кларка сжимается, причиняя резкую боль. Такую, словно прикасаешься к криптониту и быстро-быстро убираешься от района с камнем подальше. Чувства к Брюсу Уэйну не должны быть такими.       Их разговор перестает быть безобидным обменом реплик с целью вытащить суть другого наружу. Они осознают одновременно.       Кларк опускает холодный стеклянный стакан на стол, не сводя с него взгляда. Слова почему-то застревают в горле. И больше нет слов, которые звучали бы правдиво, не выдав желания, не выдав того, как тело уже предательски отзывалось на каждый сдвиг Брюса — как на прикосновение.       — Знаете, — продолжает Брюс, перегибаясь через стол, но не отводя взгляда, — вы чертовски симпатичный. Даже слишком. Для журналиста подобное... сбивает ожидания.       Кларк склоняет голову вбок. Ему уже приходится сдерживать улыбку, хоть кривая, почти уязвимая.       — Недооценивать других довольно глупо, а порой и опасно.       Брюс усмехается почти одобрительно.       — Опасность — это то, что делает человека интересным. Но вы не опасны. Вы... откровенны.       Кларк подается вперед, ведясь на уловку. И теперь расстояние между ними меньше допустимого. Глаза в глаза. А дыхание одного оставляет горячий след на коже другого. Пульс Кента выходит из-под контроля, отзываясь в горле. Ладони будто поцарапаны изнутри желанием дотронуться. Он мог бы схватить его за воротник, притянуть, сорвать это спокойствие.       Успокойся. Так реагировать (не)нормально.       Но он ничего не сделает. Никто из них. Они застревают в этом неозвученным намерении подобно насекомым, застрявшим в банке с медом.       Брюс подается вперед:       — Вы все еще думаете, что пришли взять интервью? — губы едва ли не касаются мочки уха.       И Кларк не знает, что ответить, потому что сейчас все его желание сводиться к попытке заглушить мысли в голове. Руки сжимаются на коленях. И только в голове на повторе: еще немного — и мы переступим.       Они слишком близко.       Это уже невозможно расценивать намеком или легким флиртом, который можно списать на усталость или рабочее напряжение. Это на грани. Между двумя телами, между двумя взглядами, между тем, что допустимо, и тем, что хочется.       Нутро напрягается от волнения за собственную тайну личности. Сжимается в точку, вибрирующую и падающую сигнал что вот-вот и все может разрушиться.       Дыхание Кларка становится тяжелее, жар медленно поднимается от живота вверх, расползается по коже, заполняет его изнутри.       А Брюс напротив стена жара, мраморная и молчаливая, но пульсирующая. Он почти не двигается, но в этом почти все: взгляд, которым он изучает каждое движение Кларка, легкое напряжение в губах, будто он что-то сдерживает, или наоборот готовится выдать.       — Не думал, что интервью может быть таким, — хрипло выдыхает Кларк. Он чуть склоняется вперед, словно невольно. — Острым.       — Все зависит от тем, — тихо, почти интимно отвечает Брюс все также на ухо. — И от того, насколько близко вы готовы подойти.       Слова падают между ними, как искры.       Кларк протягивает руку — на секунду, на вдох, не касаясь, но уже почти там. Линия между их телами вибрирует от желания. В комнате стоит запах кожи, воды и чего-то древесного, смешивающегося с желанием. Брюс неподвижен, но напряжение в его теле Кларк ощущает всем существом. Уэйн явно ждет развязки.       Еще одно мгновение и все могло бы измениться.       Громкий, резкий стук в дверь ощущается резкому пробуждению посередине сна.       — Мистер Уэйн? — голос за дверью официален и бездушен. — У нас срочное совещание. Вас уже ждут.       Тишина взрывается, а напряжение между мужчинами разом сжимается в грудной клетке.       Кларк резко отстраняется. Протягивает руку к лицу, поправляя очки дрожащими пальцами — не потому что они сползли, а чтобы сделать что-то. Что-то, что вернет контроль хоть на секунду.       Брюс смотрит на него, а после в уголке губ появляется та самая усмешка — едва заметная, ленивая, издевательски спокойная. Как у хищника, который знает, что может подождать.       — Жаль. А ведь вы только начали приближаться к настоящим вопросам, — сказал он медленно. — И к настоящему себе.       Кларк замирает от понимания: Брюс знает или как минимум догадывается. Он сжимает челюсть, медленно кивая.       — Думаю, интервью на сегодня... закончено, — тихо произносит он. — Но я бы хотел продолжить. Завтра или позже. Чтобы... все-таки написать статью.       Брюс щурится, будто взвешивая, выбирая, что ответить — честно или красиво.       — В другой день, — произносит наконец. — Но не в компании, — и встает из-за стола, оставляя после себя тишину и аромат чего-то недосказанного.       Кларк выходит минутой позже, не оглядываясь, но с уверенностью: это лишь начало.